Зачарованные острова Галапагосы

Ирениус фон Эйбл-Эйбесфельдт

Зачарованные острова Галапагосы

Об авторе

Ирениус фон Эйбл-Эйбесфельдт[1] ученик К. Лоренца. Работал в области эволюции поведения, разрабатывал новое направление этологии — этологию человека. Исследовал мимику и выражение эмоций, особенности восприятия и их проявления в искусстве у представителей этнических групп. Важнейшими направлениями исследований этологии человека Эйбл-Эйбесфельдт считал наблюдения за развитием детей в обедненных и обогащенных условиях. Эти данные он планировал сопоставлять с аналогичными, полученными на животных.

Предисловие

Острова Галапагос, названные так по причине былого обилия населяющих этот архипелаг гигантских черепах[2], представляют собой уникальное явление природы. Расположенные под самым экватором, они тем не менее обладают не особенно жарким климатом. Средняя годовая температура на побережье около 23°. Причина этого, по-видимому, в том, что острова омываются холодным течением Гумбольдта. Галапагосы — острова вулканического происхождения, никогда в прошлом не имевшие сухопутной связи с материком. Более тысячи километров океанских просторов отделяет их от Южноамериканского континента. Именно оттого так беден числом видов животный мир Галапагосских островов. Только немногие виды наземных птиц смогли, преодолев огромное расстояние, достичь Галапагосов и укрепиться здесь. А укрепившись, они в большинстве случаев резко обособились и видоизменились.

В 1835 году, совершая кругосветное плавание на небольшом английском бриге «Бигль», Галапагосы посетил Чарльз Дарвин. Наблюдения над своеобразными и отчетливо выраженными особенностями флоры и фауны Галапагосов дали великому естествоиспытателю обильный материал сначала для размышлений, а потом и для обоснования теории эволюционного происхождения видов. Обитающая на этих островах небольшая группа видов птиц — дарвиновы вьюрки, дотоле не известные науке, — прежде других привлекла его внимание. Эти неприметные по внешнему виду птицы составляют особое подсемейство (Geospizidae) и принадлежат к широко распространенному семейству вьюрков, с которыми они очень близки по анатомическим признакам и по ряду черт биологии. Дарвиновы вьюрки — словно модель эволюции в миниатюре. Они связаны между собой тесным родством, но достаточно разнообразны, в первую очередь формой и размером клюва, хотя никогда не отличаются или почти не отличаются друг от друга цветом оперения. Вьюрки позволяют внимательному натуралисту проследить методом сравнения все стадии эволюции — от совсем небольших различий в пределах одного вида до видовых и далее до родовых расхождений, а также факторы, их вызывающие. Галапагосские наблюдения потрясли Дарвина и явились поворотным моментом в изменении воззрений ученого в вопросе о возникновении новых видов. В его сознании рушилась библейская легенда о сотворении и неизменности животных и растений. Рождалось новое эволюционное учение, ставшее основой наших научных представлений о развитии органического мира.

Экзотична и любопытна фауна Галапагосов. Бок о бок живут здесь гигантские черепахи, численность которых сильно уменьшилась в последние годы, древние морские и наземные игуаны, лавовые змеи и доверчивые морские львы.

На островах долгое время отсутствовали хищники, а человек появился здесь лишь 400 лет назад. Эти своеобразные условия привели к тому, что на островах могли жить птицы, утратившие способность летать, как, например, нелетающий галапагосский баклан. На Галапагосах гнездятся также пингвины — один вид, самый тепловодный представитель этой холодноводной приантарктической группы птиц.

Многие обитатели Галапагосских островов — создания эндемичные и встречаются только на этих островах и нигде больше. Эндемизм одних видов объясняется тем, что они возникли на Галапагосах и не смогли расселиться отсюда в другие места, как, например, дарвиновы вьюрки, из числа которых лишь один вид живет на острове Кокос. Другие виды имели ранее более широкое распространение, но в иных частях своего ареала вымерли или были истреблены, так что Галапагосы представляют сейчас их последнее убежище на Земле.

Это обстоятельство побуждает нас особенно бережно относиться к животному миру Галапагосских островов, ибо уничтожение на его берегах того или иного вида в огромном большинстве случаев означает полное исчезновение этого вида с лица Земли. Тревожит и то, что обитатели Галапагосов не боятся людей, их доверчивость изумляет. Правда, на протяжении веков они подвергались преследованиям со стороны колонистов и пиратов, но они и сегодня «не знают», что человек не только друг, но и их враг, а туристы часто злоупотребляют этим. Животных на Галапагосах истребляют не только ради еды, но нередко ради забавы или из желания просто убить.

Большой вред местной фауне приносит завоз на острова чужеродных видов животных. Многие привезенные на Галапагосы домашние животные одичали там, размножились и теперь являются сильными конкурентами аборигенным видам, мало приспособленным к соперничеству с новоприбывшими. Законы об охране природы на территории Галапагосов оказываются мало действенными.

После Чарльза Дарвина Галапагосские острова посещали многие естествоиспытатели. Заслуживают упоминания две первые экспедиции, в которых участвовал (во второй экспедиции как руководитель) автор книги Иренеус Эйбль-Эйбесфельдт. Этот молодой еще тогда зоолог впервые посетил Галапагосы в 1953–1954 годах. Одновременно с исследовательскими задачами он имел также поручение от ЮНЕСКО выявить, насколько реальной станет организация охраны животного мира на островах. При втором посещении островов в 1957 году он руководил экспедицией, направленной на Галапагосы ЮНЕСКО и Международным союзом охраны природы. Во время этой экспедиции на острове Чатам была организована научно-исследовательская биологическая станция.

Личное знакомство с островами Галапагос, и прежде всего подробнейшее изучение их фауны, дали Эйбль-Эйбесфельдту богатый материал, который и лег в основу предлагаемой вниманию советского читателя книги «Зачарованные острова». Ее автор как ученый-зоолог увлечен познанием поведения животных. Вот почему так красочны и многочисленны описания в книге облика и образа жизни обитателей Галапагосов: млекопитающих, птиц, рептилий, насекомых. Позднее, в 1967 году, Эйбль-Эйбесфельдтом была выпущена специальная монография под названием «Grundrifi der vergleichenden Verhaltens-forschung», посвященная сравнительному изучению повадок животных.

Книга «Зачарованные острова» выдержала уже два издания. Перевод сделай со второго, несколько более расширенного издания. Надо думать, что книга будет принята советским читателем с тем вниманием, которого она, несомненно, заслуживает. Следует, однако, сказать, что объяснение эволюционной дивергенции видов изложено автором слишком упрощенно. Интересны последние страницы книги, посвященные общим вопросам охраны природы, которые автором рассматриваются в несколько более суженном аспекте, чем это принято в настоящее время. Во всяком случае, на вопрос автора, поставленный в последней главе книги: «Охрана природы — роскошь или долг?»-современная теория охраны природы отвечает вполне определенно: не только долг, но и необходимость.

Н. Гладков, профессор, доктор биологических наук

Эдем в Тихом океане

На островах Галапагос решено создать биологическую станцию! Это радостное известие я получил весной 1957 года, когда готовился к экспедиции в Индо-Малайскую область. Международный союз охраны природы и ЮНЕСКО предложили мне отправиться на Галапагосский архипелаг, находящийся в Тихом океане в 1000 километрах к западу от Эквадора, изучить животный мир островов и подыскать подходящее место для биологической станции.

Несколько недель спустя я уже шагал по серым нагромождениям лавы и выжженной солнцем кактусовой пустыне, любуясь их дикой красотой. Я ставил палатку то в местности, поразившей меня своим лунным пейзажем, то под дождем в девственном лесу, то среди прибрежных скал, в окружении морских львов, морских игуан и пингвинов. Так за недели напряженных поисков я познакомился с многообразной природой архипелага. Наконец я нашел пригодное для станции место на юге острова Индефатигебль.

С высокой песчаной дюны на его восточном берегу открывается вид на всю бухту. На юге остров замыкается скалами, живописно поросшими древовидными кактусами. Скалы образуют естественный мол, принимающий на себя натиск моря. Внизу бурлит прибой, и белые языки пены взлетают вверх, словно стремясь достичь далекого неба. Сама бухта, сверкающая под лучами солнца, почти неподвижна. Нага рыболовный катер лишь слегка покачивается на воде. Яркозеленые мангровы простирают свои длинные коленчато изогнутые корни далеко в открытую воду, как бы желая отторгнуть от моря прибрежные участки. Кое-где в кустах гнездятся пеликаны, величественные птицы с каштановым оперением. Пользуясь громоздкими на вид клювами, они с удивительной ловкостью кормят своих беспомощных детенышей. Между глыбами лавы и корнями мангровых медленно ползают огромные морские игуаны. Защищенные темным панцирем, пресмыкающиеся пробуждают мысль о легендарных драконах.

На севере бухты сверкает несколько лагун, отделившихся от моря. Там в иле копаются розовато-красные фламинго. Мой взгляд скользит дальше, в глубь острова, поверх пустыни, поросшей кактусами, к зеленым холмам, вершины которых прячутся в серых облаках. Наверху сыро и прохладно, а внизу немилосердно печет солнце.

Какое обилие контрастов! Здесь иссохшая пустыня, там вдали вечнозеленый дождевой лес. Мы только что спустились к морю из верхней области лесов, где обитают последние на земле гигантские черепахи.

От созерцания пейзажа меня отвлекла какая-то возня возле ног. Ага, серая птичка величиной с дрозда хочет заполучить шнурки от моих ботинок для своего гнездышка! Она то и дело с вызовом поглядывает на меня, не выказывая ни малейших признаков страха или смущения, а затем с мелодичным «тют» снова принимается за работу. До чего же доверчив этот галапагосский пересмешник! Однако здесь он вовсе не является исключением: я неоднократно гладил морских львов, морские игуаны ползали по моим ногам, канюки садились так близко от меня, что я мог дотянуться до них рукой, и все же их поведение всякий раз поражало меня. Для нас непостижимо, что дикие животные могут быть столь бесстрашны. Но на Галапагосах животные действительно не проявляют ни малейшего страха перед человеком. Почему? Ответ на этот вопрос дает естественная история островов, в высшей степени своеобразная и интересная.

Там, где сейчас расположены Галапагосские острова, когда-то простирались воды Тихого океана. Однажды, миллионы лет назад, море здесь яростно вскипело. Кора земного шара лопнула, и обнажились раскаленные недра планеты. На морском дне громоздились все новые массы лавы и пепла, и наконец огнедышащие вулканы взметнули свои вершины из бурлящего океана. Так появились на свет острова Галапагос!

Прошли еще многие тысячелетия, прежде чем на склонах потухших вулканов возникла жизнь. Ветер и волны принесли сюда первые семена, и неприхотливые сорта пустили ростки на скудной скалистой земле. Нередко случалось, что горы вновь начинали извергать пламя, неся гибель нелегко образовавшейся почве. За примитивными растениями последовали более или менее высокоорганизованные, а за ними — насекомые, ящерицы, птицы… Их прибивало к берегу вместе с большими деревьями, снесенными с материка, или приносило бурей. Но далеко не всякое живое существо могло перенести тысячу километров пути по океану, от Южноамериканского континента до островов. Выдерживали только очень немногие, наиболее выносливые особи. Этим объясняются пробелы в животном и растительном мире Галапагосов. В Южной Америке, например, много земноводных, а на Галапагосах нет ни лягушек, ни саламандр. Наземные млекопитающие представлены только одним родом крыс, одним родом летучих мышей и совсем недавно обнаруженным грызуном типа хомяка. Из всей массы наземных птиц здесь водятся главным образом дарвиновы вьюрки (Geospizidae), а многие типичные для Южноамериканского материка группы птиц (например, попуган и колибри) отсутствуют вовсе. Скудость животного мира Галапагосов еще больше бросается в глаза при сравнении с фауной других островов, имевших связь с континентом. Так, на островах Великобритании известно 20 007 видов насекомых, объединяющихся в 4717 родов и 425 семейств. На Галапагосах же насчитывается всего лишь 618 видов, которые принадлежат 395 родам и 129 семействам.

Животные, достигавшие этих отдаленных островов, со временем образовывали совершенно своеобразные формы, которые не известны нигде в других местах земного шара. Только здесь обитают морская игуана, питающаяся водорослями, друзоголов — пожиратель кактусов, гигантские черепахи, бакланы, утратившие способность к свободному полету. Преобладают эндемичные формы, ограниченные в своем распространении вулканическим архипелагом. Из 89 видов пернатых, гнездящихся на Галапагосах, 76 свойственны этим островам.

Попадавшие на Галапагосы животные оказывались в непривычных для них условиях. Они приспосабливались к ним или гибли. По сути дела здесь развертывался важный этап истории происхождения видов, впервые изученной Дарвином. К его наблюдениям мы еще вернемся. Они были обобщены в изданном в 1859 году труде о происхождении видов и по сей день служат основой наших научных воззрений на развитие органического мира.

Другая особенность Галапагосов — это тесное сосуществование представителей антарктической и тропической фауны. Разве не удивительно, что здесь, вблизи экватора, рядом с морской игуаной, обитающей всегда в жарком поясе, можно увидеть пингвина и редкого галапагосского котика! Этим своеобразием Галапагосы обязаны идущему с юга течению Гумбольдта.

Именно его холодные воды занесли пингвинов и морских львов из далекой Антарктики в зону экватора.

И все же более всего обитатели Галапагосов поражают отсутствием страха перед человеком. Еще мореплаватели, которым довелось первыми побывать на островах, сообщали о многочисленных «ручных» птицах, садившихся рядом с ними, о громадных ящерицах, неохотно уползавших с пути людей, о доверчивых морских львах. А маленький пересмешник, так упорно старавшийся выдернуть шнурки из моих ботинок, всем своим поведением свидетельствует, что и сегодня в этом отношении мало что изменилось. Быть может, причину бесстрашия всего живого следует искать в отсутствии на островах хищных млекопитающих. До последнего времени животным некого было бояться, и они как бы утратили эту способность. Поэтому Галапагосы по праву можно назвать Эдемом, вернее, можно было называть до того момента, когда на их пустынные берега ступил человек.

Первые люди, оказавшиеся на островах, попали туда по воле случая. 23 февраля 1535 года от берегов Панамы отчалило судно с епископом Томасом де Берланга на борту. Он направлялся в Перу. Семь дней мореходы шли на юг под прикрытием берега. Но счастье изменило им, ветер стих и сильное течение понесло беспомощный парусник в открытое море. Запасы пресной воды уже иссякли, когда наконец — это было 10 марта — вдали показался остров. Но моряков вскоре постигло жестокое разочарование: они увидели каменистую пустыню, покрытую лишь колючими кактусами. «Казалось, здесь с неба низвергаются не дожди, а камни», — сетовал впоследствии Берлаига. Однако кактусы спасли команду: теперь ей уже не угрожала смерть от жажды.

Берланге обязаны мы первыми сведениями о местной фауне — непуганых птицах, черепахах, ящерицах… Епископ не дал островам названия. Несколькими годами позднее капитан Диего де Ривандейра окрестил их «Las Encantadas» — «Зачарованные»: ему казалось, что острова вот-вот снимутся с места и торжественно поплывут по морю.

Название «Галапагосские острова», что означает по-испански «Черепашьи», впервые употребил в 1574 году фламандский картограф Абрахам Ортелиус. Со временем Галапагосы привлекли пиратов. Здесь они нашли удобное убежище, где можно было без помех делить добычу, спокойно ремонтировать суда и не очень заботиться о пище — вкусное мясо черепах имелось в избытке.

С историей Галапагосов связаны имена людей, получивших широкую известность: среди них и Амброис Коули — он назвал отдельные острова архипелага в честь английских королей и пэров, и пират-писатель Уильям Демпир, и Вудс Роджерс… В 1709 году Роджерс привез сюда с необитаемого острова Александра Селкирка. Вудс Роджерс оставил описание встречи на одном из островов Хуан-Фернандес «с человеком в козлиной шкуре, который имел более дикий вид, чем ее первоначальный обладатель». Судьба этого матроса, поспорившего с капитаном, за что он и был высажен на необитаемый остров, где провел в полном одиночестве четыре года и четыре месяца и почти забыл родной язык, вдохновила Даниэля Дэфо на создание его знаменитого «Робинзона Крузо».

Следом за пиратами на Галапагосы устремились китоловы. Мясо гигантских черепах им также пришлось по вкусу. Еще в прошлом веке трюмы многих кораблей заполнялись черепахами. В результате их осталось так мало, что экспедиции за ними стали невыгодными. К тому же на некоторые острова завезли домашних животных — свиней, кошек, собак… Они пожирали в большом количестве яйца черепах и выводки, довершая таким образом дело рук человеческих. Жертвами людей становились и другие представители животного мира, нередко «ради развлечения». Вот, например, что рассказывает в «Путевом дневнике» о встрече с морскими игуанами капитан Портер: «В кустах мы, к нашему великому удивлению, обнаружили несметное множество огромных игуан отвратительного вида. Были места, где на пространстве площадью 20 аров они лежали так тесно друг к другу, что, казалось, еще одно животное не могло бы протиснуться между ними. Они не сводили с нас глаз, и сначала мы думали, что нам угрожает нападение. Вскоре мы, однако, поняли, что это самые безобидные в мире создания, и за несколько секунд перебили дубинами сотни их».

Человек действовал так вплоть до нашего времени. В конце прошлого века, когда колонисты начали осваивать острова, животных снова потеснили. Появились небольшие селения на Чатаме, Чарлзе (Флореана), Индефатигебле, Альбемарле. Лишь в 1934 году в Эквадоре, которому с 1832 года принадлежали острова, обеспокоились хищническим истреблением животных. Были приняты законы, ограждающие от гибели своеобразную фауну островов, настоящую сокровищницу страны.

В 1954 году, спустя 20 лет после вступления в силу этих законов, мне довелось побывать на Галапагосах в составе экспедиции доктора Ганса Гасса на яхте «Ксарифа». То, что мы увидели, глубоко потрясло нас. На берегу разлагались трупы морских львов с размозженными черепами. Вокруг валялись тела птиц с перебитыми крыльями и клювами и побелевшие на солнце панцири гигантских черепах. В селениях нам, нисколько не таясь, предлагали живыми или мертвыми животных, находящихся под защитой закона. Можно было приобрести пингвинов, черепах, черепашьи панцири, шкуры морских львов… Было очевидно, что законы не соблюдаются, никто не контролирует их выполнение.

Тотчас же по возвращении из экспедиции я обратился в Международный союз охраны природы в Брюсселе с предложением основать на Галапагосах биологическую станцию с постоянным наблюдателем. Это был, на мой взгляд, единственный способ обеспечить действенную защиту природных богатств островов. Предложение нашло горячий отклик в Европе и Америке. В 1957 году ЮНЕСКО отправила экспедицию на Галапагосские острова. Правительство Эквадора предложило мне возглавить ее. Так я во второй раз побывал на Галапагосах. Меня сопровождали американский зоолог Боумен, корреспонденты Рудольф Фрейнд и Альфред Айзеншгадт. Мы объездили почти весь архипелаг, состоящий из десяти больших и множества мелких островов общей площадью 7800 квадратных километров. Крупные острова исследованы еще недостаточно. Среди них — остров Альбемарль, имеющий длину 120 километров и наибольшую ширину 64 километра. Неприветливые вершины его исполинских вулканов возвышаются на 1600 метров над уровнем моря. Они покрыты потоками свежей лавы. На развороченных склонах дымятся вторичные кратеры: на западных островах по сей день продолжается вулканическая деятельность.

Тропические острова! Эти слова вызывают в воображении берега, покрытые пальмами, птиц с ярко окрашенным оперением, пышные леса с редкостными орхидеями, перевитые лианами. Но ничего подобного не увидишь на Галапагосах. В их прибрежных водах отражаются не стройные кокосовые пальмы, а лишь кактусы да выжженный солнцем кустарник, — на побережье сухо, как в пустыне. Климат архипелага определяется холодным течением Гумбольдта, представляющим собой прямую противоположность Гольфстриму. Последний отдает окружению свое тепло, течение Гумбольдта, напротив, приносит холодный воздух. Он устремляется с моря к суше, нагревается и вбирает в себя влагу вместо того, чтобы отдавать ее. Поэтому земля здесь столь же суха, как и на берегах Чили и Перу, также омываемых течением Гумбольдта. Дожди выпадают лишь в период с декабря по март; в это время года с ветвью Гумбольдта встречается теплое морское течение, идущее с северо-запада. Испанцы называют его «El nino» — «дитя»: оно достигает Галапагосских островов в рождество. El nino приносит с собой осадки, и тогда берег на короткое время покрывается свежей зеленью.

И все же почти всем, кому доводилось жить на Галапагосах, они казались безрадостными, иссохшими клочками суши. Американский писатель Г. Мелвилл, автор «Моби Дика», писал: «Тот, кто хочет составить представление о Encantadas, Зачарованных островах, пусть вообразит себе территорию где-нибудь за чертой города, покрытую тут и там высокими кучами шлака, между которыми простерлось море… Эта картина верно отражает действительность: перед нами скорее группа потухших вулканов, нежели островов, и выглядят они так, как выглядел бы мир, который господь бог после страшного суда покарал огненным ливнем.

Вряд ли найдется на земле столь же безотрадный уголок. Конечно, заброшенные кладбища, покинутые города, где разрушается дом за домом, наводят глубокую грусть. Но как все, что имело отношение к жизни, они, вызывая печальные раздумья, в то же время пробуждают в нас душевное волнение…

Бескрайние леса Севера, далекие морские просторы, куда не рискуют заходить корабли, ледяные поля Гренландии пугают человека своей неизведанной пустынностью. И все же и там свершается чудо смены времен года: постоянное чередование зимы и лета смягчает внушаемый этими местами страх. Пусть не ступала еще по дремучим лесам нога человека, но ведь и их посещает добрый май…

Над Зачарованными же островами тяготеет особое проклятие, отчего они более безрадостны, чем Мертвое море и полюса Земли: они не знают смены сезонов. Из-за близости экватора — он проходит через острова — здесь не бывает ни весны, ни осени. Никакие силы уничтожения не властны более нанести ущерб островам — они и без того выжжены и превращены в гряду шлаковых холмов. Иссушающий зной, стекающий с раскаленного неба, испепелил землю, избороздил ее трещинами и расселинами, сделал подобной сирийскому сосуду из тыквы, сохнущему на солнце. Кажется, что дух Зачарованных островов жалобно взывает: „Сжалься надо мной и пошли Лазаря, чтобы он обмакнул кончики пальцев в воду и охладил мой язык, ибо я страдаю от пламени“».

В этом поэтическом описании есть известное преувеличение, но что верно, то верно: в сухое время года низменные места на островах действительно превращаются в пустыни, возвышенные же, напротив, в течение многих месяцев в году окутаны туманами. Если подниматься из засушливой прибрежной полосы в горы, то в начале пути пересекаешь пояс зеленой растительности, затем вечнозеленые дождевые леса и в конце восхождения попадаешь в высокую область нагорья, лишенного деревьев, — лишь с зарослями папоротника, орхидей и пятнами лугов. Здесь на островах Чатам и Индефатигебль пасутся стада одичавшего скота.

Наряду с английскими наименованиями Галапагосские острова имеют испанские, поскольку принадлежат Эквадору. Нынешнее официальное название островов — «Архипелаг Колон», но оно не укоренилось. В литературе по сей день употребляются старые английские наименования, что дает нам право пользоваться ими в нашем описании.

Сравним эти названия:

Сравнительные названия Галапагос

На самом севере архипелага находятся крошечный островок Кулпеппер, или Дарвин (1°40′ с. ш. и 92° з. д.), и небольшая группа островов Уэнман, или Вольф (1°20′ с. ш. и 91°50′ з. д.). Они лежат за пределами района, охватываемого нашей картой.

Обособленность Галапагосских островов делает их особенно интересными для зоолога: пустынные скалистые утесы служат приютом для ряда замечательных эндемичных видов; здесь обитают, например, голубь, вьюрки, морские игуаны…

Галапагосская станция стала явью! В 1960 году, когда я третий раз посетил Галапагосы — теперь в сопровождении Хайнца Сильмана, — мы имели возможность осмотреть первые ее строения. Со временем их стало больше, и в 1964 году состоялось торжественное открытие станции.

Мои друзья — морские львы

«Я стоял на берегу, когда из воды стремительно выскочило

с открытой пастью разъяренное животное, напомнившее мне

злую собаку, сорвавшуюся с цепи. Три раза бросалось оно

на меня! Я каждый раз ударял его копьем в грудь, нанося

ранение, так что чудовище было вынуждено со страшным

ревом отпрянуть в воду и оттуда скалило свои огромные зубы.

Земноводное это было не меньше взрослого медведя.

Оно бы наверняка растерзало меня, не держи я в руках копье.

Всего лишь за сутки до происшедшего такое же животное

чуть было не сожрало одного из моих людей».

Вудс Роджерс, 1709.

Около самой нашей лодки из воды вдруг показалась могучая голова морского льва. С блестящего темного меха крупными сверкающими жемчужинами стекала вода, в щетинистых усах застряли клочья пены. Огромные темные глаза, затененные высокими, зловеще нависшими надбровными дугами, внимательно смотрели на нас. Животное было настолько близко, что, когда оно заревело, мы могли заглянуть ему в пасть.

День 6 января 1954 года навсегда останется в моей памяти. В то утро я впервые ступил на девственную землю Галапагосов. С иссиня-голубого неба солнце лило на землю палящие лучи, и только темные тучи, тяжело поднимавшиеся на далеком горизонте, предвещали первые грозы сезона дождей. Яхта «Ксарифа» вошла в бухту Гарднер на Худе, и до нас сквозь шум волн, бьющихся о берег маленького островка Осборн, донесся рев морских львов. Я попросил Ганса Гасса высадить меня поблизости от этих животных: мне, как истому исследователю, хотелось узнать возможно больше об их образе жизни.

И все же мне стало как-то не по себе, когда наш капитан Гейнрих Беккер, ставивший лодку на якорь, сунул мне в руку конец и сказал:

— Плывите к берегу и осторожно подтягивайте лодку. Но следите, чтобы она не ударилась о скалы. А я постепенно буду отпускать якорную цепь.

— А если один из этих приятелей захочет мною полакомиться?

— Пустяки, они ведь питаются исключительно рыбой, да и мы не спустим с вас глаз.

Все же я чувствовал себя далеко не спокойно, соскальзывая в холодную зеленоватую воду, и только когда прибой вынес меня невредимым к черным скалам, вздохнул с облегчением. Поспешно вскарабкался я на скользкий утес, но отступающие назад волны чуть было не сорвали меня. Я быстро подтянулся, и следующий грохочущий вал застал меня уже наверху. Только много дней спустя, увидев на Индефатигебле рыбака с искалеченной ногой, я понял, какой опасности подвергался.

Я осторожно подтянул лодку. Она прыгала и рвалась на цепи как одержимая, и нам не сразу удалось выгрузить фотоаппаратуру на берег.

Мы стояли на острове Осборн, имеющем в длину всего лишь 110 метров. Его мыс, черным пальцем выдававшийся в бурное море, показывал точно на юг, на остров Худ — выжженный клочок суши, покрытый, по-видимому, только редким кустарником. Справа налево на мыс накатывались длинные волны, с грохотом разбивавшиеся о камни. У острия мыса встречные ряды валов с яростью набрасывались друг на друга, так что высокие столбы пены вскидывались чуть ли не к облакам. Захватывающее зрелище это мгновенно заставило меня забыть о жгучей боли, какую я испытал, как только соленая вода коснулась многочисленных ссадин на моем теле.

Я хотел было двинуться в глубь острова, как в нескольких метрах от меня коричневая глыба, которую я принял за кусок лавы, вдруг зашевелилась.

На меня смотрел молодой морской лев. Лишь тут я заметил, что весь мыс усеян его собратьями. Повсюду между обломками лавы лежали самки и детеныши — всего 24 взрослых животных и примерно столько же малышей. Почти все спали. Одни лежали на спине, другие на боку, вытянувшись или свернувшись калачиком, третьи заснули сидя. Над всей колонией разносилось мирное посапывание. Время от времени одна из самок громко фыркала, мотая головой, — ей в нос забралась муха. Только самец, которого мы увидели из лодки, не покидал своего поста в воде. Явно встревоженный, он плыл за лодкой, которая удалялась от берега.

Я осторожно прыгал с камня на камень. Многие поколения морских львов, скользившие на пути к морю по скалам, отполировали их до блеска. Близ самой воды, на камнях, окатываемых солеными брызгами, сидели панцирные моллюски — плакофора и большие сифонарии. Движимый любопытством, я попытался поднять одну сифонарию, но, почувствовав прикосновение моих пальцев, она присосалась к камню так прочно, что я не смог оторвать ее, как ни старался.

Я вспугнул целую стайку крабов изумительного красного цвета с выпуклыми светло-голубыми глазами. Убегая, они не забывали грозить кому-то красными клешнями с опущенными концами, держа их как щит перед собой и с вызовом то подымая, то опуская их. Сделав несколько шагов, я оказался перед толстой морской львицей, развалившейся на большой четырехугольной глыбе, словно статуя на пьедестале! Она спала, спокойно сложив широкие передние ласты на груди. Светло-каштановый мех красиво выделялся на фоне черной мездры. Перед ней на земле сидел детеныш. Задрав голову кверху, он, причмокивая, усердно тянул молоко из материнского соска.

Я сделал неосторожное движение, и мать немедленно открыла глаза, да и малыш встревожился не на шутку. Две пары круглых глаз уставились на меня с выражением безграничного удивления. Мне казалось, что я отчетливо вижу, как напряженно работают маленькие мозги, пытаясь найти объяснение случившемуся. Но в то время как мать недоуменно терла себе нос ластом, малыш нашел выход из положения. Он поспешно перелез на другую сторону камня и покусывал мать в спину до тех пор, пока та также не отвернулась от меня. Мир был восстановлен. Самка, больше не оглядываясь в мою сторону, спокойно задремала, а малыш, судя по донесшемуся до моего слуха довольному чавканью, продолжал трапезу. Только на отдаленных островах животные еще могут вести себя подобно страусу, прячущему голову под крыло.

Несколько большую осторожность проявила соседка моей новой знакомой. Она долго вопрошающе глядела на меня, потом, видимо, в ее голове зародилось сознание какой-то опасности, она поднялась, зевнула во всю ширь пасти и громким ревом позвала за собой отпрыска, очевидно совсем недавно появившегося на свет. Крошечный, беспомощный, он с трудом держал тяжелую голову. Переваливаясь с боку на бок, он последовал за матерью. Пройдя метра три, она вновь обрела душевный покой, еще раз широко зевнула и улеглась. Малыш же в полном изнеможении опустился на землю за несколько шагов до нее.

Ученые достаточно давно знают из сообщений путешественников о морских львах, обитающих на Галапагосах, но лишь с 1953 года стало известно, что открыт особый вид, распространенный только в этом уединенном уголке. До того времени в науке было принято ошибочное мнение, будто это морской лев вида Otaria jubata. А между тем морской лев с Галапагосов мало похож на своего южного собрата! И тем не менее ошибка долго кочевала из одной монографии в другую, пока ее не обнаружил норвежский исследователь Эрлинг Сивертсен при изучении черепов из хранящейся в Осло коллекции. Он назвал обитателей Галапагосов Zcilophus wollebaeki в честь норвежского зоолога Вольбека. Так было открыто новое млекопитающее. Довольно редкое событие для XX века! Вновь открытый вид имеет сходство с калифорнийскими морскими львами. Кроме него, на Галапагосах водятся еще котики Arctocephalus galapagoensis. После длительных поисков мы обнаружили и это редкое животное. Но об этом немного позднее.

Морские львы и котики — удивительные животные. И первый, и второй принадлежат к ушатым тюленям, названным так из-за небольших остатков ушной раковины, сохранившихся с той поры, когда первоначальная форма тюленей обитала на суше. Это было, очевидно, в начале третичного периода, ибо уже в миоцене существовали ушатые тюлени и морские собаки. О морских львах известно крайне мало, поэтому я решил воспользоваться пребыванием на Галапагосах для наблюдений за ними.

Вскоре я достиг середины мыса. В приливной полосе пышно раскинулись зеленые кусты криптокарпуса. В их тени прятались крошечные детеныши морских львов. Мне тут же захотелось погладить симпатичные мохнатые создания. Увы, от них невыносимо несло тухлой рыбой, и это зловоние преследовало меня весь остаток дня.

Я осмотрелся. Теперь мне была видна и противоположная, ранее скрытая от меня сторона мыса. Здесь также отдыхало стадо морских львов. На воде, в том месте, где набрасывались друг на друга встречные валы, несколько самок развлекалось, катаясь на волнах. С разбега они скользили на гребень высокой волны, и волна выносила их вперед. Прежде чем она разбивалась о встречную, морские львицы ловко подныривали под идущую следом, и игра начиналась сызнова.

До самой высокой точки острова было не больше пяти минут хода. Шагать пришлось по осыпи, состоявшей из выветрившихся и превратившихся в гальку кусков лавы. На камнях лежали, нежась под лучами солнца, килехвосты. На пятнах красного пепла, рассыпанных между скалами, стояли низкие кусты кротона; там и сям тянула к небу свои призрачные голые ветви бульнезия. Маленькие деревца выглядели мертвыми. Но стоило лишь обломать веточку, как из нее начинал течь удивительно ароматный свежий сок. Под блестящей белой корой теплилась жизнь, она ждала начала сезона дождей, когда с февраля по апрель выжженные низменности островов превращаются в зеленеющие сады.

Между бульнезий росли древовидные кактусы и опунции. У последних прямой ствол выше человеческого роста венчала крона из мясистых листьев, ярко выделявшаяся на фоне синего неба. В ветвях возились маленькие черные вьюрки. Я содрал с кактуса кусок коричневато-красной коры и аут же в испуге отдернул руку: потревоженная, из своего убежища выскочила коричневато-красная, длиной никак не меньше 15 сантиметров, стоножка[3]. Ослепленная светом, она заметалась по стволу. Я поспешно сломал две веточки и попытался зажать ими стоножку, чтобы препроводить в банку. Не без труда мне наконец удалось захватить ее в деревянные тиски. Но не тут-то было! Я и не представлял себе, что в этом маленьком тельце столько силы. Сначала стоножка впилась своими клещами в дерево, так что только треск раздался, затем подняла свободную переднюю часть туловища, оперлась шестью ногами о веточки, как о трамплин, сделала рывок и с палочки перебежала на мою руку. Редко испытывал я такое неприятное чувство, какое ощутил от прикосновения множества цепких ножек! Я немедленно стряхнул стоножку, но в конце концов все же перехитрил ее и присоединил к своей коллекции.

Обливаясь потом, я преодолел последние несколько метров, отделявшие меня от вершины острова.

Крутой склон завершался неожиданно вертикальной стеной, сложенной из лавы и пепла. Казалось, что неведомый исполин разорвал сушу посередине. Очевидно, остров был некогда разломан сильным землетрясением. Красновато-коричневые пласты пепла чередовались с черными слоями лавы. Здесь свили себе гнезда синеногие олуши и ласточкохвостые чайки, и близ них коричневые ленты казались белыми от покрывавшего их гуано. В слоях пепла застряли застывшие на лету куски лавы. Одни были словно окаменевшие слезы, другие походили на винт или изогнутый корень. Внизу, в 20 метрах от моих ног, море непрестанно набегало на скалу, напоминавшую шлак, только что вынутый из печи. Перед ней часовыми в темных мундирах выстроились в море утесы причудливых очертаний. На одном, дальше других шагнувшем в море, обсыхал вернувшийся с рыбной ловли пеликан. Он широко расправил крылья и подставил их жгучему солнцу. В темно-синей воде поблескивали спинные плавники больших рыб.

С банкой в руке я принялся лазить по скалам. Повсюду сидели красные крабы, усердно подбиравшие клешнями что-то с земли. На одиночной скале совершенно неподвижно стояла кваква и вглядывалась в расселину. Острый глаз ее был нацелен на то, что, должно быть, пряталось в глубине. И вдруг птица рванулась вперед! В следующее мгновение она уже держала в клюве краба, ухватившись за его клешню. Его сородичи в мгновение ока разбежались в разные стороны. Так вот отчего они проявляли такую робость! Мне не совсем было понятно, почему природа отказала беднягам в маскировочной окраске.

Первые часы на незнакомой земле всегда таят в себе много волнующего для зоолога. Каждое насекомое, каждая птичка, каждое растение поражают его своеобразием. На Галапагосах он испытывает это чувство особенно остро: здесь он встречает почти одних эндемиков, то есть формы, присущие лишь этим островам. Только что я заполучил в свою банку поистине фантастическое существо: ящерицу чуть ли не в метр длиной. Ее спинной гребень, середина спины, верхняя часть головы и внешняя сторона суставов конечностей были малахитово-зеленого цвета, на ярко-красных боках резко выделялись черные крапинки и пятнышки, все остальное туловище отливало черным глянцем. Я ни на минуту не сомневался, что вижу морскую игуану — об этом говорил характерный тупой срез головы, защитные, напоминавшие рога, щитки около нее, сильные ноги, вооруженные когтями, хвост, выполнявший функции руля. Но до сего времени я читал только о черных или темных морских игуанах. Лишь спустя много времени я узнал, что открыл в южной части архипелага новую расу. Ни на одном из островов я не встречал больше таких ярко окрашенных пресмыкающихся. Морская игуана неподвижно лежала на солнце. Земляной вьюрок (Geospiza fuliginosa) прыгнул ей на спину и принялся что-то выклевывать из ее шкуры. Игуане это явно пришлось по вкусу. По-видимому, птичка освобождала ее от докучливых насекомых. Вдруг надо мной раздался шум крыльев. Я настороженно поднял голову и, к моему удивлению, увидел большого канюка, который, паря, медленно снижался. Он сел на большой камень поблизости — я вполне мог бы дотянуться до него рукой — и стал с любопытством меня разглядывать. Он никогда еще не видел человека и, может быть, принял меня за похудевшего морского льва, любителя дальних прогулок. У него не было врагов, и оттого он был так бесстрашен. Только прикосновением палочки мне удалось вывести канюка из состояния покоя. Он клюнул ее раз, другой, и в конце концов овладел ею. Какое-то время мы отнимали ее друг у друга, пока далекое перестукивание под веского мотора не заставило меня уйти прочь. Палочку я оставил канюку: быть может, пригодится ему для гнезда…

Вечером я долго сидел в нашей рабочей комнате, обдумывая план действий на ближайшие дни. Мне хотелось знать все о морских львах и особенно об их поведении в стаде: упорядочено ли оно каким-то образом или представляет собой более или менее случайное скопление животных, подчиняющихся ревнивому вожаку? Насколько хорошо знают друг друга животные, составляющие стадо? Заботятся ли самки только о собственных детенышах или кормят любых? Являются ли самцы лишь ревнивыми обладателями своих избранниц или несут еще какие-нибудь обязанности? Я так был взволнован предстоящей работой, что долго не мог уснуть.

На следующий день рано утром я переправился на острова и устроился на высокой глыбе лавы со всеми удобствами: расстелил надувной матрац, в изголовье положил термос, плавательные принадлежности, еду, киноаппарат, блокнот с ручкой и растянулся во весь рост. У моих ног волны жадными языками лизали черные скалы. Красные крабы озабоченно сновали взад и вперед, а в мелких лужицах, образованных прибоем, мелькали спасавшиеся от преследования врагов пестрые рыбки. С моей удобной позиции я мог обозревать весь мыс. Морской лев, встретивший нас накануне, сегодня тоже был в море. Его внимание целиком привлекала наша лодка. Последовав за ней, он даже не заметил, как я высадился на берег. Не заметил он и того, что сосед воспользовался случаем, чтобы попытаться отбить одну из его самок. Он дерзко приполз с другого берега мыса, вежливо приветствовал пленившую его красотку, потерся о нее шеей и, продолжая ухаживания, попытался оттеснить ее на свою территорию. В самый последний миг мой знакомый заметил козни соперника, стремительно кинулся к берегу и набросился на пришельца, который тотчас же отступил и задал такого стрекача, что из-под его ластов во все стороны полетела галька.

Победитель торжествующе заревел ему вслед. Затем он снова возвратился в воду и продолжал нести сторожевую службу перед своей территорией. Издаваемые им хриплые звуки «у-у-у!» разносились далеко вокруг, заглушая прибой и все иные шумы. На мелководье морской лев выпрямлялся и ревел, внимательно оглядываясь по сторонам. Соседи время от времени встречались у конца мыса. К моему удивлению, хозяин территории и непрошеный гость, минуту назад чуть было не подравшиеся, сталкиваясь нос к носу в сопредельных водах, держали себя с чопорной корректностью. Выпрямившись во весь рост и издав рык, они еще какое-то время продолжали настороженно стоять в угрожающей позе друг против друга, но военные действия не начинали. Каждый уважал владения соседа, по крайней мере в его присутствии. Продемонстрировав свою силу и выразив громогласно права собственности, они удовлетворенно поворачивались и продолжали патрулировать вдоль берегов.

Тюлени остальных видов, живущих стадами, ведут себя совершенно одинаково. По мере возможности они избегают вступать с соседями в конфликты. Границы владений устанавливаются посредством определенной церемонии. Самцы котика (Callorhinus ursinus), например, кидаются к рубежам своих владений с такой яростью, словно собираются немедленно начать бой. Но, не доходя друг до друга, они ложатся на брюхо и последние несколько метров проползают, пока не сталкиваются носами. Вот тут-то и будет отныне проходить граница их территории! Каждый теперь знает, что дальше ему двигаться не следует. Драки происходят лишь в том случае, если берег заселен настолько густо, что пришельцу негде осесть.

В чем биологический смысл подобного соперничества и «застолбления» участков? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы сообщим небезынтересные сведения о соответствующем поведении некоторых позвоночных. Практически все птицы и млекопитающие выделяют себе гнездовые территории. Не составляют исключения и рыбы. До того момента, когда самка цихлиды вида Hemichromis bimaculatus начинает метать икру, супруг готовит ямку и прогоняет остальных цихлид и других рыб, находящихся поблизости. Позднее родители совместными усилиями охраняют свою территорию, пока их мальки не обретут самостоятельности. Причина такого поведения ясна: в свободном от недругов пространстве потомство может развиваться беспрепятственно. Без защиты родителей оно немедленно погибло бы. Когда малиновка сидит на яйцах, другие представители ее вида не смеют появляться поблизости от гнезда. Гнездовая территория у малиновки довольно большая: самец оберегает даже отдаленные подступы к своему дому. Благодаря этому он не страдает от конкуренции при поисках пищи, а следовательно, выращивание птенцов протекает беспрепятственно. Но отстаивай самец малиновки границ своей вотчины, последняя очень скоро была бы заполнена его сородичами. Встретив же сопротивление, те, кто еще не имеет пристанища, вынуждены искать себе новое «жизненное пространство». То же самое происходит и у млекопитающих.

Способы заявления своих прав на участок чрезвычайно разнообразны. Трель певчей птицы не что иное, как все время повторяющийся клич: «Я здесь, эта территория занята, другим здесь нечего искать!» Существуют и визуальные средства: самцы многих рыб, сияя ослепительными красками, держатся в центре своего участка. Их роскошный наряд дает знать сородичам, что место не свободно. Броская расцветка жирафа издалека извещает о праве владения им той или иной территорией. Таким образом, отношения между представителями одного вида животных регулируются мирным путем. Самец видит, что участком владеет другой, и следует дальше.

Наделенные тонким обонянием, млекопитающие в большинстве своем метят облюбованный участок сильно пахнущими метками. Куница и барсук, например, в узловых точках гнездовой территории оставляют «ароматные» выделения анальной железы. Пахучие знаки непрестанно обновляются. Много лет назад, когда я работал на биологической станции Вильхельминенберг около Вены, у меня был ручной барсук. Он жил под моим бараком, но каждый вечер непременно являлся ко мне. Прежде чем переступить порог комнаты, он всякий раз оставлял у двери пахучую метку. Затем он подходил ко мне, обнюхивал носки моих ботинок и ставил свое клеймо и на них. Мяч и другие его игрушки также не оставались забытыми. Собаки уже издалека чуяли, что я «принадлежу» барсуку. Многие млекопитающие, не обладая специальными пахучими выделениями, пользуются вместо них мочой и калом. Все мы не раз наблюдали, как таким образом ставят свою метку собаки. На придорожных тумбах разыгрываются настоящие дуэли запахов. Каждый пес старается на метку предшественника поставить собственную. Только если расписка принадлежит особенно большой собаке, маленькой не остается ничего другого, как поспешно удалиться, трусливо зажав хвост между лапами.

Некоторые животные ставят ароматные метки чрезвычайно оригинальным способом. Самец бегемота, например, направляет струю мочи назад к короткому хвосту, которым он в этот момент быстро вертит из стороны в сторону. Одновременно животное испражняется и крутящими движениями хвоста распыляет смесь мочи и кала на окружающие деревья и кусты. Таким образом бегемот создает себе «домашнюю атмосферу».

Многие полуобезьяны — галаго и лори, например, — мочатся в ладонь, а затем втирают мочу в подошвы ног. Каждым своим шагом по веткам деревьев они отмечают пределы избранной территории. В основе их действий лежит стремление оградить занятый участок: «Здесь господин я, другим тут делать нечего».

Морские львы выделяют себе территорию не только по той причине, что стремятся иметь вдоволь еды и достаточно простора. И в том и в другом, очевидно, нет недостатка. Это видно хотя бы из того, что вожаки, отказывая в гостеприимстве самцам, охотно принимают самок. Почему же тогда самцы так ревниво охраняют границы своих владений?

Размышляя над нелегким вопросом, я следил глазами за развлекавшимся выводком морского льва. Небольшая группа детенышей весело возилась в мелкой воде. Животные гонялись друг за другом и боролись, как котята. Со стороны игра казалась рискованной: с широко разинутой пастью малыши кидались в бой, скаля острые зубы. Но это были всего лишь «потешные» поединки. Мне бросилось в глаза, что малыши явно стараются сильно не кусаться. Впрочем, я бы все равно не отважился играть с ними: их укусы нечувствительны только для шкуры морских львов. Прими участие в их забавах, я бы оказался в положении человека, который без кольчуги явился на средневековый турнир, где рыцари самым дружеским образом ударяют друг друга мечами. Очень хорошо помню, что мой совершенно ручной барсук награждал меня во время игр многочисленными синяками. Он тоже старался не кусаться всерьез, но даже слабый нажим его зубов могла выдержать только шкура барсука!

Детеныши долго возились, а потом принялись играть в догонялки. В азарте погони двое малышей заплыли дальше остальных. Прошли какие-то считанные секунды, и старый самец, едва заметив непорядок, поспешил к малышам, преградил им путь к открытой воде и решительно оттеснил их к берегу. Он мне напомнил овчарку, сгоняющую стадо в кучу. Что вызвало у него такое беспокойство? Я вгляделся в море. Недалеко от берега воду бороздили острые плавники двух акул. Мне стало ясно, отчего вожаки держат свое стадо на строго ограниченной небольшой территории: только так они могут следить за своей паствой. Распылись стадо на большую площадь — и даже самый бдительный вожак не сможет заметить, как ускользнет из-под его опеки и станет жертвой акулы тот или другой детеныш. Одновременно я понял и смысл соперничества между самцами: вожаком становится тот, кто сильнее и кто способен защитить стадо.

Такого рода забота самца о своем потомстве, какую мне только что довелось наблюдать, до настоящего времени не была известна. Напротив, выказываемое ими на суше полное равнодушие к своему выводку давало основание считать, что они совершенно о нем не пекутся. Во всяком случае, к галапагосским морским львам это, безусловно, не относится.

Едва самец пригнал малышей к берегу, как ему пришлось спешно наводить порядок в гареме, где повздорили две самки. С хриплым ревом они яростно вцепились друг в друга. Вожак подоспел вовремя. Вытянув шею и приветливо кивая в обе стороны, он протиснулся между дерущимися. Голова его взволнованно покачивалась то влево, то вправо, а басистое «бе-е-е-е!» звучало примирительно. Обе самки ответили столь же глубоким мычанием, и спор был забыт. Но всего лишь на одно мгновение. Как только вожак с явным удовольствием заскользил по волнам, ссора возобновилась. Самец опять принялся успокаивать драчуний, на этот раз с большим успехом. Зато возник конфликт еще в одном месте. Самцу то и дело приходилось восстанавливать мир. Я с огромным интересом наблюдал за его действиями. И как разумны они были: не умей он успокоить своих самок, они, не поладив между собой, разбрелись бы далеко в стороны, и тогда он, во вред продолжению рода, не смог бы следить за детенышами. Но почему самки все время ссорились? Почему в результате долгого естественного отбора не создался более покладистый тип морской львицы? Вопросы совершенно правомерные, но, очевидно, в пределах одного вида не могут существовать миролюбивые самки и очень агрессивные самцы. А последние необходимы для защиты потомства. Мне порой становилось жаль бедного вожака, когда ему, с его огромной массой, приходилось поспешно переваливаться через скалы. По воде он скользил легко и изящно, а на суше казался на первый взгляд неуклюжим. Тем не менее он двигался поразительно быстро. Он даже иногда пускался как бы в галоп. В этом явное преимущество морских львов перед их родичами, тюленями. Последние не могут выносить свои задние плавники вперед, под туловище, а потому не в состоянии передвигаться на четвереньках.

Движимый любопытством и желанием сделать снимок получше, я вскоре ушел со своего места. Сонные самки почти не обратили на меня внимания, но вожак был крайне недоволен. С ревом плавал он взад и вперед вдоль берега, не спуская с меня злых глаз. «Выманить бы его на берег, получился бы отличный снимок!» — подумал я и начал имитировать его зов. Как он разволновался! Его движения стали вдвое быстрее, и вдруг он исчез. Неужели он испугался? Я спустился к самому прибою. Бег волн у берега был различен. Одни набегали на пляж, лишь мягко касаясь камней, в другие океан, казалось, вкладывал всю свою силу, и они грохоча ударялись о берег, отчего сотрясались скалы. Я не знал еще всех капризов здешнего прибоя и подошел вплотную к воде. Передо мной немедленно выросла зеленая стена. На миг я оглох от грохота и ослеп от дождя соленых брызг. Инстинктивно я поднял вверх фотоаппарат. Стоя по пояс в воде, я боролся с сильным потоком, стараясь сохранить равновесие. Затем вновь стало тихо, вода с урчанием отступила, и из откатывавшейся волны во весь свой рост передо мной поднялся вожак так близко, что я ощутил на лице исходящий от его дыхания запах рыбы. Я смертельно испугался, но все же каким-то чудом отскочил назад и даже успел щелкнуть аппаратом. Только выкарабкавшись к зеленым кустам, я немного собрался с духом. Морской лев лишь теперь немного отстал от меня и, выжидая, сел на землю. Я чуть осмелел. Для начала я помахал руками, и это возымело желаемое действие — он, видимо, заколебался: стоит ли нападать или лучше убраться подобру-поздорову? Несколько раз он вроде бы даже готовился перейти в наступление. Эта психологическая атака длилась не меньше трех минут, но когда я с поднятыми вверх руками медленно — признаюсь, очень медленно — пошел на него, он не спеша, почти в темпе замедленной киносъемки, отвернулся в сторону. Он все больше съеживался, становился все меньше, пригибался все ниже. Еще несколько секунд — и он обратился в бегство. Задние ласты и смешной обрубок хвоста последними мелькнули передо мной в пене прибоя. Победой я скорее всего был обязан своему росту. Я был выше вожака, а тем более с поднятыми руками. Когда морские львы принимают угрожающую позу, они выпрямляются во весь рост, стараясь вытянуться друг перед другом. Впоследствии я наблюдал, что самцы именно таким образом разрешают возникшие споры. Тот, кто чувствует себя слабее, спустя какое-то время без боя покидает поле брани.

Но то, что последовало затем, явилось для меня полной неожиданностью. Я оказался обладателем «благоухающего» гарема морского льва. Проиграв поединок, он всплыл далеко от берега и оттуда боязливо поглядывал в мою сторону. Рева его не было слышно. Теперь вожаком стал я. Но поскольку я явился на Галапагосы вовсе не для того, чтобы удовлетворить врожденное властолюбие, я постарался как можно быстрее стушеваться и больше не смущать вожака. Ему, однако, потребовался целый час, чтобы обрести былое мужество. Он заревел, сначала тихо, а когда его вызов остался без ответа, приблизился. В конце концов он принялся вновь патрулировать берег. Благодарение богу! Меня совсем не пленяла перспектива взять на себя заботу о всем его потомстве!

После случившегося я передвигался по колонии не иначе, как на четвереньках, хотя и обливался потом от напряжения: в такой позе я мог значительно ближе наблюдать самок и детенышей. Они явно принимали меня за своего, а к их запаху я постепенно привык. Прямо перед моим носом из воды вылез детеныш. Его мокрая шкура отливала всеми цветами радуги, в усах на каждом волоске висела огромная капля воды. Он взглянул на меня блестящими круглыми глазами, встряхнулся, так что брызги полетели мне в лицо, и удовлетворенно улегся. Но заснуть бедняжке не удалось: товарищ дважды ущипнул его за задний ласт, и, несмотря на усталость, ему пришлось должным образом отреагировать. Рассердившись, он резко повернулся к обидчику, но тот уже плескался на мелководье, предлагая следовать за ним. Малыши резвились в воде, догоняя друг друга, потом затеяли драку, а под конец стали нырять за камушками. Достав со дна гальку удобной формы, они подкидывали ее вверх и ловили ртом. Казалось, это занятие им никогда не наскучит. Я бросил малышам кусочек прибитого волной дерева, они подхватили и его. Наверное, им очень хотелось покататься по примеру взрослых самок на волнах, но вожак этого не разрешал. Глядя на детенышей, я понял, почему морских львов так часто можно видеть на аренах цирка. Они по природе своей очень любят играть.

Спустя короткое время к играющим присоединился еще один малыш. Он держал во рту мягкий предмет светло-голубого цвета. Я было решил, что это большая рыба-попугай, только никак не мог понять, почему у нее треугольный вырез, как вдруг меня осенило: это один из моих ластов! Малыши разграбили мой лагерь! Одним прыжком я очутился около воришки, но он вовсе не собирался расставаться с забавной игрушкой, и мы несколько минут старались перетянуть друг друга. Малыш не хуже щенка таксы вцепился в конец ласта. Только когда я шлепнул его по морде, он нехотя уступил мне добычу. Со вновь обретенным ластом в руках я поспешил к своей стоянке, как раз вовремя, чтобы спасти второй ласт.

У малышей нет недостатка в находчивости, особенно ярко она проявляется в играх, свидетельствующих о высокой ступени их развития. В бесцельных, казалось бы, шалостях развиваются все способности, присущие ластоногим этого вида. Они обогащаются опытом, который оказывается полезен им в последующей жизни. В игре они в известной мере познают свои возможности. Мне еще ранее, в зоологических садах, бросалась в глаза склонность этих животных к забавам. Во время очистки их бассейна служителю приходилось выдерживать нелегкую борьбу за резиновый шланг — слишком уж заманчивой игрушкой казался он морским львам! Но вот обнажалось дно бассейна, и львы немедленно начинали скользить на брюхе по мокрому полу. Я объяснял тогда поведение животных простым томлением в неволе. Позже я узнал, что большинство высокоорганизованных млекопитающих, особенно хищники, любят игры. Мой барсук катался по склонам холмов, выделывая при падении бесчисленные кульбиты. Однако мой рассказ об этом ничуть не удивил зоолога. Он, мол, видел и почище вещи: юный барсук, живший на воле, скатывался с крутого склона над своей порой. Внизу его поджидала мама. Она брала сына за загривок и снова относила наверх!

Отвесные лучи полуденного солнца жгли немилосердно. Над раскаленными скалами стояло марево. Морские львы попрятались в тени кустов. Иные полезли в море, где мертвая зыбь вскоре укачала их. Вожака тоже сморил сон. Он лежал на воде перед самым берегом, не двигаясь. Когда волны швыряли его о камни, он не просыпаясь поворачивался на другой бок. Вот, не открывая глаз, он сделал ластом несколько ленивых взмахов и снова отдалился от берега. Голову он держал под водой и только каждые полминуты высовывал на поверхность кончик морды, чтобы набрать воздуху!