Помоги проекту - поделись книгой:
Я прошел метров сто и увидел еще две пары игуан. Каждый самец сидел на большом валуне, а у его ног примостилась самка. Самцов разделяло метров тридцать. По-видимому, они занимали столь заметные позиции, чтобы таким образом утвердить свою территорию. Это доказали и дальнейшие наблюдения. Кроме того, я установил, что самец и самка живут в тесном содружестве, хотя большей частью занимают отдельные, но находящиеся по соседству норы. Впрочем, иногда они живут вместе.
Я сел неподалеку на камень, и супружеская чета вскоре привыкла к моему присутствию. Самец прекратил свои угрозы, снова улегся на брюхо, положив когтистые лапы перед мордой, а самка мирно заснула в своей норе. Время шло, игуаны не двигались. Только самец иногда бросал на меня сонный взгляд и вновь замирал в позе отдыхающего сфинкса.
Я между тем перевернул все камни поблизости и собрал жуков, пауков и улиток, которых мне удалось обнаружить. Вскоре все камни были осмотрены, и я уже собрался было идти дальше, как вдруг самка игуаны проявила признаки жизни. Она не спеша залезла под один из редких здесь кактусов и отыскала упавший с него круглый лист. С видом гурмана она обнюхала сочную зеленую тарелку, затем с остервенением впилась зубами в колючее лакомство и с явным удовольствием съела не меньше половины. Десертом ей послужил валявшийся на земле плод опунции. Она схватила его зубами и проглотила, не разжевывая. При этом большой плод немного смялся, и из него выпало несколько спелых семян. Сразу же подскочили два вездесущих пересмешника и подобрали их. Самка поискала еще плодов, но, как ни шарила по земле жадными глазами, ничего не нашла. Мне вдруг пришла в голову мысль, что неплохо бы ее покормить. Я сорвал плод и бросил самке. И тут случилось то, на что я даже не смел надеяться: самка, не испугавшись моего движения, кинулась к продолжавшему катиться по земле плоду, тщательно ощупала его мясистым языком, повернула лапой, чтобы удобнее было ухватиться за него зубами, и наконец проглотила. Оба пересмешника были тут как тут. Я сорвал еще один плод и снова бросил самке. На сей раз самец также увидел плод и спустился со своего наблюдательного поста. Я продолжал кормить игуан, и очень скоро они прониклись ко мне полным доверием. Под конец они уже смотрели на меня выжидающе, даже просительно, и я не мог отказать им, хотя пальцы мои были совершенно исколоты. Игуаны наперегонки кидались за подачкой, но не ссорились и не пытались вырвать кусок друг у друга.
Возня привлекла внимание соседа, и он захотел принять в ней участие, но хозяин территории не пожелал видеть его у себя. Он раскрыл пасть, качнул головой и угрожающе, медленными шагами, двинулся на непрошеного гостя. Выставляя переднюю лапу, он одновременно резко вскидывал морду к небу. Затем он несколько раз кивнул головой, пружиня на слегка согнутых ногах. Пришелец, однако, не испугался, а ответил тем же. Его жест разозлил хозяина территории, и тот бросился на дерзкого соседа. Борясь, друзоголовы, в отличие от морских игуан, пускали в ход зубы, хотя и у них, по-видимому, действовали определенные ограничительные инстинкты: голову они щадили и старались ухватить зубами складку кожи на боку. При этом дерущиеся топтались вокруг друг друга, и каждый стремился раздуться как можно больше, чтобы натянулась кожа на боках и противнику было труднее вонзить в нее зубы. Но в конце концов владельцу территории все же удалось схватить нарушителя границ. Он сильно потряс его, и тот, вырвавшись, поспешно покинул поле боя.
Отвлеченный от еды, самец решил поухаживать за своей подругой. Вежливо кивая головой, он несколько раз прошелся около нее на выпрямленных ногах. Но самка явно не была настроена на лирический лад. Она подняла морду вверх, широко раскрыла пасть и застыла в этом положении, всем своим видом выражая нежелание перейти к более близкому общению. Чтобы утешить самца, я бросил ему особенно красивый желтый плод опунции, и так мы развлекались еще некоторое время. Игуаны вели себя в точности как животные в зоопарке, разве что не выпрашивали корм.
В 1960 году я с моим другом Хайнцем Сильманом нанес повторный визит наземным игуанам Нарборо. Одного самца, показавшегося нам совсем ручным, я даже кормил из рук кусками кактуса. Сильман заснял эту картину.
Я рискнул сам попробовать плоды кактуса. Сочные, с освежающей кислинкой, они были усеяны маленькими шипами, доставлявшими весьма неприятные ощущения. Но игуан они, по-видимому, ничуть не беспокоили. Плоды с длиннющими колючками они поглощали с явным удовольствием. Правда, прежде чем положить в пасть, они катали их передними лапами по земле, но колючек от этого не становилось меньше. Меня заинтересовало, не защищены ли животные каким-либо образом от колючек, и я на прощание поднял самку и заглянул ей в рот. В нёбе торчали два огромных шипа кактуса, а язык был усажен маленькими колючками от плода, но игуане это, очевидно, ничуть не мешало.
Как правило, друзоголовы употребляют растительную пищу, хотя на островах Ла-Плаза я имел случай убедиться в том, что и мясные блюда им тоже по вкусу: на моих глазах они уничтожили остатки вареных крабов. В неволе они охотно едят мучных червей.
К сожалению, мне вскоре пришлось прервать наблюдения. Меня утешала только мысль, что я смогу их продолжить на Ла-Плазе и Баррингтоне. На Баррингтоне обитает особый вид наземной игуаны Conolophus pallidus, лишенный красно-коричневых пятен на боках. Животные эти светлее, в их окраске больше желтизны. Прочие игуаны принадлежат к виду Conolophus subcristatus, хотя у меня создалось впечатление, что и среди них есть подвидовые различия. Так, игуаны Нарборо явно отличаются от своих сородичей с Индефатигебля.
Наземные игуаны встречаются теперь редко. На Джемсе, где, по словам Дарвина, обитало такое множество игуан, что на взрытой ими земле трудно было найти место для палатки, сейчас их нет совсем. В 1903 году экспедиция Калифорнийской Академии наук обнаружила лишь несколько скелетов игуан. Животных уничтожили одичавшие свиньи. А на острове Сэймуре, который Уильям Биб назвал раем для игуан, ибо находил их под каждым кактусом, мне удалось в 1954 году отыскать только окостеневший труп животного, погибшего от пули: во время войны Сэймур был превращен в военную базу. На Индефатигебле наземная игуана — крупное пресмыкающееся с желтой шкурой, испещренной красно-коричневыми пятнами, — сохранилась в северных районах. Небольшая популяция есть в Академической бухте, но здесь животные имеют значительно меньшие размеры, оливково-коричневую окраску и очень походят на игуан с южного острова Ла-Плаза. Есть основания предполагать, что они отсюда были завезены на Индефатигебль. Кроме того, процветающие популяции игуан населяют Нарборо и Альбемарль. На Баррингтоне много взрослых животных, но совсем нет детенышей. Козы начисто свели здесь траву, лишив таким образом потомство наземных игуан корма и прикрытия от канюка. И наконец, известное количество игуан водится на южном острове Ла-Плаза.
Эта популяция особенно примечательна. Крошечный островок — 1000 метров в длину и 200 в самом широком месте, — очевидно, обособился от Индефатигебля недавно. Их разделяет только канал шириной 400 метров, но живущие на нем игуаны резко отличаются от обитателей Индефатигебля: они гораздо меньше и темнее. На Ла-Плазе игуан немного. Остров пустынен, лишь на одной трети его территории растут кактусы. Здесь и обитают игуаны в количестве нескольких сот экземпляров, не больше. Может быть, именно потому они столь сильно отличаются от своих крупных красивого желтого цвета сородичей с Индефатигебля, что в маленькой популяции наследственные изменения укореняются быстрее. Так, на крохотной прибрежной скале Фаральони водятся руинные ящерицы с черно-голубой спинкой и голубым брюшком, а в 200 метрах от нее, на Капри, живут стенные ящерицы с зелено-коричневой спинкой и белый брюшком.
К вечеру мы поднялись уже выше 1000 метров над уровнем моря. Клочья тумана призрачных очертаний суетливо толклись вокруг нас, и воздух (19,5°) казался нам чуть ли не холодным. Дальше склон поднимался под углом 45°. На голой неприветливой лаве бедно зеленели редкие островки растительности. В одном из таких оазисов мы наконец остановились.
Ночью температура упала до 17° и снова распространилась неприятная сырость. В три часа утра я проснулся от холода и увидел, как из норы под камнем вылезли две толстые крысы. Серо-коричневые, с большими мясистыми ушами, они были чуть меньше нашего пасюка. Перед норой обе по очереди сели на задние лапки, затем обнюхали воздух и огляделись вокруг круглыми темными глазками. С любопытством посматривая на меня, они бегали вокруг, время от времени срывая по стебельку, и, грациозно опускаясь на задние лапки, в обе передние брали стебелек и грызли колос. В тишине я ясно различал шорох — он напоминал звук, производимый рашпилем. Стоило мне шевельнуться, как крысы моментально исчезали, но вскоре появлялись снова. В наше время галапагосская крыса тоже стала редким животным. Отдельные подвиды ее известны на Индефатигебле, Баррингтоне, Чатаме, Джемсе и Нарборо, но их практически вытеснили завезенные из-за океана домашние мыши и крысы. Мы встречали галапагосскую крысу только на Нарборо и Баррингтоне. Ее истребление по многим причинам заслуживает сожаления и прежде всего потому, что она принадлежит к числу немногих аборигенов Галапагосов среди наземных млекопитающих. Кроме этого вида крыс (Oryzomys), здесь встречается один вид летучей мыши (Lasiurus) и один вид грызуна типа хомяка. Последнего обнаружил на Индефатигебле в совиных дуплах Курио, а описал только в 1965 году под названием Megalomys curioi Нитхаммер. Разновидности этого грызуна были распространены на Малых Антильских островах, но к 1850 году их истребили. Галапагосская крыса великолепно укладывается в биологическую структуру островов: она не представляет собой угрозы для существования других видов животных и растительности. Напротив, завезенные крысы серьезно нарушают сложившееся биологическое равновесие. Они пожирают яйца ящериц и, кроме того, быстро размножаясь, во многих районах угрожают первоначальной флоре. На маленьком необитаемом островке Дункан живет сейчас так много домашних крыс, что вряд ли найдется хоть один куст акации, с которого они не ободрали бы чуть ли не всю кору.
В бедности острова килехвостами, а это сразу бросается в глаза, повинны крысы. Крысы также бич Индефатигебля. Зато на Сэймуре кишмя кишат мыши, завезенные сюда во время войны. В 1954 году, будучи на этом острове, я заметил, что на некоторых участках земля вся усеяна норами. Голодные зверюшки бесстрашно бегали средь бела дня и не щадили ни одной травинки. Галапагосская крыса не смогла выдержать конкуренции домашних крыс и мышей. На тех островах, куда завозили нашу крысу, их коренная обитательница, куда более безвредная для людей и животных, рано или поздно отступала. Будем надеяться, что Нарборо избегнет этих неизменных спутников человека!
В компании забавных галапагосских крыс последние часы ночи пролетели очень быстро. Когда рассвело, я к удивлению своему увидел, что мой полиэтиленовый плащ стал подобен ситу. Меня утешила только мысль, что и крысам не поздоровилось — они наверняка получили расстройство желудка. Встав, мы первым делом принялись искать на себе клещей. Назойливые существа атаковали нас ночью и десятками впились в кожу. Обычно они паразитируют на игуанах, но и мы, видимо, пришлись им по вкусу: отныне эти мучители не переставали нам докучать.
Мы вновь начали карабкаться по крутому склону, не имевшему, казалось, конца. Багаж наш заметно убыл — припасы успели поиссякнуть, на исходе была и вода. Несмотря на тщательную экономию, ее оставалось не более четырех литров, и это немного беспокоило нас. Хватит ли воды? Мы еще не достигли даже кратера вулкана, а следовало подумать и о долгом обратном пути до мыса Эспиноза, места стоянки нашего катера. Что, если озеро в кратере вулкана содержит воду, непригодную для питья? Но в таких случаях лучше всего отогнать неприятные мысли. Все будет в порядке, сказали мы себе, воду найдем непременно, а на худой конец есть еще кактусы.
На лавовом склоне, на высоте 1250 метров, я поймал несколько ящериц тропидурус, которые грелись на теплых от солнца камнях. Нигде прежде на островах я не встречал так высоко ящериц этого вида. Под нами, метров на двести ниже, формировались облака, и постепенно белая пелена заслонила от нас море. Мы, однако, продолжали взбираться вверх под палящими лучами солнца. Подъем стал менее крутым, но наше продвижение сильно затрудняли густые кусты карликовой скалезии. Мы прорубали себе путь при помощи мачете и каждым ударом выбивали из лишайников и коры тучи пыли. Оттого что воздух застаивался в кустах высотой в человеческий рост, было невыносимо душно, и в довершение всех бед мы не видели, куда идем. К обеду у всех появилась уверенность, что мы заблудились. В изнеможении наши люди остановились на отдых, а Карл Ангермайер и я продолжали поиски кратера. Удача сопутствовала нам: уже через десять минут мы вышли из кустов и вступили на ровную, поросшую низкой травой площадку. До кратера оставалось меньше 100 метров. Почва состояла из тонкого пепла, и глубокие трещины предостерегающе тянулись к краю кратера. Осторожно приблизившись, мы заглянули внутрь. Перед нами открылось чарующее зрелище. Стена пепла почти вертикально опускалась под нашими ногами вниз. Мы стояли на высоте 1500 метров, а на 700 метров ниже, посреди кратера, сверкало сине-зеленое, как отшлифованный изумруд, большое озеро. Облака отбрасывали на его поверхность редкие рваные тени. Из озера выступал невысокий вулкан, и в его кратере приютилось маленькое озерцо. Крутые щебенчатые склоны вулкана покрывала скудная растительность. На севере и западе они смыкались с отвесными стенками исполинского кратера, а на юге и на востоке спускались к очень приметной террасе, лежащей на высоте 400 метров над уровнем моря. Она, очевидно, возникла в результате обвала стенки кратера. Внутренние склоны кратера были живописно усеяны многочисленными вулканами, из которых к озеру скатывались красные и черные потоки лавы. Они покрывали свыше четверти поверхности озера — всю его южную часть. С того места, где я стоял, и до противоположной стенки кратера было не менее семи километров, диаметр озера составлял около трех километров. В колоссальной воронке вулкана без труда уместился бы большой город. Мы долго молча стояли пред этим свидетельством могущества подземных сил, пока на нас не сошло отрезвление: воды оставалось несколько литров, вся надежда была на озеро, но сойти к нему здесь представлялось практически невозможным. Призвав остальных, мы посовещались. В конце концов было решено идти вдоль края кратера до восточного склона, где имелась растительность, и там попытаться спуститься. Воды должно хватить ровно на день. Однако прежде следовало хорошо отдохнуть, и, сделав это, мы снова пустились в путь. По-прежнему приходилось рубить тропу при помощи мачете. Здесь это было особенно трудно: всякого рода вьющиеся растения превратили кусты карликовой скалезии в одну плотную массу. Смола липла к рукам и одежде; от пыли, которую мы все время вздымали, еще больше хотелось пить. Вокруг порхали мириады маленьких бабочек, белых с красными крапинками, часто попадались наземные игуаны, но мы слишком устали, чтобы обращать на них внимание. Игуаны даже вызывали у нас раздражение — мы без конца проваливались в их норы, рискуя сломать себе ногу.
Эта ночь тянулась мучительно долго. По лесу расползся туман, со всех веток капало, нас донимали клещи, было холодно, — температура упала до 15°. Голода мы не испытывали, но сильно страдали от жажды, и каждого преследовала навязчивая мысль: не соленая ли вода в озере. Ночью мы встали и попытались стрясти влагу с дерева в брезент, но вода оказалась горькой как желчь. Утром следующего дня наша небольшая группа подошла к месту предполагаемого спуска на восточном склоне вулкана. В огромном котле еще бродили туманы, и в ожидании, пока солнце разгонит их клочья, мы присели на край кратера.
По высохшему руслу ручья, круто уходившему вглубь, мы добрались до зарослей скалезии. Они, к сожалению, вывели нас к скале. Рискуя, мы спустились с нее. Отсюда вниз шел почти отвесный скудно поросший щебенчатый спуск. На цереус, каким-то чудом попавший сюда, мы набросились как голодная саранча: ломали его колючие побеги, очищали их от кожуры и ели солоноватую мякоть, как если бы это была нежнейшая дыня. Недалеко от озера мы снова натолкнулись на неожиданное препятствие — крутую стену высотой, наверное, 50 метров. Спускаться с нее было довольно опасно, ибо камни отрывались от малейшего прикосновения, но в конце концов мы все же достигли щебенчатого склона, круто ниспадавшего к озеру. Оно теперь было полностью открыто нашим взорам. Мы увидели росший на берегу камыш и нескольких уток, ловивших рыбу в полосе прибоя у берега. Свежий ветер будоражил воду.
Последние 100 метров мы бежали бегом. С ходу, прямо в одежде, кинулись в зеленоватую воду и пили, пили, не обращая внимания на запах и привкус сероводорода. Главное — вода не была соленой. Мы вели себя как утки, выпущенные в пруд после долгого плена в клетке. А на берегу тем временем уже разожгли костер и поставили чайник. Усталости как не бывало! Но вот найти место для ночлега оказалось делом нелегким: мы не смогли отыскать на крутом откосе ни одной ровной площадки. Каждому пришлось вырыть ступеньку, и сделать это было непросто из-за сыпучести склона. Я выбрал себе куст, соорудил под ним из камыша уютное гнездышко, лег на спину и принялся любоваться стенками кратера, озаренными пламенем заката. На юге через край гигантского котла вулкана перевалила белая дымка тумана. Она медленно сползла по каменным ступеням и вдруг спорхнула к озеру, растворившись близ самой поверхности воды. Ближе к ночи дымки залетали в кратер все чаще, и в конце концов вдоль его южной стенки образовался как бы гигантский водопад. Зрелище, не имеющее себе равного!
Ночью почувствовал себя плохо Карл Ангермайер, а утром слегли с острым расстройством желудка оба наших проводника-эквадорца. Оказала свое действие вода, содержавшая немало серы. Остальные тоже испытывали недомогание.
После обильного завтрака мы отправились на разведку. Я шел берегом озера, уровень которого, по-видимому, со временем понизился. Двумя метрами выше современного я обнаружил куртину сухого камыша и белые отложения, очевидно соединений серы. Они означали высоту прежнего стояния уровня. Вода в озере была очень теплая — у самого берега 30°, чуть дальше — 26°. Причину этого я отыскал вскоре: из расселин среди прибрежных камней текла горячая вода температурой около 40°. Она кишела водяными жуками и личинками стрекоз. К моему удивлению, среди них плавали маленькие рыбки, и доктор Боумэн сумел поймать одну. Каким образом попали они сюда? Скорее всего, их занесли утки. Известно ведь, что в оперении подстреленных уток не раз находили мальков. Они любят прятаться в перьях сидящих птиц, и те, взлетая, нередко уносят их с собой.
Берега озера кишели ящерицами тропидурус, и я с большим рвением занялся охотой. Часто попадались наземные игуаны, и одного малютку, который спрятался слишком легкомысленно, мне удалось вытащить из его убежища. Он неистово кусался, но затем покорился судьбе. Сейчас он сидит в большом террариуме перед моим письменным столом и, стоит мне пошевелиться, начинает скрестись о стекло в знак того, что хочет есть. Он совсем ручной, взбирается мне на руку и берет корм с ладони. К моей великой радости, я поймал еще у озера толстую коричневую змею с двойным рядом белых пятен на спине.
К полудню стало очень жарко. Я натянул над моим ложем вместо тента одеяло и, искупавшись, улегся в его тени. Лениво текли часы, в ровной неподвижной поверхности озера отражались стенки кратера и маленький вулкан. Его северо-западная сторона была намного выше юго-восточной. Этого нельзя объяснить односторонней эрозией, ибо отложения пепла кольцом окружали вулкан. Правда, на юге они были тоньше, чем на северо-западе. По-видимому, вулканические выбросы с самого начала легли неравномерно, быть может из-за ветра в момент извержения. Такая необычная конфигурация, замеченная еще Дарвином, наблюдается на многих вулканах Галапагосов.
В озере резвились уточки, прелестные коричневые существа с хорошенькими круглыми головками и красивыми плоскими клювами. Их серо-голубой цвет подчеркивали у самцов красные пятна по обеим сторонам основания клюва. Щеки и у самок и у самцов были белые. Птицы очень напоминали багамскую утку и принадлежали к тому же роду, однако вид этот для Галапагосов эндемичный. Периодически самцы и самки сходились для токования. Небольшая группа самцов исполняла перед самками брачный танец. Сначала птицы медленно плыли по озеру, словно бы приходя в надлежащее настроение. Время от времени они взлетали и отряхивались, после чего в большинстве случаев делали очень странное движение. Селезень внезапно поднимал хвост и клал его на втянутую в туловище голову. Это выглядело так, как если бы кто-то сжал его спереди и сзади. Во время этой процедуры укорачивания и увеличения — так назвал ее Конрад Лоренц, ведущий наблюдения над родственными видами, — селезни тихо выговаривали «и-их, и-их, и-их», — звуки, напоминавшие стрекотание усачей. Это еще не было ухаживанием за определенной самкой — селезни просто показывали себя собравшимся дамам. Последние делали выбор. Вскоре я понял, что каждая заранее присмотрела себе самца. Она держалась поблизости от своего избранника и глядела только на него. Так как он, по-видимому, ей нравился, она начинала по-своему, очень женственно, ухаживать за ним. Повернувшись к будущему партнеру, она грозила через плечо другому самцу, тихо, но настойчиво произнося на высокой ноте: «Ке-ке-ке-ке!» Так она натравливала своего милого на товарищей. Он должен был показать, на что способен!
Она добилась-таки того, что селезень угрожающе поплыл на самца, с которым до этого был в наилучших отношениях. Она достигла своей цели: жених впал в раздражение против своих родичей и отделился от них. Вскоре я увидел, как нежная пара, плывя рядышком, дружно направилась к камышам, причем утка продолжала натравливать селезня. Затем она взглянула на него и выпила глоток воды, он же с вежливым поклоном последовал ее примеру. Пригубливание — дружественное приветствие у уток. Мы же сопровождаем его словами «ваше здоровье» и сдвигаем бокалы.
Мы провели в кратере еще полтора дня, наблюдая галапагосских крыс, наземных игуан, ящериц и змей. Змеи встречались самой различной раскраски, среди них были и полосатые и с двумя рядами квадратных пятен на спине.
Руди Фрейнд и Карл Ангермайер построили из пустых канистр плот и поплыли на нем к маленькому вулкану. Вскоре они достигли цели, и в бинокль мы видели, как, стоя на краю кратера, они машут нам руками. Приключение чуть было не окончилось трагически: на обратном пути пустые канистры частично наполнились водой и плот едва не затонул.
Озерная вода оказалась непригодной для длительного употребления — слишком много в ней было серы — и наутро третьего дня мы снялись с лагеря. Несколько часов трудного пути — и вот уже край кратера. Последний раз полюбовались мы прекрасным озером и маленьким островом-вулканом, распрощались с местом, которое по красоте, пожалуй, не имеет себе равного во всем архипелаге, и поспешили вниз, к берегу моря.
Восточный склон вулкана Нарборо был еще пустыннее, чем северный. Скорым шагом пересекали мы безжизненные поля лавы. Чуть медленнее продвигались по участкам, где лава застыла в виде лепешек или форм, подобных перекрученному канату. Приходилось соблюдать осторожность: под лавой оставались большие внезапно обрушивавшиеся под ногами пустоты, которые возникли по той причине, что под застывшим верхним слоем лава продолжала течь к морю, как течет кровь по артериям. Образовались туннели, которые тянутся порой на много сот метров. На Индефатигебле я открыл туннель, имевший 5 метров в ширину, 8 — в высоту и не меньше 1000 метров в длину! К счастью, мы ни разу не провалились глубоко, но видели лавовые мосты над пещерами высотой несколько метров. В одной такой пещере мы отдыхали, наслаждаясь ее прохладой. В углу я нашел мышиное гнездо, построенное из разорванных на нити колючек кактуса. Это был единственный признак жизни на всем пустынном склоне.
Многое еще ждет исследователя в пещерах и туннелях, прорезающих горы Галапагосских островов. Вода, просачивающаяся сверху, скапливается здесь в подземные ручьи и лужи. Иногда они выступают на поверхность в глубоких расселинах. На Индефатигебле в одной из них я обнаружил посреди пустыни пресноводное озерцо, а в нем — рыбок и креветок. Когда я брел по воде, взглянуть на меня приплыл белый с огромной пастью бычок-элеотрис, но тут же исчез за выступом скалы.
Последний участок пути по склону вулкана был особенно трудным. Землетрясение разбило лаву на острые камни и в беспорядке расшвыряло их по всему склону. Мы без конца падали на сыпучей гальке, она впивалась в обувь, и вторая пара ботинок — первая разорвалась на восхождении — превратилась в клочья. Но перед нами уже маячил зеленый кант мангровых, за ним в синей бухте покачивался катер, и это зрелище придавало нам силы.
К вечеру мы снова услышали рев морских львов, а заходом солнца любовались с борта катера. Вершина вулкана была словно объята пламенем. Теперь мы знали, что скрывается в его кратере, какие живые существа обитают на узких желтых полосках растительности.
И уж конечно, я не скоро забуду, как кормил коричневого братца морской игуаны.
Недавно я получил интересную весточку с Галапагосских островов. Американец Франк Масланд и поселенец Мигуэль Кастро сообщили, что в кратере вулкана Нарборо не стало озера. Оно испарилось, а почва вулкана разогрелась настолько, что на нее нельзя ступить ногой. Повсюду поднимаются серные пары, часто слышится продолжительный подземный гул. По-видимому, следует ожидать нового извержения.
Среди фрегатов и олушей
Словно редкостные цветы орхидеи сверкали среди голых ветвей бульнезии красные горловые мешки самцов фрегатов. Почти каждое из низкорослых деревьев с белой корой, широким кругом опоясывавших крутые склоны вулкана в бухте Дарвина на острове Тауэр, щеголяло этим диковинным украшением. В ветвях деревьев, помимо фрегатов, гнездилось несчетное множество неугомонных красноногих олушей, без конца ссорившихся из-за строительного материала для гнезд. Одни прилетали с веточками в клюве, другие улетали на рыбную ловлю. Горячее солнце, повисшее в синеве неба, освещало эту снующую пестроту, а в бездонной выси величественно парило несколько фрегатов. Казалось, они столь же далеки от земли, как и пухлые редкие облака, застывшие недвижно в вышине. Я сидел в окружении птиц на юго-восточном склоне погрузившегося в воду кратера. Подо мной скала высотой не менее 30 метров крутой стеной обрывалась в море. В многочисленных нишах и на выступах скалы сидели пестрые ласточкохвостые чайки. Фаэтоны то и дело покидали насиженное место на камнях и стремительно мчались по прямой через бухту. Далеко внизу, там, где волны плескались вокруг огромных утесов, лениво разлеглись морские львы.
На почтительном расстоянии от скалистого берега стояла на якоре «Ксарифа». Уподобясь изящной игрушке, она грациозно покачивалась на изумрудно-зеленой воде. На олушей она действовала словно магнит. Они сидели на ее реях и перилах, мешая нашим людям грузить в шлюпку плавательные принадлежности.
С моего места я мог видеть всю бухту. Она имела форму почти правильного круга диаметром около полутора километров. На юге она узким проливом соединялась с морем. Со всех сторон бухту окружали крутые стенки кратера, однако в ее средней части стена была разбита на множество террас. Лишь небольшой участок песка у кромки воды был пригоден для высадки. Как ни странно, эту обширную красивую бухту открыли только в 1923 году, и Уильям Биб назвал ее в честь Дарвина.
В шумливом птичьем сборище мое внимание привлекли прежде других фрегаты. Совсем рядом со мной на ветвях бульнезии сидели бок о бок два крупных экземпляра, два самца, усердно раздувавших красные зобы. Зобы напоминали детские воздушные шары, и их резкий красный цвет казался еще ярче на фоне темного, почти черного оперения, с зеленым отливом на спине и в хвосте. Большие крылья скрещивались над хвостом, как у сидящей ласточки. Только лапы, которыми птицы цепко держались за ветки деревьев, казались непропорционально маленькими.
Самцы сидели неподвижно под горячими лучами солнца. Ни один как будто не замечал другого, и все же чувствовалось, что каждый в своем желании быть красивым старается перещеголять соседа, ибо все, что они ни делали, предназначалось прежде всего для представительниц слабого пола. Самцам, однако, пришлось долго ждать, пока поблизости не показалась самка с белой грудкой. Поведение самцов мгновенно изменилось. Оба они, расправив крылья, быстро и мелко затрясли ими и довольно неприятными голосами завели трескучую песню. «Кью-кью-кью-кью-ю-ю-ху-ху-ху-ху-трр-трр-трр-трр», — доносилось с деревьев. При этом самцы оживленно крутили головой из стороны в сторону. Но на самку пение, по-видимому, не произвело впечатления. Она облетела вокруг дерева и спокойно полетела дальше. Самцы не спеша сложили крылья, слегка потоптались словно от смущения на месте и вновь невозмутимо выставили напоказ свои горловые мешки. Меня удивила терпимость, проявленная соперниками: ни один не пытался прогнать соседа.
Наконец перед самцом, который был ближе, уселась самка. В клюве она держала веточку — свадебный подарок. Самец разволновался, затрясся, запел, а она терпеливо сидела перед ним, прижимаясь грудью к его красному горловому мешку. Когда же самец наконец решился принять дар, самка тотчас же полетела опять за строительным материалом. Самец остался на страже гнезда.
Около бульнезии, на ветвях которой сидели птицы, лежал сломанный куст. Там другой фрегат свил себе немудреное гнездо и прилежно сидел на яйцах. Его зоб опал — теперь это уже был округлый красно-коричневый мешочек, — от всей его мужской красы осталось только шелковистое оперение на спине, да и оно выглядело достаточно потертым. Он был, конечно, связан прочными семейными узами. Я подошел и осторожно отодвинул его ногой в сторону. Он и в самом деле сидел на красивом белом яйце величиной с гусиное. Фрегат, возмущенный моим поведением, несколько раз сильно клюнул меня. Я оставил его в покое и вернулся к камню над обрывом.
Высоко над бухтой кружило множество фрегатов. Крылья их в размахе достигали двух метров. То раскрывая, то смыкая длинный, глубоко расклиненный хвост, фрегат уверенно маневрировал среди воздушных течений. В искусстве летать эта птица, бесспорно, не имеет себе равных. На перья и мышцы, составляющие летательный аппарат фрегата, приходится 45 процентов общего веса его тела. Не удивительно, что он может летать часами. И все же фрегаты никогда не удаляются надолго от своих гнездовий. Большой фрегат (Fregata minor), широко представленный на Галапагосских островах, настолько привязан к родным местам, что здесь даже образовалась особая его раса. Кроме него, на Галапагосах живет очень похожий с виду, но более редкий и селящийся в одиночку великолепный фрегат (Fregata magnificens).
Отношения между фрегатами и олушами были напряженные. Стоило олуше нырнуть в воду, как над этим местом немедленно собирались фрегаты. Если олуша выныривала с рыбой, она старалась ее немедленно проглотить и улететь. Сначала меня удивляла ее поспешность, но потом я заметил, что фрегаты, завидев олушу с добычей, камнем кидаются на нее. Паря чуть ли не над самой головой олуши, они бьют ее клювом по спине и голове. Олуша, в большинстве случаев еще не успевшая набрать скорость, беспомощно мечется по сторонам и в конце концов роняет рыбу. Фрегатам только того и надо! Оставив в покое олушу, они подхватывают добычу. Создавалось впечатление, что фрегаты только разбоем и промышляют: редко когда я видел их, занятых ловлей рыбы. Удача, по-видимому, не сопутствует им. Пролетая над водой, фрегаты окунают в нее клюв и оттого в состоянии схватить лишь то, что плавает у самой поверхности. Зато летающие рыбы, поднимавшиеся в воздух при приближении нашей лодки, легко становились добычей фрегатов.
Красноногой олуше приходилось проявлять величайшую изворотливость, чтобы без потерь донести веточку в клюве до гнезда. Чаще всего ее по дороге обворовывали. Супружеская чета олушей ни на минуту не могла оставить гнездо без присмотра: фрегаты растаскивали его в один миг.
Мои симпатии целиком принадлежали бедным олушам. Они были представлены двумя видами[5]. У зеленоногих маскированных олушей белое туловище, черные крылья, голубоватая головка и светло-красный клюв. Они высиживают яйца прямо на земле — нельзя же назвать гнездом незначительное углубление в почве. Встречавшиеся так же часто красноногие олуши кладут яйца в примитивные гнезда, свитые из веточек на деревьях и кустах. У них красивый голубоватый клюв и розовая со светло-серым головка, а оперение часто белое, как у маскированных олушей. Наряду с белыми олушами, однако, встречались взрослые особи — они уже высиживали яйца — с каштановым, как у молодых птиц, оперением. Благодаря различным способам гнездования, оба вида мирно уживаются на одном острове.
Во многих гнездах сидели юные олуши — белые комочки пуха с голой темной передней частью головы и черным клювом. В этот период жизни маскированные и красноногие олуши выглядят одинаково, но поведение их разительно несхоже, что было подмечено уже Уильямом Бибом. Птенец красноногой олуши, посаженный на ладонь, тут же пытается взобраться на руку и дальше на плечо, цепляясь клювом и подталкивая туловище крылышками и ногами. Напротив, юные маскированные олуши только испуганно сжимаются в комочек, иные стараются зарыться глубже в ладонь. Различие между птицами, гнездящимися на земле и на деревьях, проступает здесь особенно отчетливо.
Приближалось время обеда, и я решил уйти. Медленно пошел я по краю кратера, сопровождаемый угрожающими криками встревоженных олушей и молодых фрегатов. Пара голубков семенила впереди, с любопытством оглядываясь на меня. И лишь когда я совсем приблизился, они отлетели на несколько метров вперед и вновь остановились, поджидая меня. Дважды мне пришлось пересекать глубокие щели. В обеих расселинах валялись птичьи кости, выбеленные временем. То были остатки фрегатов и олушей, по несчастью попавших в эту западню, откуда они не смогли выбраться. Там, где в результате обвала стенки кратера образовались террасы, я по крупной осыпи спустился к месту нашей высадки на берег.
Здесь на больших утесах я увидел множество ласточкохвостых чаек. Одни птицы, таких было большинство, оглушительно крича, носились в воздухе, пикировали на меня сверху и явно преднамеренно гадили. Другие продолжали сидеть на яйцах. Они подпускали меня к себе, но встречали взволнованными криками. Каждый раз один из супругов пытался очень нехитрым способом отвлечь мое внимание от гнезда. Оставив своего партнера сидеть на яйцах, он с криком усаживался на соседнюю скалу. Если я все же приближался к гнезду, принималась вопить птица, которая его охраняла. Одна при этом так разволновалась, что отрыгнула проглоченную недавно каракатицу.
Действия ласточкохвостых чаек, пытавшихся переключить мое внимание с подруги на себя, напомнили мне аналогичное поведение цесарки, которое я имел возможность систематически наблюдать на биологической станции Вильхельминенберг около Вены. В тот момент, когда самка спускала яйцо в какое-либо укрытие, самец неизменно летел на высокую метеобудку и, сидя там, в течение минуты самоотверженно горланил, стремясь отвлечь меня от гнезда.
Ласточкохвостая чайка — это еще один эндемичный вид Галапагосов. Правда, в поисках рыбы она, случается, залетает на побережье Южной Америки, но никогда не вьет там гнезд. Темно-серая голова чайки резко контрастирует со светлым туловищем. Темные глаза окружены ослепительно-красным ободком, лапы ярко-красные. Чайка гнездится на всем архипелаге. Я находил ее гнездовья на островах Ла-Плаза и на западном побережье Альбемарля.
Ласточкохвостая чайка кладет свои яйца, имеющие защитную окраску в крапинку, прямо на скалу, между несколькими камушками, символически обозначающими границы ее гнезда. Здесь, на Тауэре, яйца вызывали явный интерес пересмешников, которые, не скрывая своих намерений, разгуливали между гнездами. Чайки не благоволили к этим любопытствующим посетителям и ополчались на них, как только те появлялись. Я не видел, чтобы пересмешники грабили гнезда, но Уильям Биб описал такие случаи. Естественно, что эти два вида птиц не переставали враждовать между собой. Длинный, слегка изогнутый клюв пересмешника словно самой природой предназначен для того, чтобы вскрывать яйца и извлекать их содержимое.
Близ нашей стоянки в мелких, оставленных приливом лужах, ловили не спеша рыбу однотонно окрашенные в темный цвет птицы. Эти темные чайки — Larus fuliginosus — тоже туземные обитатели Галапагосского архипелага. Их гнездовья пока не обнаружены.
На отливной, еще влажной песчаной полосе возилось несчетное количество крабов. Они усердно заталкивали клешнями себе в рот песок, пропитанный морской водой, содержащей питательные вещества. Вторая и третья ногочелюсти процеживали сквозь покрывавшие их ложкообразные волоски смесь песка с водой, отделяя оттуда легкие органические частицы. Тяжелые несъедобные части оседали и собирались у основания рта в постепенно увеличивавшуюся в объеме каплю. В конце концов неторопливым движением клешни краб смахивал ее. Поэтому за спиной краба по мере его продвижения вперед вырастали ряды шариков, располагавшихся звездой вокруг проделанного им хода в песке. Спустя час после начала отлива весь берег был покрыт небольшими круглыми комками. Насытившись, крабы завели брачные игры, которые впервые подробно описал Дарвин как пример эффективности естественного отбора. Самцы принялись покачивать своими огромными клешнями, составляющими чуть ли не половину веса их тела. Дарвин полагал, что этими движениями они привлекают самок. Впоследствии возобладало мнение, будто крабы таким образом заявляют о своих правах на территорию. Альтефогт сумел, однако, доказать, что прав был Дарвин.
Я поймал нескольких крабов. Коллега из Сенкенбергского музея описал их потом как новый подвид.
После обеда я решил с товарищами осмотреть остров. Мы шли на лодке. Молот-рыбы длиной от трех до пяти метров эскортировали нас, пока мы не пристали к берегу. Они вели себя крайне назойливо. Один из моих спутников, нырявший до обеда с доктором Хассом, рассказал, что они и их не оставляли в покое, — пришлось пустить в ход палки. Сильно досаждала пловцам меч-рыба. В этих широтах она привыкла к крупной добыче, например к морским львам, и не прочь была полакомиться человеком.
На этот раз мы, не задерживаясь на побережье, отправились в глубь острова. Скудная растительность не мешала продвигаться вперед. Лишь какая-то травка цвета вялой зелени надоедливо липла к одежде. Кроме того, было довольно жарко, ибо скудные кусты кротона и опунции почти не давали тени. Только изредка попадавшийся цветущий куст кордии радовал глаз. В течение примерно получаса мы поднимались по пологому склону. Под ногами у нас была неровная поверхность лавы. Вдруг кусты расступились, и нашему взору предстало круглое синее озеро на дне кратера, обрамленное неяркой зеленью. Кратер, на краю которого мы стояли, имел в диаметре около километра, его стенки почти вертикально уходили вниз на глубину 30–40 метров. Словно пылающие факелы, возвышались у края обрыва цветущие кусты кордии. Одни, прямо передо мной, как бы указывал путь к озеру. Крупные колокольчики кордии, желтые как лимоны, сверкали в пышной зеленой листве.
Большие синие пчелы с прилежным жужжанием перелетали с цветка на цветок; целая стая черных вьюрков гонялась за насекомыми, собиравшими пыльцу с растений. А посреди всего этого великолепия, утопавшего в солнечном свете, боязливо сжавшись, сидел в своем бесхитростном гнезде маленький комочек белого пуха. Непропорционально большой клюв казался слишком тяжелым для малыша. Птенец фрегата сидел неподвижно, угрожающе направив на меня клюв, но взгляд его темных глаз был полон страха. Я медленно протянул руку. Птенец выставил клюв еще дальше вперед и щелкнул им, так что половинки громко стукнулись одна о другую. Он неоднократно повторял это движение, при котором всякий раз становилась видна его голубая глотка, и я от неожиданности вздрагивал. Проблеск яркого тона подчеркивал угрожающее движение, придавал ему большую действенность. Подобная броская окраска глотки встречается у многих пресмыкающихся, которые также наступают на врага с открытой пастью. Следовательно, это «приспособление» было приобретено многими видами животных независимо друг от друга.
Спуск к озеру оказался легче, чем я предполагал. Уже через пять минут мы стояли под темно-зеленой листвой высоких мангровых, росших на его берегу. В воде, к сожалению соленой и очень теплой, сновали ракушковые, водяные жуки, маленькие водяные клопы. Я взял несколько проб из озера и впоследствии обнаружил в них кое-что новое. Обилие пищи привлекло сюда многочисленных уток, которые усердно копались в иле. В мангровых гнездились красноногие олуши. На обратном пути мы увидели удивительное зрелище: 11 взрослых фрегатов сидели посередине склона в очень занятной позе. Слегка откинувшись назад на расправленные крылья, они подставили опускавшемуся солнцу живот и внутреннюю часть крыльев.
Было жаль так скоро расставаться с прелестным маленьким озером. В утешение я сказал себе, что еще вернусь сюда, хотя не очень верил в такую возможность.
Три с половиной года спустя я вновь стоял на берегу озера в кратере. К счастью, оно не изменилось.
Мы ныряем к акулам
К северу от Индефатигебля над неспокойным морем словно крепостные башни возвышаются желто-коричневые туфовые скалы. Как это ни странно, они названы по имени Ги Фавка, английского католика, казненного по приказу короля в 1606 году. Чайки с криком носятся вокруг голых утесов; морские львы стараются заглушить своим ревом шум прибоя; крабы и морские игуаны, примостившись на карнизах скал почти над самой водой, терпеливо ждут, когда отлив освободит их пастбища. Этим исчерпывается список животных, обитающих над водой. Возможно, в узкой полоске травы, росшей на самом верху скалы, поселилось несколько стрекоз и ящериц, но я не смог туда взобраться. Зато мне удалось заглянуть в морскую пучину у подножия скал.
Волны приятно холодили тело. Медленно, словно в состоянии невесомости, я скользил в глубину, стараясь не отдаляться от скалистой стены. В руке я держал наготове деревянную палку с железным наконечником. Тишину нарушало только потрескивание и пощелкивание дыхательного клапана моего снаряжения. Итак, целый час я буду рыбой среди рыб! Кислород хранился в маленьком стальном баллоне, а плавательным пузырем мне служил дыхательный мешок, который я держал, как рюкзак, за спиной и с которым меня соединяли два коротких шланга с мундштуками. Время от времени я нажимал на его вентиль и наполнял мешок кислородом. На ногах у меня были ласты, очки защищали глаза.
На глубине шести метров я уселся на выступ скалы, опустил ноги в темную толщу воды и огляделся. Пейзаж, окружавший меня, показался мне восхитительным! Правда, слегка замутненная сине-зеленая вода смазывала очертания всех предметов, находившихся на расстоянии свыше 15 метров от выступа, но это было вполне уместно среди жутковатого скалистого ландшафта, где чудилось, будто в каждой расселине скрываются тайны.
Мимо меня вглубь проплыл доктор Хасс с большой серебристой кинокамерой для подводной съемки. Его кожа имела в этом освещении зеленоватый оттенок, а плавательные принадлежности придавали сходство с жителем неведомой планеты. Еще несколько мгновений передо мной мелькали ласты и поблескивала камера, а потом доктора поглотила бездна.
Фасад скалы был сплошь затянут красно-лиловыми известковыми водорослями, перемежаемыми маленькими группами оранжево-красных тубастровых кораллов. Были здесь и устрицы — зубчатые края их ракушек напоминали пилу. Кое-где в трещинах скал ютились невысокие кустики рифовых кораллов. Холодная вода течения Гумбольдта была им явно не на пользу. Зато рыбы чувствовали себя превосходно. Изящные яркие зеленушковые сновали между кораллами, отщипывая то веточку водорослей, то кусочек губки. Передвигались они удивительным способом, помогая себе не ударами хвоста, а большими грудными плавниками. Мириады маленьких рыбок держались около скалы, брюшками книзу. Стоило мне сделать неосторожное движение, как они дружно прятались в расщелинах скалы и между кораллами. Среди них преобладали оранжево-красные и серо-коричневые рифовые из семейств Pomacentridae и Anthiidae. Небольшая темная эупома (Eupoma centrus) привлекала внимание оранжево-красной спинкой. У скалы кормились большие рыбы-попугаи. Они жевали ствол коралла, как кролики жуют репу.
Очень часто в поле моего зрения попадали рыбы-ангелы рода Zanklus. Туловище этих крупных рыб имело форму диска, вытянутого спереди в остроконечную морду. Передние лучи спинных плавников, за исключением двух первых, поражали своей длиной. Шип спи иного плавника подобно шпаге фехтовальщика выступал далеко вперед. Три широкие черные полосы украшали бледно-желтое, почти белое туловище. Эти удивительно красивые рыбы появлялись только парами. Вытянутой пастью они без труда доставали из щелей между кораллами и скалами маленьких рачков. Неровные углубления в скале были выложены красными и лиловыми губками, и в этих чертогах жили бычки. Каждый имел свою собственную обитель, из которой он высовывал дерзкую мордочку, напоминавшую обличье мопса, и с любопытством оглядывал окрестности. Некоторые бычки заняли покинутые червями ходы — они подходили им по размеру. Каждый ревностно оберегал свое жилище. Если сосед решался приблизиться, его встречал весьма неласковый прием. Бычки также питались растениями, покрывавшими скалы.
В мелких выемках сидели офиуры, настолько хрупкие, что мне никак не удавалось снять их со скалы невредимыми. Очень смешной вид имели морские ежи, о чьи иглы-булавы невозможно было уколоться. Эти толстые выросты — типичная форма приспособления к жизни на неспокойном мелководье. Я и прежде не раз наблюдал ежей в лужах, оставленных приливом. Их иглы пестро обросли красными водорослями и желтыми губками.
Вдруг в узкой щели близ меня что-то зашевелилось и постепенно показалось существо, напоминавшее своими очертаниями лопату, но с удлинениями спереди и сзади. Странное создание дважды замирало на месте, как если бы не решалось выйти, но в конце концов все же покинуло свое убежище, и тут я, к моему великому удивлению, узнал черную рыбу-печатника (Melichthys ringons). Рыба с любопытством взирала на меня круглыми темными глазами. Она дышала очень часто, так что спинной плавник, отделенный от туловища белой полоской, непрестанно колыхался взад и вперед. Я сделал еле заметное движение, и рыба, двигаясь головой вперед, немедленно исчезла в щели. Только шипы хвоста, словно щупальца, остались торчать наружу. Я просунул руку в щель и схватил печатника у основания хвоста. Рыба громко хрюкнула, все ее туловище начало вибрировать, и я, словно пораженный током, тотчас отдернул руку. И тут я вдруг понял, какое значение имеют лающие и хрюкающие звуки, издаваемые некоторыми рыбами при прикосновении к ним. Они выполняют — и, надо сказать, весьма успешно — оборонительную функцию. Впоследствии, на Мальдивских островах, я имел случай убедиться в том, что, помимо прочего, эти звуки есть предостережение об опасности. Как только один из многочисленных в тех местах Pomacanthodes imperator замечал меня, он немедленно извещал своим «ток, ток!» о моем появлении. Находившиеся поблизости рыбы, приняв сигнал тревоги, поспешно прятались среди кораллов. По этой причине многие ценные экземпляры так и не украсили моей подводной коллекции.
Моя рыба-печатник довольно долго не могла оправиться от нанесенной ей обиды и оттого не хотела выйти наружу. Несколько раз она уже совсем было собиралась с духом и чуть высовывала голову, но, увидев меня, вновь забивалась в свою дыру. Плавала она почти исключительно благодаря колебательным движениям спинного и заднепроходного плавников. Это позволяло ей двигаться в щели, не наталкиваясь на окружавшие стены.
В противоположность перепуганной рыбе-печатнику большинство других рыб вовсе не боялось меня. Наоборот, на многих я действовал как магнит. Две зеленушковые, имевшие размеры карпа и оранжево-красные и мерные пятна на обеих сторонах туловища, медленными движениями мягких грудных плавников лениво подгребли ко мне и с любопытством уставились на мою физиономию, скрывавшуюся за очками. Острыми выдававшимися вперед зубами и выпуклым шишковатым черепом они живо напоминали мне бульдога. Затем мимо проплыла большая стая желтохвостых хирургов-рыб. Голубые тела рыб перетягивали две широкие темные ленты. Их сопровождали желтохвостые ангелы-рыбы с белой полоской на темных боках и желтой оторочкой на спинном и заднепроходном плавниках.
Сделав около меня несколько кругов, рыбы, словно отара овец, принялись щипать водоросли на соседней скале, и я отчетливо слышал производимый их челюстями шум «шраб-шраб-шраб». Неосторожным движением я сдвинул камень, и он, громыхая, покатился вниз. Среди рыб возникла паника. Хирурги-рыбы, держась покатости склона, ринулись прочь, а остальные попрятались в скале. Вокруг меня явно воцарилась атмосфера страха, все живое притаилось, и даже мне стало как-то не по себе. Я невольно покрепче прижался к скале и подтянул ноги.
И действительно было чего бояться: из глубины моря поднялись три акулы. Подгоняемые неустанными ударами хвоста, они быстро скользили на широких грудных плавниках. Чтобы покрыть расстояние до скалы, им потребовалось всего лишь несколько секунд — вода словно бы не оказывала хищникам ни малейшего сопротивления. Нас разделяло только три метра. На неподвижной, как маска, морде ярко блестели голодные глаза. Я непроизвольно задержал дыхание, но светло-серые брюха акул проплыли надо мной. Впервые я видел полукруг акульей морды так близко от себя. Все три хищника принадлежали, очевидно, к виду черноплавниковых акул, — во всяком случае, острия их плавников были черные. Большая акула имела метра три в длину, остальные уступали ей, наверное, на метр, но двигались быстрее. Одна из хищниц, проплывая надо мной, не переставала дергать головой. Меня неприятно поразило это движение, хотя я не знал в тот момент, что оно означает. Только много времени спустя во время пребывания на Мальдивских и Никобарских островах я понял его смысл. Акула как бы имитирует пожирание добычи, когда, поймав крупное животное, она с быстротой молнии выпиливает зубами кусок из тела своей жертвы, не переставая при этом трясти головой. Подобное движение она воспроизводит и в тех случаях, когда хочет напасть на животное, но почему-либо не решается. Она словно бы предупреждает жертву о своем желании разделаться с ней. С нами ведь тоже случается, что при виде лакомств в витрине кондитерской мы сглатываем слюну. Хищница явно была не прочь выпилить из моего тела лакомый кусочек, но я сидел неподвижно, выставив вперед палку с железным наконечником, и акулы предпочли убраться подобру-поздорову. Я лишний раз убедился в том, что короткая палка с железным наконечником — надежное оружие для отпугивания акул, особенно когда у вас защищена спина. Если акула все же осмеливается приблизиться, достаточно замахнуться на нее палкой, и она уплывает прочь.
На Мальдивских островах доктор Хасс и я, вооружившись только палками, кормили под водой хищниц. Мы решили проверить, действительно ли ацетат меди отгоняет акул, — ведь для этой цели он теперь употребляется довольно широко. Мы положили мешочек с ацетатом около приманки — ею служила окровавленная рыба, — но акулы жадно устремились на ее запах, преспокойно рассекая позеленевшую от ацетата воду. Средство оказалось лишенным какой бы то ни было практической ценности. Гораздо больше помогает неожиданный крик — это на своем собственном опыте проверил в Карибском море доктор Хасс. Но не все акулы реагируют на крик, поэтому самое верное средство — палка. Особую осторожность подводному пловцу следует проявлять при спусках и подъемах, когда его ноги влекут к себе хищников не хуже блесны, и акулы могут с любой стороны молниеносно атаковать пловца, лишенного прикрытия.
Но тогда, сидя под скалой Ги Фавка, я еще не знал всех повадок акул, и поэтому чувствовал себя не особенно уютно на выступе, однако, зачарованный совершенной красотой хищников, не мог двинуться с места. Обуреваемые любопытством, они плавали передо мной взад и вперед. Альбатроса называют царем воздуха, акула же несомненно безраздельная владычица морей. Красота ее создается обтекаемой формой туловища, приспособленного к непрерывному плаванию. Тяжелая рыба вынуждена беспрестанно находиться в движении, иначе, лишенная плавательного пузыря, она, остановившись, упадет на дно моря.
Каждую акулу эскортировала стайка лоцманов с черными и светло-желтыми кольцами вокруг тела, а под ее брюхом висела, кроме того, рыба-прилипала. Лоцманы всегда сопровождают акул и других крупных обитателей моря. Моряки даже утверждают, что эти рыбы наводят акул на добычу — отсюда, мол, их название «лоцманы». Наши наблюдения не подтвердили этого предположения. Плавают же лоцманы с китовыми акулами и мантами, которые ограничиваются тем, что, процеживая планктон, поедают из него лишь мелкие организмы. Легко, однако, понять, откуда пошли эти толки. Мы не раз замечали, что лоцманы, сопровождавшие акулу, при виде людей покидали ее и целеустремленно направлялись к ним. Сделав несколько кругов, они снова возвращались к акуле. Вот такое поведение и породило молву, будто лоцманы помогают акуле выслеживать добычу. На самом деле оно вызвано совсем иными причинами. Бывает, у одной акулы собирается слишком много лоцманов. Тогда те, что пристали последними, стараются найти себе другую большую рыбу, еще никем не занятую. Они действуют точно так же, как все животные, стремящиеся избежать перенаселенности своей территории. Естественно, лоцманы присматриваются к каждому крупному существу на их пути: нельзя ли к нему присоединиться?
Поделиться книгой: