Помоги проекту - поделись книгой:
Меня тоже потянуло в море. Одев очки и ласты, я медленно погрузился в воду. Бальзам! Осторожно, чтобы не разбудить вожака, я отплыл немного от берега. Вначале ничего не было видно: во взбаламученной воде толклись бесчисленные пузырьки воздуха. Видимость и дальше оставалась неважной, но все же я различал в зеленоватом сумраке предметы на расстоянии примерно 10 метров. Они казались окутанными дымкой. Морское дно было покрыто галькой и редкими ветками кораллов. Юркие зеленушки бесстрашно сновали у самого дна взад и вперед, а мурена, завидя меня, испуганно раскрыла пасть и поспешно ретировалась в свое жилище под скалой. Солнечные зайчики, словно робкие зверюшки, ползали по дну, но от них не становилось светлее.
Вдруг из зеленоватого полумрака на меня надвинулась длинная темная тень. Я было испугался, но тут же разглядел, что это была всего лишь любопытная морская львица. Она остановилась передо мной, поглядела своими круглыми глазами и, как бы приветствуя меня, выпустила из носа несколько серебристых пузырьков. Я тоже выдохнул через нос, и так мы немного поиграли. Тут у меня иссяк запас воздуха, я выставил голову из воды, но от ужаса чуть было не забыл вдохнуть: в двух метрах от меня на воде покачивался вожак. Он с удивлением уставился на меня, и я, воспользовавшись его замешательством, бросился к берегу. Старик, однако, не отставал, тем более что его вынесла вперед высокая волна. Я махнул рукой, это заставило его на миг отпрянуть, и в ту же секунду я взлетел на скалу, прежде чем он успел подготовиться к нападению. Менее всего я желал вступать с вожаком в спор из-за прав на его владения в воде!
Долго еще я не мог унять дрожь в ногах от пережитого ужаса. Купаться мне, во всяком случае, больше не хотелось. Я вернулся на свой матрац, а так как кругом все безмятежно храпели, сопели и зевали — зевота же, как известно, заразительна, — вскоре уснул. Проснулся я только часа в четыре пополудни. Морские львицы уже пробудились от сна и тщательно занимались своим туалетом. Сопенье и фырканье наполняли воздух! Улегшись на спину, львицы обеими передними ластами терли себе морды, точь-в-точь как это делают кошки. Были и такие, что ничуть не хуже собак задумчиво скребли себе подбородок, но не задней лапой, конечно, а ластом. Я сотни раз наблюдал такие же движения у наземных млекопитающих, но у морских львов они показались мне незнакомыми и комичными. Между тем ритуал умывания — древняя повадка млекопитающих, сохранившаяся и у обитателей моря. Самки не забыли и про детенышей и усердно чистили их, а те терпеливо лежали, пока мамаши терли и мяли их своими подбородками. Только один неслух попытался было спастись бегством, но морская львица успела схватить его за задний ласт и рывком притянула к себе.
Закончив туалет, самки отправились ловить рыбу, а малыши затеяли игру на мелководье. Вожак, как и утром, следил за порядком. Меня очаровало то, как он приветствовал каждую самку, входившую в воду. Он не пропустил ни одной и со всеми был одинаково любезен. Я успел за день проголодаться и теперь, растянувшись на матраце, жевал сухари с копченой колбасой, запивая снедь чаем. Кругом меня располагались морские львы, на омываемых волнами скалах ползали красные крабы. Могло ли быть лучшее место для стоянки?
Солнце постепенно опускалось за горизонт. Его лучи окрашивали небо в темно-красный цвет, и голые кусты отбрасывали на землю длинные неровные тени. Морские львы медленно перебирались на сушу. Стар и млад ковыляли через глыбы лавы к зеленым кустам криптокарпуса, под которыми они устроили себе спальню. Особенно торопились малыши: чуть ли не падая второпях, они разыскивали своих родительниц. Обнюхивая то одну самку, то другую, детеныш наконец обнаруживал свою мать. Встреча была радостной: оба терлись друг о друга мордами и блеяли, как овцы. Но если, случалось, малютка останавливался около чужой самки, она немедленно его выпроваживала. Нашелся, правда, один обжора, который, не выдержав искушения, попытался приложиться к чужому соску. Скандал разразился тотчас!
Обнаружив обман, разъяренная самка с ревом кинулась на малыша и задала ему сильную трепку. Значит, морская львица терпит только своего собственного отпрыска и узнает его безошибочно. Самозванца встречает ожесточенный отпор, причем не только матери, но и ее детеныша. Очень смешно наблюдать, как бранится такой маленький сосунок!
Уже в сумерках мое внимание привлек совсем крохотный детеныш. Ему явно не повезло. Спотыкаясь, он ковылял от одной самки к другой, но его отовсюду прогоняли. Пройдя таким образом всю колонию до конца, он уселся наверху скалы и в отчаянии заблеял в темноту. Он буквально плакал. Его тоненький, как у ягненка, голосок громко жаловался в ночи, и вдруг издалека, с самого берега, в ответ зазвучало успокаивающее басистое «бе-е-е! бе-е-е!». Малютка встрепенулся, словно от электрического разряда, мигом повернулся в сторону зова, поспешно ответил и кубарем покатился к берегу. Наконец-то мама нашлась! Встреча была бурной. Оба взволнованно блеяли и, если можно так выразиться, сердечно прижимались мордами. Только после этого малыш вспомнил о хлебе насущном. Тыкая мать мордочкой, он попросил молока.
Я был свидетелем нескольких таких встреч и каждый раз поражался, как хорошо животные распознают голоса близких. Обмениваясь призывами, мать и дитя быстро находили друг друга, даже если их разделяли естественные преграды. Морские львы при этом почти не ошибались. При мне лишь один раз на зов самки ответили сразу два детеныша, но недоразумение было быстро выяснено. Невольные ошибки не остаются безнаказанными: малышей награждают обычно несколькими хорошими шлепками.
Очень немногие млекопитающие обладают подобной способностью узнавать сородичей по голосу. К ним относятся овцы. После появления ягненка на свет, мать и новорожденный долго перекликаются, и в результате, очевидно, между ними возникает прочная связь. Я заметил, что аналогичную перекличку, даже во время кормления, ведет и морская львица со своим новорожденным, чем достигается, по-видимому, сходный результат.
Быстро темнело, колония постепенно замолкала, все самки с их потомством уже были на берегу, и только теперь старый самец выбрался на сушу. Вот когда он тоже сможет отдохнуть! По его движениям было заметно, как он устал.
Подул прохладный ветер. Я завернулся в одеяло и лег на спину. Надо мной сверкало усыпанное звездами небо. Самки больше не ревели. Только вожак каждые 10–15 минут просыпался и оглашал темноту ночи ревом, возвещавшим, что здесь господин — он. Прибой шумел приглушенно. Волны, ударяясь о берег, разбивались в зеленоватую пену. Пенный вал откатывался, и на влажных скалах теплились зеленые точки. Это светились перед своей гибелью микроскопические морские существа. Если не считать шума прибоя, кругом было совершенно тихо. И вдруг в этой непривычной обстановке меня поразил знакомый звук: цикада робко завела песенку. Но, словно испугавшись своего голоса в полной тишине, она почти сразу замолчала. Далеко в море приветливо мерцали несколько зажженных иллюминаторов и якорный огонь «Ксарифы».
Но вот между опунциями зазвучала незамысловатая мелодия кактусового земляного вьюрка. Небо на востоке заалело, и колония морских львов пробудилась. Все от мала до велика совершили утренний туалет, после чего самки занялись ловлей рыбы. То и дело одна из них выныривала из воды с каракатицей в зубах. Покоряясь резким движениям ее головы, щупальца жертвы ударялись о поверхность воды, пока самка не заглатывала добычу. Такая же участь постигала и крупных рыб. Вожак тем временем стоял на страже. Он, бесспорно, образцово выполнял свой долг. Я ни разу не видел, чтобы он ел. Скорее всего он жил запасами жира, накопленными в период покоя, да время от времени перехватывал между делом какой-нибудь кусочек.
Первые лучи солнца коснулись черных скал, и пестрые ящерицы выползли из своих укрытий. Распластавшись на скалах, они старались уловить солнечное тепло, и вскоре один самец обогрелся настолько, что, усердно кивая головой, принялся обхаживать красотку с красной глоткой. Морские львята уже вовсю резвились на мелководье, когда за мной пришла лодка.
В царстве гигантских черепах
День, собственно, еще не начался. Был тот пятнадцатиминутный рубеж между утром и ночью, когда ни один звук не нарушает тишину, когда еще не отступила прохлада, на небе сверкают звезды и только светлая полоска на востоке предвещает наступающий день. На пыльных дорожках поселка в Академической бухте Индефатигебля держалась тонкая пленка влаги. Скупая роса — она не в силах была освежить чахлую траву — едва прикоснулась к слою порошкообразной пыли.
В предрассветных сумерках мои проводники-эквадорцы нагрузили осла. Мы рассовали продукты по сумкам, висевшим у него по бокам, сверху привязали палатку и двинулись в путь. Шли мы по тропе, которая вела из Академической бухты на север, к фермам поселенцев. Оттуда мы надеялись пробиться к необитаемым зеленым холмам, где, по-видимому, жили гигантские черепахи.
В давние времена они водились в большом количестве на всем земном шаре. Около 60 миллионов лет назад в Америке, Индии, Европе были распространены черепахи колоссальных размеров. В Нью-Йоркском естественно-историческом музее хранится панцирь такого великана, который весил, очевидно, не меньше тонны. Но шли тысячелетия, на земле появлялось все больше подвижных и хитрых млекопитающих, которые со временем истребили неуклюжих и беспомощных черепах.
Их потомки сохранились только в двух областях, куда не проникли хищники: на Маскаренских островах, раскинувшихся дугой к северу от Мадагаскара (Альдабра, Сейшель, Реюньон, Маврикий, Родригес и др.) и на Галапагосах. Незавидная участь ожидала маскаренских черепах: они были уничтожены человеком, по достоинству оценившим их вкусное мясо. Только на острове Альдабра осталось в живых небольшое число черепах.
А как сложилась их судьба на Галапагосах? Это нам предстояло выяснить.
По обеим сторонам тропы простирался кактусовый лес. Цереусы тянули свечи своих стволов на много метров ввысь. В предрассветных сумерках опунции выделялись красивыми стволами терракотового цвета и живописно повисшими ветвями. Между кактусами причудливо сплелись в непроходимые заросли кусты кротона и криптокарпуса.
Когда на линию горизонта выкатился кроваво-красный шар солнца, мы находились у выступа утеса, с которого открывался вид на Академическую бухту. В радостном утреннем свете даже крыши из ржавого волнистого железа, покрывавшие лачуги бедняков, казались красивыми. Время от времени ветерок доносил до нас звонкие голоса только что проснувшихся петухов. Внизу под нами широко раскинулся лес. В нем преобладали коричневые и серые тона — сейчас, в середине июля, уже многие кусты лишились листвы. Да и зелень кактусов и кротонов казалась в сухом воздухе пыльной. Только кусты криптокарпуса и кордии сохранили свою свежесть. На ветвях кордии качались желтые цветы, кое-где ландшафт оживляли красные цветы эритрины. Лес постепенно оживал. Послышалось меланхолическое «тют» пересмешников. Неразлучная влюбленная парочка голубков семенила рядышком между скалами, то тут, то там из-под камней выползали первые заспанные ящерицы. Черные вьюрки выклевывали себе завтрак из-под коры деревьев.
Солнце поднималось быстро — слишком быстро. Скоро на нашей узкой тропке стало жарко. Утренней прохлады как не бывало, идти становилось все труднее. Тем не менее мы быстро продвигались вперед. Спустя час пути характер растительности изменился — мы поднимались теперь по склону холма. На кустах появилось больше зелени, зато кактусы, затканные вьюнками, явно чахли. У края дорожки росли цветы, на кустах покачивались белые граммофончики ипомеи. Со стволов и веток деревьев свешивались длинные желто-зеленые бороды мхов и лишайников. Почва под ногами становилась все более влажной. По обеим сторонам дороги тянулись леса, в которых преобладала эндемичная порода — скалезия. Ее стройные прямые стволы начинали ветвиться на высоте 10–15 метров. Бросалось в глаза, что старые, уже погибшие листья еще долго удерживались на ветвях. Изобилие мхов и папоротников было необыкновенным. Нас поразило, как быстро пустыня, покрытая кактусами, сменилась тропическим вечнозеленым лесом. Мы поднялись всего лишь на 200 метров над уровнем моря, но здесь, в верхних областях, круглый год выпадает морось, несущая земле жизнь.
Под камнями и прогнившими стволами я находил пауков, жуков, скорпионов, тараканов… Но больше всего меня поразили дождевые черви, представленные даже двумя видами. Как смогли они проникнуть сюда? Попадалось также много улиток. Не переставая собирать все, что встречалось на пути, мы проникли в область, заселенную колонистами. Потянулись расчищенные от леса участки. Свежие вырубки сменялись банановыми и кофейными плантациями. Дороги были обсажены кустами гибикуса, усыпанными красными цветами. Над плантациями возвышались на столбах нехитрые дома. Вблизи них играли совершенно нагие дети, тут же удовлетворенно хрюкали черные поросята. Свинки могли быть довольны — в их рацион входили великолепные плоды авокадо, растущие на Галапагосах в избытке. Среди поселенцев преобладают эквадорцы — в их жилах течет испанская и индейская кровь. Обосновалось здесь и несколько европейцев — земля, бесспорно, плодородная, но климат очень нездоровый, в чем мы смогли вскоре убедиться. Отдыхая около одной хижины, мы обратили внимание на то, что в отличие от других ферм здесь не резвятся дети. В доме царила удручающая тишина. У индианки, которая принесла нам фрукты, был подавленный вид. Позднее проводник рассказал, что эта женщина за несколько недель лишилась всех своих детей. Только она сама и ее муж устояли против амебной дизентерии.
Вечно сырая земля благоприятствует не только растениям, но и болезнетворным микробам. Сырой и жаркий климат, амебная дизентерия и нематоды двенадцатиперстной кишки осложняют жизнь немногочисленных поселенцев. Но дети остаются детьми. Оживленно возятся они с терпеливой худой дворняжкой и беззаботно играют в грязи, в которой, быть может, кроется их гибель.
Подкрепив свои силы, мы повернули на запад. Медленно спустились мы снова вниз и вскоре вышли из зоны поселений. Пышные заросли бобовых преградили нам путь. Они тянулись от куста к кусту и, все заглушая, сплошным ковром затягивали землю. Поселенец Мигуэль Кастро сообщил нам, что это завезенная культура, вышедшая из-под контроля людей. Не станет ли она душительницей галапагосской флоры? Уже не раз бывало, что легкомысленный ввоз иноземных растений влек за собой гибель первоначального биоценоза.
Наконец нас поглотил густой девственный лес. Глаз мой снова радовали стройные скалезии и могучие красно-коричневые стволы пизонии. Было много дикой гуавы. Там, где землю устилали ее кислые плоды, виднелись следы диких свиней. С ветвей деревьев свисали темно-зеленые пряди мха и лианы, покрытые бромелиевыми. Зеленая крыша листвы почти не пропускала дневного света. В лесу было сумрачно и сыро — с листьев и веток непрерывно капала вода. Мокрые веера папоротников непрестанно били нас по ногам. Скользя и спотыкаясь, мы делали каждый шаг с осторожностью. Вскоре мы промокли до нитки.
В противоположность богатству растительной жизни животный мир острова очень беден. В подлеске не слышно было ни шорохов, ни треска, вокруг не порхали пестрые мотыльки, ни одна птица не вела своего мелодичного разговора. Только вездесущие пересмешники сопровождали нас заунывным «тют!», а один раз на ближний куст опустилась кроваво-красная алая мухоловка. Во влажных районах пересмешники охотятся за улитками. Они клювом хватают свои жертвы и бьют об камень, пока панцирь не разлетится. Нам часто попадались камни, вокруг которых валялось множество разбитых раковин — свидетельство того, что пересмешники предпочитают «столоваться» в определенных местах.
Близился вечер. Лес несколько поредел и распался на группы деревьев и высокого кустарника с сочно-зелеными лужайками между ними. На одной мы увидели выгоревший на солнце панцирь убитой черепахи — печальная веха у входа в царство гигантских черепах.
В течение часа мы двигались вперед, словно по огромному кладбищу. По всей местности были рассеяны панцири, в основном старые и прогнившие, но попадались и совсем свежие. Значит, и сегодня вопреки всем законам о защите животных здесь разбойничают поселенцы!
Уже в сумерках мы поставили палатку и разожгли костер. Прежде всего мы сняли с себя мокрую одежду. Наш верный осел, привязанный к колышку, принялся щипать траву. Не в меньшей степени, чем мы, он наслаждался заслуженным отдыхом. Мы же, лениво развалившись вокруг костра, в ожидании, пока вскипит чайник, смотрели на дрожащие язычки пламени и подталкивали в огонь обгоревшие поленья. На свет керосиновой лампы собралось множество насекомых всякого рода: бабочек, жуков, клопов, муравьев — и мы лихорадочно принялись пополнять коллекции. В неизведанных местах каждая тварь представляет интерес. Особенную радость доставили мне, однако, два маленьких геккона — ночные ящерицы с большими круглыми глазами и расширяющимися листом окончаниями больших пальцев. Заснул я как убитый, только один раз меня разбудил жалобный крик одичавшего осла.
Утром я с трудом поднялся на ноги — отчаянно болели натруженные мышцы. Прошло порядочно времени, прежде чем я смог передвигаться более или менее нормально. К счастью, в этот день нам не пришлось совершать длительные переходы: всего в 200 метрах от стоянки посреди зеленой лужайки я набрел на озерцо метров пяти в диаметре. Его поверхность была затянута, как ряской, красноватым водяным папоротником (Salvinia). Берега заросли камышом, и в нем валялось несколько осколков черепашьего панциря. В самом же озерце возлежала взрослая гигантская черепаха — великолепный экземпляр! Покрытые грубой чешуей передние лапы не уступали по толщине моему бедру, а панцирь имел в поперечнике не меньше метра. Так, по крайней мере, я определил, видя всего лишь третью часть тела, высовывавшуюся из воды. Голова покоилась на длинной S-образной шее. Многочисленные морщины вводили в заблуждение относительно возраста черепахи. Панцирь, щитки и чешуя были очень черные, блестящие. Черепаха внимательно рассматривала меня сверкающими маленькими глазками, я же, погрузившись в созерцание редчайшего из обитающих на Галапагосах живых существ, долго стоял не шевелясь. Меня восхищали изящная линия панциря с небольшим изгибом кверху впереди и рисунок каждой пластины, имевшей форму звезды. Посадка головы и форма верхней челюсти, подобно клюву загнутой вниз, казались мне необычайно благородными.
Мне вспомнились слова Мелвилла. Он писал, что, увидев впервые этих черепах, пришел в необычайное волнение. «Мне чудилось, что они только-только выползли из-под фундамента мира или что они именно те самые черепахи, на которых, по верованиям индусов, покоится Вселенная… Они, казалось, существовали извечно, как бы вне времени».
Я попытался приблизиться к черепахе, но она, зашипев, укрылась в панцирь и, выпрямив передние лапы, приподняла переднюю часть туловища. Эту угрожающую позу она, по-видимому, могла удерживать очень долго: во всяком случае, три четверти часа спустя она только слегка согнула передние лапы в суставах. Поскольку черепаха явно не собиралась выходить из своего убежища, я отправился на поиски ее сородичей, решив, что позднее, когда она успокоится, я обмерю ее.
После недолгих поисков я обнаружил след другой черепахи. Ее панцирь оставил в мягкой траве широкую полосу, как если бы здесь прошел каток. След вел к кусту, под которым спала черепаха. Я поднял камень величиной с кулак и постучал по панцирю. Черепаха зашипела, как маленький дракон, но, видя, что это не помогает, решила спастись бегством. Выпрямив ноги во всю их длину, она заковыляла как на ходулях, и уж тут никакое препятствие не могло ее остановить. Подобно танку она ломилась сквозь кусты и перелезала через попадавшиеся на пути камни. При этом она не переставала шипеть, а если что-нибудь снова пугало ее, быстро скрывалась в панцирь, так что брюшной щит громко ударялся о землю. Но стоило мне куском лавы постучать о панцирь, как она вскакивала на ноги, неуклюжие, как у слона. В конце концов мне стало жаль перепуганную великаншу. Я оставил ее в покое и обратил свое внимание на ее подругу, мирно щипавшую траву на лужайке. Около этой черепахи я провел почти весь день, и мы, можно сказать, стали друзьями. Под конец она даже не возражала против того, что я ползал вокруг и фотографировал ее со всех сторон. Примерно в полдень она забралась под кусты, отбрасывавшие редкую тень, и улеглась там, положив голову, как собака, наземь. Но глаза у нее оставались открытыми. Я уже хотел было уйти, как вдруг увидел нечто удивительное. На голову черепахе сел маленький темный земляной вьюрок и начал что-то выклевывать из ее ноздрей и уголков рта. Черепахе это явно нравилось. Она, по-видимому, привыкла к тому, что вьюрки ее чистят. Что там птичка выклевывала — я не видел. Может быть, семена или клещей… Во всяком случае эта сцена напомнила мне об известном содружестве буйволовой птицы с крупными животными.
Когда я вернулся к озерцу, моя старая знакомая высунулась наконец из панциря. Она была крупнее тех, которых я видел в этот день. В ширину она имела 224 сантиметра, длина панциря составляла 131 сантиметр. Вчетвером мы попытались приподнять животное, но нам не удалось оторвать черепаху от земли даже на сантиметр. Она весила килограммов 300, не меньше! Действуя дубиной, как рычагом, мы перевернули ее на спину. Брюшной щит имел углубление наподобие миски. Значит, самец: у самок брюшной щиток плоский.
Мы провели в краю гигантских черепах два с половиной дня. Утром, часов до десяти, обычно шел дождь. Мы лежали в палатках на надувных матрацах, смотрели на зеленые кусты, с которых капала вода, и пили чай. В десять пробивалось солнце, над лугами подымалась дымка испарений — можно было покидать палатки.
Мы обнаружили на острове лишь несколько юных черепах. Быть может, одичавшие свиньи, — а их здесь очень много — пожирают выводки, как только они появляются на свет. Разбитые панцири валялись повсюду.
Так обстояло дело в последней обители гигантских черепах. А ведь она была открыта всего лишь 15 лет назад! Ее заметили с самолетов, летавших в поисках воды. Впрочем, сейчас происходит последний акт драмы, разыгравшейся значительно раньше.
Когда на Галапагосы впервые высадились испанцы, гигантские черепахи обитали на островах Чатам, Чарльз, Худ, Баррингтон, Индефатигебль, Абингдон, Дункан, Джервис, Джемс, Альбемарль и Нарборо, причем на каждом из них была представлена своя раса. Это свидетельствует о том, что животные каждого острова уже очень давно вели обособленное существование. На Альбемарле имелось даже пять подвидов черепах. Остров образуют пять больших вулканов, которые отделены один от другого могучими барьерами лавы, скорее всего, непреодолимыми для черепах. Поэтому каждый вулкан — это как бы самостоятельный клочок суши. Недавно Карл Ангермайер видел в северной части Индефатигебля, у горы в районе бухты Конвей, несколько гигантских черепах с панцирями в форме седла. Сноу опубликовал снимок представителя этой недавно открытой популяции. Кстати сказать, зоолог Бек нашел и приобщил к своей коллекции экземпляр черепахи с седловидным панцирем, но его недоверчивые коллеги предположили, что он просто ошибся при описании экспоната. Все еще держится мнение, будто животные были завезены на север Индефатигебля извне. Мнение это, казалось бы, подтверждается отсутствием постоянной популяции черепах в других частях острова, хотя между ними и бухтой Конвей не существует никаких естественных преград. Первым на своеобразие галапагосской фауны обратил внимание Дарвин.
«До сих пор не отметил еще самой замечательной особенности естественной истории этого архипелага, а именно — что различные острова в значительной степени населены различным составом живых существ. Впервые мое внимание обратил м-р Лосон, вице-губернатор, заявивший, что черепахи на разных островах различны и что он наверняка мог бы сказать, с какого острова какая привезена. Сначала я не обратил должного внимания на это утверждение и даже смешал коллекции, собранные на двух из этих островов. Я и не помышлял, чтобы острова, стоящие миль на пятьдесят-шестьдесят один друг от друга и по большей части находящиеся в виду друг у друга, образованные в точности одинаковыми породами, лежащие в совершенно одинаковом климате, поднимающиеся почти на одну и ту же высоту, могли иметь различное население; вскоре, однако, мы увидим, что именно так и обстоит дело. Удел почти всех путешественников — но успевши познакомиться с тем, что всего интереснее в какой-нибудь местности, уже спешить оттуда; но я, быть может, должен быть благодарен судьбе за то, что собрал материалы, достаточные для установления этого наиболее удивительного факта в распределении органических существ.
Жители, как я уже говорил, утверждают, что могут различать черепах с разных островов и что они отличаются не только размерами, но и другими признаками. Капитан Портер, описывая черепах с Чарльза и с ближайшего к нему острова, а именно с острова Худ, говорит, что щит у них спереди толст и загнут, как испанское седло; черепахи же с острова Джемс более круглы и черны, а вареное мясо их лучше на вкус»[4].
В настоящее время науке известны 15 видов черепах с Галапагосских островов. От одного до нас дошли только скудные костные остатки, поэтому мы не располагаем исчерпывающими сведениями о нем. Остальные 14 видов поразительно сильно различаются по форме и прочим признакам. Что же касается панцирей, то известно два типа их. Панцири первого сжаты с боков в передней части, и для них характерен изгиб кверху, придающий им сходство с седлом. Черепахи с седловидными панцирями водятся на Абингдоне, Джемсе, Дункане, Худе, Нарборо и в северной части Альбемарля. Климат на этих островах очень сухой, и оттого острова бедны травами. Обитающие здесь черепахи вынуждены питаться в основном кактусами и листьями кустов. Поэтому я сделал вывод, что столь необычайная форма панциря является, возможно, результатом приспособления к условиям существования. Дугообразный изгиб его передней части дает шее большую свободу движений, благодаря чему черепахе легче обрывать зелень с кустов.
Черепахи живут как в зоне пустынь, так и в более возвышенных влажных областях. На Индефатигебле перед наступлением сухого сезона они перекочевывают с низменных мест в переходный влажный пояс, многие пережидают засуху на побережье. На том же Индефатигебле детеныши, появившиеся на свет в сухой отрезок года, остаются в пустыне. Жаркое полуденное время неокрепшие малыши проводят, прячась под камнями. Они деятельны только в ночные и утренние часы. Питаются они высохшей травой, которую смачивают, словно дождем, обильные росы.
К водопою черепахи предпочитают ходить одними и теми же тропами, и скалы, лежащие на их пути, в иных местах кажутся отполированными. Следуя этими тропами в глубину острова, испанцы безошибочно находили в горах источники пресной воды. Придя к ручью, черепаха погружает голову в воду, жадно пьет, а затем, как правило, в течение нескольких часов еще купается.
На Дункане, где воды мало, черепахи утоляют жажду из лужиц, образующихся в углублениях скал по ночам или во время дождя. Эти водопои нетрудно отыскать — подходы к ним до блеска отшлифованы многими поколениями черепах.
И все же животным случается по многу недель обходиться без воды. Тогда их спасают сочные кактусы и, конечно, жир, в большом количестве откладывающийся в их теле. Известно ведь, что 100 граммов жира при сгорании выделяют 107 граммов воды. Именно поэтому живущие в пустынях грызуны вовсе не потребляют воды, питаясь одними зернами пшеницы. Необходимую для жизни влагу они получают благодаря сгоранию жиров и углеводов, оттого у многих млекопитающих, обитателей пустыни, образуются большие скопления жира, например, в горбе у верблюда.
Неудивительно, что гигантских черепах осталось на Галапагосах так мало: ведь всем, кто попадал на острова, их мясо и жир приходились по вкусу. Вот, например, что сообщил по этому поводу в 1813 году капитан Портер:
«Нежное, вкусное и полезное мясо гигантской черепахи не имеет себе равного. По сравнению с ним мясо зеленой морской черепахи проигрывает не меньше, чем говядина по сравнению с нежнейшей телятиной. Отведавший мяса галапагосской черепахи долгое время не испытает желания прикасаться к другим мясным блюдам. Черепахи настолько упитанны, что их мясо поджаривается без масла и сала, однако жир их менее пресыщает, чем у других животных. При растапливании он превращается в масло, напоминающее по вкусу оливковое. Переваривается мясо галапагосской черепахи легко. Его можно употреблять в больших количествах, чем другую еду, без вредных последствий для здоровья. Но самое удивительное в черепахах — это их способность долгое время обходиться без пищи. Меня уверял человек, заслуживающий доверия, что черепаха, погруженная в трюм корабля, прожила между бочками полтора года. И после этого ее мясо не стало менее жирным и вкусным».
Как-то раз люди Портера заготовили за четыре дня 14 тонн черепашьего мяса. «Больше мы не могли погрузить на борт судна». Пираты, а потом китобои, покидая Галапагосы, забивали трюмы черепашьим мясом. Пираты, посещавшие во второй половине XVII века западное побережье Южной Америки, избрали Галапагосы своим опорным пунктом и устроили здесь себе уютное пристанище. Еще и сейчас на Чарлзе можно видеть сделанные ими каменные скамьи и тщательно приспособленные для жилья пещеры. Молодчики, право, чувствовали себя здесь недурно. Они любили повеселиться. Осколки сотен разбитых кружек на острове Джемс молчаливо свидетельствуют о былых веселых пирушках.
За пиратами последовали китобои. Американский зоолог Таунсенд просмотрел судовые журналы многих американских китобоев. Они перевезли сотни тысяч тонн черепашьего мяса! Естественно, что вскоре черепахи стали редкими животными, а кое-где и вовсе перевелись.
В 1903 году острова посетили сотрудники Калифорнийской Академии наук. Они обнаружили более или менее значительные скопления черепах только на Индефатигебле, Альбемарле и Дункане. На Чатаме и Абингдоне эти животные были почти поголовно истреблены, на Чарлзе и Баррингтоне их не осталось вовсе. На Джемсе, Джервисе и Худе они попадались, но редко. На Нарборо Бек, самый активный член экспедиции, разыскал одну-единственную гигантскую черепаху, хотя любители черепашьего мяса избегали посещать этот труднодоступный остров.
Бек высказал весьма пессимистические прогнозы. Он был крайне возмущен хищническим истреблением черепах поселенцами на Альбемарле: «Иногда по вечерам можно было наблюдать, как в деревню с разных сторон возвращаются два или три человека, неся в руках небольшой кусок мяса и с фунт жира. Из тела каждой забитой черепахи вырезали фунтов пять мяса, остальное доставалось шныряющим вокруг диким собакам». Бек нашел труп черепахи в 1,06 метра длиной, из которого было вырезано не больше трех фунтов мяса, а рядом — труп самки, убитой только ради яиц и куска филе. Поселенцев особенно привлекало черепашье сало. Они подстерегали животных у водопоев, убивали их и вытапливали из сала жир. Каждая черепаха давала от 4 до 11 литров масла. Его заливали в бочки и вывозили на материк. Бек сфотографировал водоем, около которого валялось не меньше 150 черепашьих скелетов.
Не менее роковая роль в истреблении черепах принадлежит и одичавшим собакам. «С того момента, как самка кладет яйцо, и до тех пор, пока детеныш не достигнет фута в длину, собаки постоянно угрожают его существованию, и вряд ли хоть один из десяти тысяч остается в живых». Далее Бек добавляет: «Через несколько лет два или три удержавшихся вида будут окончательно истреблены. Несколько особей других видов, возможно, продержатся дольше, но и они постоянно подвергаются нападениям своих врагов».
С той поры положение серьезно ухудшилось, и тому мы явились свидетелями. На Индефатигебле полным ходом идет уничтожение последних черепах. И все же их колония на этом острове наряду с остатками популяции на Альбемарле — одна из крупнейших на архипелаге. В зоне пустынь и в переходном поясе на юго-западе и западе Индефатигебля один из видов черепах еще нередко встречается и, главное, продолжает успешно размножаться. В последнем я имел возможность убедиться лично.
В сентябре 1957 года небольшой рыболовный катер высадил меня близ мыса Томайо, в нескольких милях к западу от Академической бухты. В течение часа я шел от берега моря в глубь острова. Растительность была типичная для галапагосской пустыни — низкие кротоновые кусты со светло-зелеными листьями, кусты кордии и опунции, не уступавшие по высоте деревьям. Равнину там и сям пересекали невысокие напластования лавы. В образованных ими мелких углублениях чахлая трава покрывала красноватую землю. В период дождей здесь, должно быть, развивается довольно пышная зелень. Уже в получасе ходьбы от берега я наткнулся на разбитые панцири. Два из них были совсем свежие, на них еще виднелись кое-где высохшие кусочки мяса. Одичавшие свиньи растащили и обглодали кости. Спустя час поисков я увидел живую черепаху. Она с удовольствием жевала кусок кактуса. Не обращая ни малейшего внимания на колючки, она вгрызалась в сочную мякоть. Меня обрадовало, что животное было относительно молодо: панцирь его имел в длину 30 сантиметров, значит, ему не могло быть больше шести лет. Через несколько минут я обнаружил под большим кустом старого самца. Он спокойно и дружелюбно следил за моими поисками. Наконец я заметил на сухой красноватой почве несколько длинных узких полос. Они вели к каменным глыбам, под которыми земля была немного взрыта. Я сунул руку под камень и вытащил черепашку — первую, встретившуюся мне на Галапагосах. Она целиком уместилась на моей ладони, следовательно, появилась на свет весной этого года или в прошлом сезоне, но не раньше. В радиусе 40 метров я нашел по следам еще четырех черепашек такого же размера.
Одну я посадил старому самцу на спину. Какой крохотной по сравнению с ним казалась маленькая наездница! Трудно было поверить, что оба животных принадлежат к одному виду. Черепашка весила 140 граммов, а когда вылупилась из яйца, была, наверное, не тяжелее 80. Чтобы достигнуть максимального веса взрослой особи — 300 килограммов, — ее первоначальный вес должен увеличиться в 3750 раз. Для этого, очевидно, требуются многие десятилетия, хотя животные растут на удивление быстро. Чтобы убедиться в этом, я взял в Европу четверых детенышей Testudo porteri, которых поймал на острове Индефатигебль в октябре 1957 года. Следующая таблица отображает их рост за год:
Меня несказанно обрадовала находка на Индефатигебле детенышей черепахи. Она означала, что эти животные еще не достигли своего биологического минимума, при котором продолжение рода становится невозможным. Вопреки преследованиям они по сей день продолжают размножаться на Индефатигебле. В марте — апреле они собираются для спаривания в ту самую область, которую я посетил. Мой проводник рассказал, что нередко они спускаются сюда с гор. В брачный период самцы очень раздражительны. Поднявшись как можно выше на передних лапах, они угрожают своему сопернику широко раскрытой пастью и стараются укусить его сверху в голову. По словам Дарвина, зов самцов в брачный период звучит как хриплое блеяние и разносится окрест не меньше чем на 200 метров. Яйца самка откладывает в ноябре. Круглые, белые, они заключены в твердую оболочку и по виду и размерам напоминают бильярдный шар. Их диаметр составляет около 5 сантиметров. Самка кладет яйца не одновременно, а в несколько приемов, в две-три выкопанные ею ямки глубиной около 40 сантиметров. Отложив 10–15 яиц, она засыпает их землей и выравнивает ее, придавливая сверху панцирем. Когда самке не удается вырыть яму, она спускает яйца в расселину скалы. Естественные враги детенышей — канюки, а в последнее время — завезенные на острова домашние животные. Как показывает составленная мной таблица, младенцы вначале растут очень быстро. К 10–15 годам черепахи могут достигать половой зрелости. Что касается предельного возраста галапагосских черепах, то об этом мало что известно. На островах Тонга еще в 1927 году жила черепаха, которую в одно из своих путешествий (1774 и 1777) привез с Галапагосов в подарок местному правителю капитан Джемс Кук. В то время черепаха была уже взрослой, следовательно в 1927 году ей могло быть около 200 и уж никак не меньше 160 лет.
Кроме Индефатигебля, галапагосские черепахи успешно размножаются на Альбемарле. На Нарборо, почти не посещаемом людьми, где нет одичавших домашних животных, черепахам ничто не угрожает. Судьба же прочих островных рас внушает весьма серьезные опасения. На Баррингтоне и Чарлзе они уже окончательно истреблены. На Дункане, Абингдоне, Джемсе они встречаются очень редко, хотя, по крайней мере на Джемсе, есть условия для их размножения.
Пятьдесят лет назад на Дункане черепахи еще водились в изобилии. Сейчас они стали там редкостью. Мигуэль Кастро разыскал на южных склонах вулкана около 100 взрослых особей. Они размножаются, но завезенные на остров домашние крысы фактически уничтожают весь приплод. Кастро недавно удалось спасти от них штук тридцать яиц, из которых позднее вылупились детеныши. В заповеднике станции имени Чарльза Дарвина им дадут подрасти, а затем снова вывезут на Дункан. На Джервисе в последнее время черепахи не встречались, но в восточной части Чатама и на Худе Кастро обнаружил несколько выводков. На Худе, однако, такое множество коз, что черепашьему потомству не хватает пищи. Здесь искусственное разведение также может дать хорошие результаты. На больших островах особую опасность представляют одичавшие свиньи.
В общем положение весьма неутешительное. Мы должны приложить все усилия, чтобы сохранить для жизни удивительные создания. И дело не в том, чтобы обеспечить наличие черепах на одном каком-либо острове. Найдутся, конечно, люди, которые сочтут, что истребление черепах на отдельных островах не такая большая беда, поскольку где-нибудь на архипелаге все же они сохраняются в достаточном количестве. Но надо, однако, помнить, что своеобразие галапагосских черепах прежде всего заключается в существовании в пределах одного вида нескольких островных рас. Именно эта дифференциация натолкнула Дарвина на мысль об эволюционном происхождении видов.
Следовательно, речь идет о сохранении одного из важнейших экспериментов в истории образования видов.
Турнир драконов
Уютно тукал подвесной мотор, сердце нашей маленькой шлюпки. С этими звуками у меня связаны воспоминания о лучших минутах экспедиции на «Ксарифе». И нет ничего удивительного в том, что стук мотора еще и сегодня стоит у меня в ушах и становится громче всякий раз, как я возвращаюсь мыслями к Галапагосам.
Мы держали курс точно на Нарборо. Перед нами из моря подымалась зловещая громада вулкана — массивный конус высотой 1600 метров, перечерченный черными потоками лавы. Чем ближе мы подходили, тем более пустынным и грозным казался остров. В поисках удобного места для высадки мы шли вдоль берега. Излившись некогда на протяжении многих сот метров в море, лава застыла, образовав шероховатые банки и изломанные утесы, которые содрогались сейчас под грохочущими ударами непрестанно наступавших валов. Горе тому, кто попадался на их пути! Об этом красноречиво свидетельствовал тунцовый катер, выброшенный неподалеку на берег.
От самого моря простиралась, насколько хватало глаз, лавовая пустыня. Редко-редко виднелся кактус. Можно было подумать, что вместо дождевых капель здесь с неба надают осколки камней! Правда, у мыса Эспиноза мы нашли подходящее место для высадки. За несколькими утесами с иглообразными вершинами нам открылась вытянувшаяся в длину бухта с более спокойной водой. Близ берега небольшими группами росли мангровые. На узкой полоске песчаного пляжа лениво развалился морской лев.
Мы остановились перед большим плато. Его поверхность сильно морщила, словно это была шкура слона. Шершавым потоком оцепенела здесь лава.
Один шаг вверх, и мне показалось, что я отброшен на тысячелетия назад, к тому времени, когда на нашей земле царили драконы. Впереди справа, на отроге скалы, выдававшемся в море, на черной породе виднелись буквально сотни игуан. В метр длиной, лежа рядом или друг на друге, они были недвижны на солнечном пекле, и только покрытые щитками головы с тупыми мордами были бдительно приподняты. Я стал медленно подкрадываться, невольно задерживая дыхание, но эти предосторожности оказались излишними: я мог смело приблизиться на любое расстояние к игуанам, не опасаясь их потревожить. Лишь те, что лежали прямо на моем пути, отползли в сторону, несмело кивая головами. Наконец я нашел в самой гуще игуан удобное место — выпуклость черной лавы. Она так раскалилась на солнце, что я едва мог дотронуться до нее рукой, но я подложил сумку с продуктами и удобно расположился на ней. Мое присутствие, по-видимому, мало беспокоило игуан. Скорее всего они приняли меня за сородича морских львов. Это дало мне возможность наблюдать их вблизи.
Начался отлив, и как только обнажились первые поросшие водорослями скалы, игуаны одна за другой покинули солярий. Неторопливо соскальзывали они в воду и, медленно ударяя хвостом, не спеша плыли к покрытым зеленью скалам. Мне было видно в бинокль, как они поедают водоросли, откусывая их поочередно то правой, то левой стороной челюсти, как это делает собака, грызущая кость. Их морда, напоминающая обрубок, как нельзя лучше годилась для сдирания низкой растительности.
Долгое время ученые не могли выяснить, каким образом морские игуаны и другие морские животные выделяют соль, поглощаемую ими с морской водой. Как известно, человек, попавший в кораблекрушение, гибнет, если ему приходится пить морскую воду, ибо почки не в состоянии переработать содержащуюся в ней соль. Игуаны же поглощают с пищей огромное количество морской воды, которая, однако, не приносит им никакого вреда. Совсем недавно выяснилось одно замечательное обстоятельство. Оказалось, что у морских игуан перед каждым глазом располагается большая соляная железа с выходом в ноздрю. Соляная железа выделяет жидкость с более высокой концентрацией соли в сравнении с морской водой, и жидкость эта капельками вытекает из ноздрей.
Аналогичные соляные железы имеются у морских черепах. У каретты железы расположены в глазной впадине и открываются в задний угол глаза. Необычайно сильное слезоотделение у многих морских черепах уже обращало на себя внимание исследователей. Теперь объяснение этому найдено. Парные соляные железы морских птиц — носовые железы давно известны науке. У баклана и олуши они находятся между глазом и носовой полостью и выделяют секрет в носовую полость, откуда он вытекает через носовое отверстие и в конечном итоге в виде капли падает с кончика клюва вниз. У чаек железа расположена над глазом, в вырабатываемом ею секрете количество соли в два раза превышает ее содержание в морской воде, и в пять раз — в крови. Соляные железы чаек функционируют поразительно быстро. За одну минуту они отторгают массу соли, равную половине их веса. Чайка, которой было введено 134 кубических сантиметра морской воды, за три часа выделила всю содержавшуюся в ней соль без какого-либо ущерба для себя.
Морские игуаны Нарборо производили впечатление очень сильных животных. Мне показалось, что они гораздо темнее своих сородичей с Худа и Осборна. Среди последних я не заметил ни одной темной особи. Впоследствии я установил, что эти различия свидетельствовали о существовании отчетливо выраженных разновидностей, — факт весьма интересный еще и потому, что ранее бытовало мнение, будто игуаны легко переплывают с одного острова на другой и оттого постоянно перемешиваются. На самом деле это не так. Длительное наблюдение показывает, что они избегают заплывать далеко в море. Еще Дарвин отметил, что игуана, брошенная в воду, при первой же возможности возвращается на берег. Ее приверженность земле скорее всего вызвана боязнью акул. Недаром в желудках хищниц не раз случалось находить морских игуан.
Постепенно вокруг меня стало пусто. Почти все ящерицы двигались к морю. Было очень жарко, и меня тоже потянуло искупаться. По примеру пресмыкающихся я осторожно поплыл к скалам, избегая глубоких мест. Встречавшиеся на моем пути игуаны испуганно погружались в воду, и мне хорошо было видно сквозь очки, как они старались подольше удержаться на дне. В воде они проявляли куда большую боязливость, чем на суше, что, впрочем, вполне понятно: в море им грозила серьезная опасность встретить акулу. Достигнув скал, я увидел нескольких игуан, сидящих под водой между скалами и низкими ветками кораллов. Они выглядели очень комично среди рифовых рыбок и желтохвостых хирургов. Я было решил, что они нырнули вниз, пытаясь спастись от меня, но вскоре, к своему удивлению, обнаружил, что одна игуана пожирает водоросли.
Впоследствии я часто наблюдал это явление и даже заснял его на кинопленку. На моих глазах игуаны до получаса паслись под водой. Без особых усилий они двигались над самым дном моря, где им не приходилось бороться с набегавшей волной. Позднее я замечал, что содержавшиеся в неволе игуаны систематически проглатывали маленькие камушки, быть может для балласта. Игуаны с Нарборо питались под водой даже при температуре 19°, детеныши же ели исключительно над водой.
Пока я был увлечен игуанами, отлив кончился. Уровень воды быстро повышался, и я, зная, что вместе с прибывающей водой на отмель любят заплывать акулы, поспешил вернуться на свой береговой наблюдательный пункт.
Мало-помалу на берег возвращались игуаны. Они двигались целеустремленно, как если бы точно знали, куда направляются. Ползая по суше, они после каждого шага ощупывают языком скалу, очевидно, ориентируясь в пространстве по запаху. Слизывая языком пахнущие вещества, игуаны подносят их к обонятельному углублению на небе. Позже я провел несколько опытов: относил игуан на разное расстояние от мест, где они находились, и каждый раз убеждался, что они действительно верны «родному дому» и в радиусе 300 метров безошибочно его находят.
Выбравшись на скалы, игуаны распластались на брюхе и принялись греться на солнце. Между ними взад и вперед деловито сновали большие красные крабы. Они заползали игуанам на спины и, как я заметил, чистили их, выковыривая из шкуры клещей. Спустя много времени я прочел в живо написанных очерках Уильяма Биба, что и ему довелось видеть похожую картину.
Вскоре все игуаны возвратились с пастбищ и заполнили скалы. На первый взгляд могло показаться, что они лежат как попало, но, внимательно всмотревшись, я убедился, что и здесь соблюдается строгий порядок. Взрослый самец неизменно занимал одну и ту же каменную глыбу, рядом с ним располагалось несколько самок меньших размеров. Глыба была его территорией, которую он тщательно охранял. Если сосед приближался к участку, его хозяин, как, впрочем, и пришелец, всем своим видом выражал угрозу. Они широко раскрывали пасти, так что на фоне черной морды ярко вспыхивало красное нутро, кивали головами и, выгнув назад затылок и спинной гребень, топтались на выпрямленных ногах. Время от времени они выпускали из ноздрей тоненькую струйку воды, которая в воздухе распылялась в легкое облачко. Их поведение оживило в моей памяти образы сказочных огнедышащих драконов. Как правило, этих действий было достаточно, чтобы остудить воинственный пыл одной из сторон. Однако случалось, разражалась настоящая битва.
Первый конфликт такого рода разыгрался, к моей радости, рядом со мной. Противники, выпрямив в суставах ноги, угрожающе ходили друг перед другом, и каждый силился подняться как можно выше и повернуться грудью к врагу. Одним словом, оба старались выглядеть сильнее, чем были на самом деле. Очень распространенная «поза импонирования», как выразились бы исследователи, изучающие поведение животных. Но на сей раз эти маневры не произвели на нарушителя границ ни малейшего впечатления. Он ответил тем же. Покружив несколько минут рядом, противники наконец остановились с широко распахнутыми пастями.
Я ожидал, что уже в следующее мгновение они ринутся в бой и, вцепившись один в другого, совьются в клубок. Они и в самом деле бросились вперед, но, к моему великому удивлению, ни один не опустил голову. Лбы со стуком столкнулись, и каждый напряг все силы, стараясь сдвинуть противника с места. Оба цепко держались когтями за лаву, спицы их вздыбились от напряжения. Диковинная дуэль продолжалась несколько минут. Затем драчуны нехотя разошлись. Первый раунд закончился вничью. Вскоре, однако, бойцы, приняв угрожающие позы, вновь перешли в наступление. На этот раз владельцу территории удалось подступиться к агрессору сбоку, и тот не устоял. Медленно, очень медленно он подался в сторону. Правая передняя нога вытягивалась все больше и больше, пока не оторвался от земли один палец, за ним другой, третий и наконец, — хотя чужак, дрожа от напряжения, собирал для отпора свои силы, — повис и последний коготь, после чего пришелец потерял равновесие. Несколько секунд он, как большой жук, перевернутый на спину, болтал ногами в воздухе, затем принял обычное положение и очень своевременно ретировался в расселину скалы. Кивая головой, победитель гордо расхаживал взад и вперед перед поверженным врагом.
Но, просидев в щели не меньше пяти минут, побежденный оправился настолько, что осмелился напасть снова. В первый раз ему, однако, не удалось даже вылезти из укрытия, ибо победитель просто-напросто насел сверху и заставил врага вернуться в его убежище. Вторая попытка оказалась более удачной, и сражение за обладание территорией со всеми находящимися на ней самками разгорелось с новой силой. Очень долго было не ясно, кто же победит, но в конце концов верх снова взял владелец участка. Он уже почти столкнул врага в расселину, уже задние ноги бедняги повисли в воздухе, как вдруг тот высвободился и бросился плашмя наземь. При этом он сжался, как резиновая игрушка, из которой выпустили воздух. Он лежал, съежившись, на брюхе, раскинув ноги в стороны, прижав гребень к спине, маленький, жалкий, совсем непохожий на прежнего грозного задиру! А победитель? Я полагал, что он немедля кинется на врага, сдавшегося на милость противника. Ничуть не бывало! Смирение побежденного настроило его на благодушный лад. Застыв в угрожающей позе, он ждал, пока его соперник удалится. Совершенно своеобразный для ящериц способ борьбы, настоящий рыцарский турнир, в котором сильный побеждает, не причиняя вреда слабому.
В период кладки яиц дерутся также и самки, сталкиваясь лбами над облюбованным местом. Правда, настоящие турниры разыгрываются редко. Конфликт начинается с угроз — самки раскрывают пасть и кивают головой. Затем они сталкиваются лбами и застывают в этой позе, но не надолго. Очень скоро, а иногда и вовсе без этой прелюдии, самки принимаются кусать друг друга, энергично при этом отряхиваясь. Особенно часто мы наблюдали жестокие схватки на острове Худ. Единственной побудительной причиной их здесь является малочисленность удобных мест для кладки яиц. На этом же острове самка, отложив яйца и прикрыв ямку песком, в течение нескольких дней охраняет их и защищает от посягательств других самок. На Худе я также стал свидетелем явления, которого мне нигде больше не довелось видеть. Ко времени кладки яиц самки словно принаряжаются: их яркая расцветка напоминает цветистое облачение самца — еще один замечательный пример внутривидовых изменений.
В воде морских игуан преследуют хищные рыбы, на суше — канюки, и казалось бы, что только многочисленное потомство могло бы обеспечить успешное продолжение рода. На самом же деле каждая самка откладывает раз в год, в феврале или марте, два крупных яйца — 10 сантиметров в длину, 5 — в поперечнике — и закапывает их на глубину 20–30 сантиметров. Когда из яиц вылупляются молодые ящерицы, они оказываются достаточно сильными, чтобы суметь приспособиться к условиям жизни в местности, подверженной влиянию приливов и отливов.
В тот день я смог посмотреть еще несколько рыцарских турниров игуан, и всякий раз повторялся один и тот же ритуал. Вслед за взаимными угрозами противники сталкивались лбами, пытаясь сдвинуть один другого с места. Стоило одному убедиться, что преимущества не на его стороне, и он сдавался, всем своим видом выражая смирение. Исход борьбы был решен. Рыцарский поединок подчинялся строгому регламенту. В этом меня убедили и последующие наблюдения. После того как я стал очевидцем нескольких сражений, я решил такое же спровоцировать: поймал крупного самца и перенес его на чужую территорию. И тут случилось непредвиденное. Хозяин в ярости бросился на непрошеного гостя, вцепился ему зубами в затылок и тряс до тех пор, пока отчаянно отбивавшемуся чужаку не удалось вырваться и бежать. И так происходило при каждом повторенном мною эксперименте. Не оставались в долгу перед невольным нарушителем и владельцы соседних территорий, которые пересекала, спасаясь бегством, моя подопытная игуана; они энергично атаковали и кусали ее. Несомненно, вторжение на чужой участок без соблюдения полагающихся церемоний немедленно влекло за собой кровопролитное возмездие. Правила борьбы, очевидно, предусматривали обязательный вступительный церемониал — кивание головой и демонстрирование своей силы. И лишь по свершении его мог начаться турнир.
Отнюдь не случайно, что игуаны, как правило, избегают пускать в ход зубы: это имеет огромное значение для сохранения рода, ибо их челюсти вооружены зубами с тремя остриями, способными причинять тяжелые и даже смертельные ранения. Между тем в турнирах исключается смертельный исход, от чего род в целом сильно выигрывает. Ведь животное, оказавшееся слабее, вовсе не является болезненным, биологически неполноценным индивидуумом. Большей частью оно просто моложе, и в интересах всего рода — дать ему возмужать.
Аналогичные турниры происходят и среди многих других позвоночных. Цихлида (Hemichromis bimaculatus), прежде чем вступить в единоборство с соперником, принимает угрожающую позу. Отливающие всеми цветами радуги противники застывают друг перед другом, широко растопырив плавники и приоткрыв жаберные крышки. Похвастав своей силой, они затем обмениваются ударами хвоста. Впрочем, они вовсе не касаются один другого: расположенные в боках рыб специальные органы чутко реагируют на силу течения и позволяют по возникающей в результате удара струе воды судить о силе противника. Обычно при обмене ударами рыбы занимают параллельное положение, головой к хвосту противника. Если ни одна не сдается, в ход пускается более серьезное оружие: каждая стремится ухватиться за губу соперницы и оттянуть ее в сторону, если же и это не решает исхода поединка, начинается борьба без оглядки и снисхождений. Противники таранят друг друга мордами в бок, так что чешуя разлетается в стороны, а мягкие окончания плавников превращаются в клочья. Однако чаще всего слабейший выявляется еще во время турнира, и он, прижимая плавники к бокам, тушуется и скромно удаляется с чужой территории. В естественных условиях поединки крайне редко кончаются смертельным исходом.
Иное дело в аквариумах, где неосмотрительный любитель рыб иногда забывает своевременно отделить территории самцов. Пока более слабый находится на территории победителя, тот не перестает драться с ним.
Гадюки, дерущиеся из-за обладания самкой, также избегают кусаться, а скорее придерживаются определенных правил боя. Самцы гремучей змеи располагаются рядом, сцепившись хвостами и приподняв переднюю треть туловища. В этом положении противники сталкиваются головами. Если падает один, второй свитым в кольцо туловищем прижимает его к земле. Исход борьбы выясняется без какого-либо физического ущерба. Многие ядовитые змеи воюют меж собой подобным же образом. И это понятно: если бы змеи кусались, соперничество между ними неизменно заканчивалось бы гибелью одного, а то и обоих противников.
Восхитительны турниры среди прытких ящериц. После краткой, исполненной в грозных тонах увертюры одна ящерица впивается зубами в затылок другой и крепко сжимает челюсти. Пострадавшая терпеливо ждет, но лишь почувствует, что враг ослабил усилие, незамедлительно кусает его тем же манером. Так они действуют поочередно, пока одна не устанет и не отступится. Молодые самцы часто заканчивают борьбу сразу после того, как первый раз вонзят зубы в затылок более сильного противника. Можно подумать, что они судят о его силе по крепости затылка. Побежденная ящерица, как и морская игуана, кидается на брюхо и быстро перебирает всеми четырьмя ногами на месте, что, видимо, символизирует желание бежать. Затем она быстро убегает. Сходно поведение и других позвоночных. Очевидно, у животных, способных легко наносить смертельные увечья, выработался инстинкт, исключающий печальные последствия в отношении сородичей. Борьба превращается в состязание, подчиненное турнирным правилам, согласно которым поверженному, если тот не в состоянии быстро ретироваться, разрешается принять символическую позу смирения и тем пресечь дальнейшее преследование победителем. Юный водяной пастушок, подвергшийся нападению взрослой птицы, не обороняется, а поворачивается к ней затылком. Ей достаточно один-единственный раз ударить клювом в это чувствительное место, и малыш падает бездыханный, но именно его беззащитность останавливает агрессора. Драки волков, как и собак с виду кажутся грозными. Все переплетаются в один сплошной клубок, который не переставая кружится на одном месте, и все же редко когда на поле боя остаются мертвые тола. Оказавшийся слабее среди прочих прекращает борьбу и покорно подставляет победителю глотку. Тот не уходит и угрожающе рычит, но не нападает. Молодые животные часто в подобных случаях кидаются на спину и покорно виляют хвостом. И когда мы браним наших такс, овчарок, пуделей, они поступают точно так же. Только животные, которые не в состоянии причинить своим сородичам серьезные ранения, лишены подобных тормозов. Да и в самом деле, к чему они, например, голубю, вооруженному лишь тонким клювом? Он может ударить противника крыльями или даже выдрать у него несколько перышков, но нанести большой урон не в его силах. Но как раз среди этих птиц, ставших символом кротости, в неволе случаются роковые происшествия. Горлица, содержащаяся в узкой клетке, способна на то, что вряд ли смог бы сделать волк: зажав противника в угол, она долбит его тоненьким клювом, пока спина жертвы не превращается в одну сплошную открытую рану. На воле более слабый давно бы обратился в бегство.
Невольно мы спрашиваем себя: а наделен ли человек врожденным инстинктом торможения, не позволяющим ему убивать себе подобных? Человек отчетливо реагирует на смирение, проявляемое ближним. Только выродок в состоянии ударить и даже убить молящего о пощаде или плачущего врага. Но научившись применять дубину, человек переступил через врожденный инстинкт торможения. Нанесенный в состоянии возбуждения удар выводил противника из строя, прежде чем тот успевал воззвать к чувствам более сильного. С тех пор техника весьма усовершенствовалась. Если для того, чтобы метнуть в человека копье, требовалось сильное возбуждение, то современный солдат совершенно хладнокровно целится в темное пятно на заснеженной местности. Слабое нажатие на спусковой крючок приводит к страшным последствиям. Миллионы людей познали это на собственном опыте. Механизм действия исконных унаследованных от предков инстинктов не поспевает за развитием военной техники. Оружие явно не учтено в нашем биологическом аппарате, наши врожденные реакции к нему не приспособлены. Мы должны восполнить этот недостаток с помощью разума. Только тогда можно будет надеяться на продолжение рода человеческого.
Галантные бакланы
Я сидел перед гнездом одной из самых редких на земле птиц, представляющей собой огромную ценность для науки. С моря доносился шум прибоя у мрачных скал Нарборо. В бухте грелись на солнце морские львы, на белой от гуано скале теснились морские игуаны. Но на сей раз мое внимание привлекали не они, а две пары странных птиц, свивших себе гнезда на голом камне. Эти невысокие, почти плоские сооружения были построены из морских водорослей, скрепленных высохшим гуано. Вокруг гнезд декоративно желтели морские звезды, тут же лежали два свежих пучка морских водорослей. В этих нехитрых гнездах сидели птенцы: в ближайшем ко мне — один, а в том, что подальше, — двое. Уродливые существа, покрытые темно-коричневым пухом, с длинными шеями, крохотными обрубками крыльев, черными как смоль утиными лапами, с такой же черной почти лысой головой и длинным изогнутым на конце клювом. Они лежали, почесываясь, в тени, которую отбрасывала на них своим телом взрослая птица. В ней было что-то от пресмыкающегося. Приземистое туловище темно-коричневой расцветки опиралось на черные утиные лапы. Хвост был короткий и растрепанный, шея змеевидная. Поражали глаза, совершенно необычные для птиц, — зелено-синие. Темный клюв, длинный и массивный, не отличался от клюва европейского баклана. Самым замечательным в баклане были, конечно, крылья. С виду обыкновенные, покрытые маховыми перьями, они были смехотворно малы по сравнению с крупным туловищем, не достигая и трети его длины. Крылья имели жалкий вид. Многих перьев недоставало, другие отрасли лишь наполовину. Словом, для полета они явно не были пригодны, но зато прекрасно выполняли роль своеобразного зонтика: тень от них закрывала птенцов от солнца.
Да, то что я увидел в тот день, сегодня мне кажется неправдоподобным, и все же это была реальность. Я сидел перед гнездами нелетающих бакланов, птиц, близких к вымиранию в наши дни. Эта птица, обитающая ныне только на Нарборо и на противоположном берегу Альбемарля, служит последним доказательством того, что пернатые, живущие на острове, где у них нет врагов, могут без ущерба для рода утратить способность к полету. Другие известные примеры — гигантские гагарки наших северных островов и дронты Маврикия. Но и первые и вторые давно вымерли, а дни нелетающих птиц Новой Зеландии уже сочтены.
Взрослые бакланы терпеливо, лишь изредка почесываясь, стояли под знойными лучами солнца. Мне тоже было невыносимо жарко. Время от времени птицы явно от скуки затевали ссору и угрожающе стучали клювами, склонив голову в сторону соседа, но расстояние между гнездами ровно в два раза превышало длину их шей, и тут уж, как ни старайся, все равно не дотянешься. Да и спор был не очень серьезный, он производил впечатление некоего установившегося ритуала, своего рода формальности, пользуясь которой каждый напоминал соседу, где проходят его границы. Сначала бакланы угрожали и мне, но вскоре успокоились. Может быть потому, что я не умел так же хорошо стучать в ответ.
Немного погодя я, видя, что бакланы продолжают стоять в прежних позах, уже собрался было уходить, как вдруг в одном гнезде птенцы зашевелились, вылезли из-под крыла своего родителя, вытянули шеи кверху и быстрыми движениями клювов забарабанили по его глотке. Птица сначала попыталась уклониться от малышей — она поднялась и отогнула голову назад, но те забарабанили еще энергичнее. В конце концов это раздражение вызвало у баклана рвотный рефлекс. Казалось, что его тошнит. Он давился, давился, и вдруг широко раскрыл клюв и нагнулся вперед. Птенцы только того и ждали. Тот, что побойчее, буквально всунул всю голову птице в глотку. Когда через некоторое время птенец вытянул голову наружу, он делал энергичные глотательные движения и с его клюва свисало щупальце наполовину переваренной каракатицы.
По всему виду взрослого баклана было ясно, что теперь он не прочь был бы отдохнуть, но второй малютка тоже жаждал получить свою порцию. Лишь накормив птенца, птица встряхнулась и снова приняла вертикальное положение. Три четверти часа протекли без всяких происшествий, если не считать того, что я медленно, но верно поджаривался на солнце. Мне придавал силы только пример не теряющих бодрости килехвостов, здесь особенно темных. Огнедышащая жара была им, видимо, вовсе не в тягость. Я поймал нескольких ящериц и успел схватить за хвост красивую галапагосскую змею шоколадного цвета в тот самый момент, когда она у моих ног собиралась юркнуть в расселину. Я сунул ее в мешок с ящерицами. Десять минут спустя заглянул внутрь. Змея заметно потолстела, а ящериц стало меньше. Одну змея проглотила полностью, вокруг второй уже обвивалась кольцами, а голову зажала в пасти.
Прошло не меньше часа, прежде чем у бакланов возобновилось движение. Взрослая птица внезапно закинула голову назад, так что ее клюв нацелился на небо, и низким голосом завела: «Кро-кро-кро!» Крылья она слегка расправила, хвост распустила веером и приподняла. Ей ответил с берега таким же глубоким «кро-кро-кро!» баклан, промокший до костей: он неподалеку от гнезда только что вылез из воды. Держась прямо, с гордо выгнутой шеей, он зашагал прочь от прибрежной полосы. В клюве болтался пучок водорослей. Подойдя к гнезду, он низко поклонился и с «кро-кро-кро!» передал зелень охранявшей птенцов птице, как если бы это был букет красивейших цветов. Та взяла водоросли и бережно опустила у своих ног. Тем временем пришелец, встав поодаль, широко расправил крылья, с тем чтобы просушить их на солнце. Через пять минут, однако, он снова подошел с поклонами к гнезду и церемонно вручил птице поднятую с земли веточку. Птица, сидевшая в гнезде, так же церемонно приняла ее, осторожно положила на край гнезда и только после этого покинула его. Отряхнувшись, она поспешно заковыляла к берегу и там с явным удовольствием скользнула в прохладные волны. На целый час или даже больше она была освобождена от домашних забот.
Поделиться книгой: