ФБР

— Но почему меня коллеги записали в вечные баранщики? — Говард хотел спросить совсем другое, и даже не спросить, а возмутиться, но в последний момент именно эти слова сорвались с его губ.

— Я ведь тебе уже сказал, — покачал головой Чан Вэй. — Ты не употребляешь байган. Эта странность смутила многих сотрудников. Но не меня. Я привык ценить людей по сумме их поступков, а не по одному показателю.

— Я хочу стать гладиатором. Идущим на смерть, — Говард хотел сказать это твёрдо, но на слове «смерть» его голос дрогнул. Слишком волнительно и неожиданно всё. — Я эти полгода удивлялся, почему вы не берёте меня на задания, оставляете сидеть в машине. Мне не терпелось пойти вместе с вами, задержать преступника, ощутить адреналин погони…

— Это хорошо, Говард, это хорошо, — кивнул Малыш. — Но подумай ещё раз. Меня ты убедить можешь и менее сложным заданием, но для недоброжелательно настроенных к тебе коллег, увы, нужно что-то посерьёзнее. Как раз такое задание, на которое мы сейчас летим. В Киеве обнаружен телепат третьей степени. Уже есть жертвы среди столичных коллег. Объявлена мобилизация оперативных сил. Это задание может оказаться для тебя не только первым, но и последним. Ты хорошо подумал?

— Да. Я хочу быть гладиатором. И плевал я на этого недобитого телепата.

Чан ещё раз довольно кивнул, а потом добавил, уже с китайским акцентом:

— Мне би твой оптимисм…

Ближе к Киеву облачность усилилась, и пришлось снизить высоту до трёхсот метров. GPS-навигатор верно указывал путь, а бортовая рация всё не замолкала, нагнетая и без того накалённую обстановку. Вот и пригород Киева: ресторанчики вдоль заброшенной автострады, частные кирпичные домики и громадный зеркальный купол на берегу Днепра. Такие купола стоят в каждом крупном или стратегически важном городе. Купола для счастливчиков — так их называют те, кто ещё не оказался внутри. На этом куполе громоздился медленно вращающийся диск, на котором светилась божественным золотом надпись «ФБР: КИЕВСКИЙ ПЕНСИОННЫЙ ПАНСИОНАТ». Не всегда на дисковом табло светилась именно эта надпись, и не всегда она была золотая. Цвет менялся в зависимости от погоды, времени суток, и времени года. Иногда он медленно переливался из одного в другой. Осенью преобладали жёлтые тона. Летом — красные. Весной буквы любили выкрашивать оттенками зелёного. А зимой, конечно же, всеми цветами радуги, с преобладанием тропических цветов, ведь с «Фармацевтикой Бережных Рук» никогда не бывает холодно — ваше сердце всегда согрето байганом и ослепительными улыбками сотрудников корпорации! Кроме названия пансионата время от времени высвечивалась реклама очередной новинки. В основном это был байган, хотя в последнее время заводы корпорации начали производить и другие бытовые товары. Зубные щётки, туалетные ёршики, вантузы, расчёски, электрические чайники, одноразовую посуду, помаду, воск для эпиляции, влажные салфетки и прочую бытовую радость. Как обещала реклама, вскоре планируется выход нового товара на рынок — зубной пасты на байгановой основе…

Киев был неотразим. От него веяло богатством и роскошью, которых так недоставало городу Н. Новенькие многоэтажки, каштаны вдоль ровных, без единой трещины тротуаров, ослепительные купола то ли церкви, то ли собора (из уроков школьной географии Говард помнил только одно название: Владимирский собор; но его ли он увидел из кабины патрульного флаера или нет — остаётся только догадываться), парки водных развлечений вдоль берегов Днепра… Что категорически не понравилось Говарду, так это люди — все разодеты в красочные, пёстрые одежды. С высоты полёта они казались разноцветными букашками и невольно напомнили цитату одного украинского классика: «В Киеве великолепная флора, но ведь фауна…»

Бортовая рация всё повторяла: пересечение бульвара Леси Украинки и улицы Немировича-Данченко, дом 15А. Но и без этого было ясно, где происходит действо: оцепление, толпы милиционеров из всевозможных отделов и городов, шлемы, плексигласовые щиты, дубинки, миномёты, таранные танки, зависшие в воздухе патрульные флаеры… На первый взгляд порядка во всём происходящем не было, но если присмотреться, можно уловить чёткую тактическую линию. Кирпичный двухэтажный дом захватили в кольцо, через которое ни одна живая душа, будь она телепатом третьей степени, будь хоть самим чёртом, не проскользнёт — ни по земле, ни по воздуху. И это кольцо медленно сжималось, укрепляясь всё прибывающими милиционерами.

Говард снизил флаер и завис в сорока метрах от дома, в котором по данным разведки находился штаб вооружённых психокинетов. Приказ взять на прицел крайнее верхнее окно он выполнил молниеносно. С этой высоты открывался печальный вид на два тела милиционеров, лежавших невдалеке от подъезда злосчастного здания. Судя по серой форме, это были сотрудники убойного отдела.

Адреналин ударил в голову. Говард захотел сейчас же, в ту же секунду надавить на спуск и полить окно доброй порцией свинца. Восьмиствольные пулемёты уже начали разогреваться…

Чан Вэй положил руку на плечо напарника и отрицательно покачал головой. Ноздри Говарда вздувались от гнева, на лбу проступала сизая вена:

— Чан, эти твари убили их! Чан, мы должны разбомбить этот грёбаный дом к херам собачим! Чан, почему мы медлим? Тут добрая половина ментов страны, почему мы бездействуем?

— И перестрелять заложников? Палавина людей в доме невиновненькие, приказа слышал? — спокойно говорил Малыш. — Наши вряги только будут рады…

— Чёрт, даже не знаю, что на меня нашло, — пришёл в себя Говард. — Какое-то временное помешательство. Конечно же, без нового приказа ничего делать нельзя.

— Мозьно, но только не такую глупость, — ответил Малыш. — Он тебя сейцяс пощупал.

— Кто?

— Телепат, — коротко ответил Чан.

— Вот тварь… — Говард почувствовал себя так, как, должно быть, чувствуют себя женщины после изнасилования.

— Считай, ти прошёл первое испытание, — улыбнулся Чан. — Вон те ребята у подъезда, они не прошли… Вздумай ты сейчас нажать на гашетку — нас наши товарищи и изрешетили бы. Запомни первое правило гладиаторов: если разумом твоего коллеги завладел телепат, то убей коллегу, прежде чем он убьёт тебя.

— Ты хочешь сказать, что эти двое…

— Да, Вар, я такое вижу не первый раз. Скорее всего, одним из них завладел враг, и его руками прикончил его же товарища. А остальные обезвредили беднягу, пока тот не пустил кровь кому-нибудь ещё.

— Какая дрянь, — прошипел Говард.

— Запомни, напарник, сейчас эта дрянь только прощупывала тебя. В следующий раз она может сделать что-нибудь посерьёзнее… Мы на сравнительно безопасном расстоянии от его психокинетического воздействия. Но подобравшись ближе — сам понимаешь…

Говард кивнул. Выражение его лица было сосредоточенным, как никогда.

— И главное…

Чан не договорил. Его перебила зловещая трель автоматных очередей.

Глава 4

Воскресное утро Зиновий Сергеевич Градов встретил в гордом одиночестве. Прутья раскладушки даже через матрас впивались в старческую спину, вызывая ломоту и боли в пояснице. Но уж лучше так, чем в одной постели с фригидной мегерой Лизой. Сколько сил она положила на то, чтобы Зиновий потерял к себе уважение, обмяк духом, превратился в забитого, вечно недовольного жизнью человека, бледную тень того, кем когда-то был. Кем мог стать…

Мысли, воспоминания… Как лазурные волны забвения, они щекочут твое тело, ласкают, плещут в лицо, отрезвляют, злят, радуют, веселят, повергают в грусть. Но как бы не утонуть в них, как бы не захлебнуться солёной водой, полной сладкой горечи жизни… Верный способ — время от времени выходить на песчаный берег рутины. Да, порой выброшенные морем ракушки колют босые ноги… Но никто не мешает тебе надеть шлёпанцы, верно? У каждого они есть, но не каждый умеет ими пользоваться…

Молодость… Да, в молодости к Градову женщины очередями выстраивались, чтобы он на них хоть посмотрел. Он был из тех счастливчиков, которые смогли поступить в Национальный университет кораблестроения. Факультет педагогики. Закончил его Зиновий с красным дипломом и по распределению получил место в московской школе-интернате для умственно-отсталых детей, где и проработал два года — молодой учитель с хорошим окладом и радужными перспективами. Оглядываясь с холма прожитых лет, Зиновий без колебаний назовёт эти два года самыми яркими и счастливыми в жизни.

Довольно быстро у него завелись любовницы: бессчетное количество непостоянных, и три долговременные — две коренные москвички и приезжая из его же города Н. Многим может показаться странным, что человек может чувствовать себя счастливо, работая с умственно-отсталыми детьми, но Зиновий действительно был счастлив. Он ощущал свою пользу. Обучать детей с отклонениями — сложный, порой неблагодарный труд. За него мало кто берётся, несмотря на неплохую зарплату…

Три постоянные любовницы скрашивали будни молодого Зиновия на протяжении двух лет. Конечно же, они знали о существовании друг друга. Но каждая девушка относилась к этому по-своему. Москвичка Изабелла Таёжная, к примеру, старалась вообще не замечать существования двух соперниц. Ей было хорошо, когда к ней каждую пятницу захаживал Градов — молодой франт с аристократическими усиками и пышными волосами цвета тёмного шоколада, аккуратно зализанными гелем. Он никогда не приходил с пустыми руками. Вино или шампанское, конфеты или экзотические фрукты и, конечно же, шикарный букет белых роз…

Изабелла была старше любовника на пятнадцать лет, и каждый его приход становился для неё торжеством над возрастом. Находясь с ним, лаская, целуя, впуская в себя или просто валяясь в постели, перебирая его редкие волоски на груди — она ощущала себя девочкой, лишь недавно закончившей институт глупышкой, перед которой только начинает открываться весь мир… Зиновий дарил Изабелле мимолётное счастье, но оно светило ярче тысячи солнц. И она страшно боялась потерять его, но в то же время понимала, что рано или поздно это случится. Его нельзя удержать, приковав наручниками к батарее, нельзя запереть в клетке. Только и оставалось после каждого его прощания увядать, словно подаренный им же букет роз, трястись, страдать, мучиться от тревожных мыслей и… расцветать вновь каждую пятницу, когда указательный палец любимого прикасался к крохотной пуговке её дверного звонка. Градов прикасался к холодной кнопке, даже не подозревая, что в это время прикасается к горячему сердцу Изабеллы…

Но в одну злополучную пятницу он не пришёл. И не пришёл больше никогда. И даже ни разу не позвонил.

Вторую любимую москвичку Градова звали Саша Андреева. Она работала в билетной кассе. Симпатичный высокий мужчина пришёл купить билет на представление певца, имя которого уже стёрто временем, а ушёл с номером телефона юной кассирши на обратной стороне билета. Но кто-кто, а Саша любила Зиновия не так сильно, как две её соперницы. Для молоденькой семнадцатилетней девушки, только недавно окончившей школу, было мало одного любовника. Работа к этому располагала: не проходило и дня, чтобы какой-нибудь ловелас не пытался пригласить очаровашку-кассиршу на свидание. И не всегда она отказывала… Саша вела насыщенную половую жизнь и любила часто менять партнёров. К Зиновию она приходила сама. Когда ей этого хотелось. Что-то в нём завораживало девушку, не давало забыть, уйти насовсем. Она любила наведываться к Градову без предупреждения, что время от времени заканчивалось скандалами, если Зиновий был не один. Саше нравилось злить конкуренток своим появлением, она наслаждалась их замешательством, её забавляло глядеть в покрасневшие от ревности и гнева лица. И как бы Зиновий ни ругал её, как бы ни уговаривал звонить перед встречей — Саша продолжала приходить когда ей вздумается, ведь глаза Градова никогда не врали. Они всегда горели той дивной искоркой, которой так любят наслаждаться женщины — обожанием. Да, Градов, быть может, и остепенился бы со временем, бросил остальных любовниц, вправил мозги Саше Андреевой, чтобы с другими парнями гулять перестала, и сделал бы её Александрой Игоревной Градовой — женой известного на всю Москву педагога. И жили бы они долго и счастливо. Если бы не одно но…

Это «но» звали Лиза Серёгина. Она приехала в Москву из города Н за полгода до Градова. Столица России никогда не захлопывала двери перед желающими поселиться в её домах, топтать тротуары ухоженных улиц и ездить на работу в кишках металлических монстров, живущих в метро… Но в большинстве своём Москва безразлична к приезжим. Собственно, она безразлична также к коренным, хоть и не так явно.

Есть два вида приезжих: те, в профессиональных навыках которых Столица нуждается, к этой категории относился Зиновий Градов; и те, без которых можно было бы и обойтись, Лиза вошла именно в эту категорию. Амбициозная провинциалка, она приехала в Москву в поисках богатства и роскоши, а нашла просевшую койку в коммуналке с тараканами в кастрюлях на общей кухне и крошечную зарплату за тяжёлую работу уборщицы в школе-интернате для умственно-отсталых детей.

Конечно же, Лиза и Зиновий сразу познакомились, ведь их объединял город Н, в котором они выросли, хоть никогда и не пересекались до этого. Очень быстро знакомство перетекло в дружбу. А, как известно, дружба между мужчиной и женщиной рано или поздно заканчивается постелью. Не стала исключением и дружба Зиновия с Лизой…

Из всех любовниц Зиновия Сергеевича, Лиза оказалась самой ревнивой, скандальной и настойчивой, если не сказать навязчивой. Она закатывала невероятные скандалы, особенно когда незвано негаданно объявлялась Саша. Эти скандалы частенько перерастали в истерики, со слезами, соплями, валидолом и выкриками вроде «ты меня убиваешь» или «я покончу с собой, если ты не бросишь эту суку». Во время истерик Градов тысячу раз спрашивал себя, зачем он встречается с Лизой. Несколько раз он делал попытки бросить её, но нужда пересекаться с ней по работе всё портила. К тому же, в неистерическом состоянии Лиза вполне его устраивала. Она была далеко не глупой, у неё симпатичное личико с чувственными губами, вздёрнутым носиком и крошечной родинкой на правой щеке, да и в постели она время от времени показывает настоящую «ночь в алмазах».

Будь как будет, думал Градов. И, как оказалось, неправильно думал.

Лиза была недовольна жизнью и, как это обычно умеют женщины, пропитывала этим недовольством Зиновия. Она не упускала возможности сообщать Градову, что работа с отсталыми детьми — не его призвание. Что такой великолепный педагог достоин чего-то большего. И что Москва не то место, в котором им вдвоём может улыбнуться птица счастья, ведь здесь все приличные места под солнцем уже давно расписаны на столетия вперёд. И что город Н не так уж и плох. Да, тогда он действительно не был так плох, как сейчас: ещё не успело полностью развалиться коммунальное обслуживание улиц, дорог, домов и дворов, из трещин в асфальте не росла полынь, ещё плескалась горячая вода в кранах, а из труб теплоцентралей ещё клубился дым… Но уже тогда наблюдательный человек узрел бы первые тревожные звоночки упадка. Город потихоньку начали покидать люди в поисках лучшей жизни, улицы пустели, из-за отсутствия заказов закрывались заводы и фабрики…

Зиновий старался пропускать причитания Лизы мимо ушей. Но вода камень точит. Спустя два года жизни в Москве, Градова вызвал директор школы-интерната и настоятельно попросил «взять внеочередной отпуск на неопределённый срок», поскольку его племянник окончил институт и парню нужно рабочее место, поближе к дяде, чтобы тот присматривал за ним. Племянник пойдёт на место Градова, а Градов должен немножко подождать, пока директор, используя связи с директорами других московских школ, подыщет ему достойное рабочее место.

Лиза не упустила свой шанс и учинила Градову скандал, мол, всё произошло, как она говорила: все места давно расписаны и вообще, нечего в этой подлой Москве делать. Она предупреждала любимого, а он её не слушал, вот и получил нож в спину! Надо ехать в город Н, где тебя все знают и ценят.

Зиновий согласился с Лизой. Эфемерного места в другой школе нечего ждать — его просто убрали с пути на дороге сопляка-племянничка директора.

Находясь в состоянии нервного возбуждения, Зиновий сел в первый попавшийся вагон поезда до города Н. Он ни с кем не попрощался, хоть за два года жизни в Столице подружился со многими людьми. Никому не оставил координаты, по которым могли бы найти его. О чём впоследствии жалел и сильно тосковал по знакомым, особенно по Саше Андреевой.

Лиза поехала следом.

Вскоре после прибытия в город Н, она стала Елизаветой Викторовной Градовой, женой учителя средней школы N22 с углублённым изучением дагонского языка.

Через две недели после обещания, директор школы-интерната позвонил Градову на московский номер. Для талантливого молодого педагога нашлось место в элитном экономическом лицее, но талантливый молодой педагог об этом не узнал, поскольку был уже в городе Н. Трубку никто не поднял, но директор всегда отличался особой настойчивостью. Он поехал к Зиновию, чтобы лично донести радостную новость. Дома того не оказалось. Хозяйка съёмной квартиры и знать не знала, куда подевался постоялец. Словно сквозь землю провалился, оставив на столе плату за жильё.

Градов проживёт целую жизнь, так и не узнав, как сильно испортила ему карьеру Лиза…

*****

Воскресный день Света Соловьёва обычно проводила со школьными подружками: Вэньг Ли и Таней Паучковой. Иногда к их компании прибивалась Лена Крохина, но сегодня её не было. Не то, чтобы остальные девчонки не хотели видеться с Леной, но особой погоды она в их компании не делала. Ходила следом и в большинстве своём молчала. Вреда от неё не было, но и толка тоже. И если бы не Таня Паучкова, которая время от времени звонила Крохиной, чтобы узнать домашнее задание, а порой и попросить это домашнее задание за неё выполнить, то Лена бы и не гуляла с ними никогда. В очередной раз выклянчивая решение той или иной задачи по математике или ключ к домашнему контрольному тесту по дагонскому языку, Таня, как бы в оплату за услугу, приглашала Лену в их компанию. Крохина безотказно выполняла любую просьбу. Плата её устраивала.

Сегодня девчонки решили прогуляться по набережной. Погода к этому располагала: не было ветра и, следовательно, вонь с загаженной реки не распространялась по округе.

— А мне Вася Сергеев из 11-Г нравится, — призналась Паучкова, перебирая свои рыжие кудри.

— Сергеев? Тот, который конопатый? — насмешливо переспросила Ли. — Он ведь худой, как вешалка.

— На себя посмотри, швабра черноволосая, — огрызнулась Паучкова.

— Парням нравятся худышки, — парировала Ли. — Особенно такие симпатичные, как я…

— От скромности ты не умрёшь, Вэньг, — заключила Паучкова. — Я тебе поражаюсь. Такая худая, а тянет на пузатых мужланов.

— Хорошего мужчины должно быть много, — ухмыльнулась Ли. — Если худой, как вешалка, то мужчиной назвать грех. И на фоне солидных мужчин я смотрюсь ещё стройнее…

— С тобой всё понятно, — махнула рукой Таня. — А ты что скажешь, Светка?

— Что скажу? — Света словно очнулась. — Маловат он, Сергеев твой.

— И ты туда же? — надулась Паучкова.

— Да нет, не по комплекции. Молодой он очень.

— Ах ну конечно, — съехидничала Ли. — Мы ведь такая фифа, нам только взрослого подавай!

— И главное, — подхватила Таня, — чтобы его звали Говард!

Паучкова и Ли дружно рассмеялись.

— Да ну вас, — теперь настала пора надуваться Свете Соловьёвой.

Какое-то время они шли молча. Поднялся ветер, неся с реки запах гнилой рыбы и мусора.

— Фу, ненавижу, — сморщила носик Ли.

— Пошли отсюда? — это был риторический вопрос Светы.

— Жаль, — вздохнула Таня, — мне здесь вид нравится…

— Вид на речку-вонючку и сгнивший мост? Как мало мы о тебе знаем… — ухмыльнулась Ли, демонстративно сжимая носик указательным и большим пальцами.

— Ли, ты сегодня особенно злая, — сказала Таня. — Да хоть на мост. Я люблю смотреть на него и представлять, каким он когда-то был…

— Да, это всё хорошо, — встряла Света, — но давайте не будем топтаться? У меня от вони глаза режет.

Подружки не стали возражать.

По гранитной лестнице — единственному техногенному явлению поблизости, не поддавшемуся влиянию времени и безразличию коммунальных служб — они поднялись на верхний бульвар, откуда направились в сторону проспекта Ленина. Вонь реки некоторое время преследовала их, но вскоре ветер поменял направление и смрад гнилой рыбы сменился букетом запахов сорняков, в котором отчётливо и нагло возвышался «аромат» полыни. Этот вездесущий, резкий запах, оставляющий во рту горький привкус, а в носу свербёж…

Благо, полынь отцветала. Последние её жёлтые кругляши-цветочки опадали, давая дорогу мелким продолговатым плодам. Со временем эти плоды развеет ветер по всему городу и окраине, занесёт в щели домов, в тротуарные трещины, в заборные дыры, забросит на плоские крыши панельных домов, закидает на балконы, засыплет в дымовые трубы, заполнит ими всё…

И армия полыни восторжествует, как ещё никогда! И смертельные враги — лютый мороз и дикая жара — ничего не смогут с этим поделать.

Если не брать в расчёт употребление разновидностей байгана, входящих в производственную линию «Юный бриз», слоняться по улицам — одно из немногочисленных развлечений молодёжи города Н. Можно ещё удочку в реку покидать, соревнуясь, кто больше гнилых ботинок и облепленных ракушками консервных банок вытащит. Ещё можно в подворотне водочки попить, пивком запивая, а потом и порыгать, не отходя от кассы. Редкие экстремалы бренчат вечерами на гитарах, забравшись на спинки дворовых скамеек, свесив ноги на сиденья — обычно это заканчивается весьма плачевно, ведь всем известно, что после девяти вечера нарушать спокойствие строго запрещается. По закону наказание за подобное поведение — солидный денежный штраф, либо пятнадцать суток в исправительном центре. Но обычно до этого всего не доходит: сознательные граждане сознательно выходят из своих подъездов, окружают нарушителей их сознательного спокойствия и, как следует, отвешивают им несознательных звездюлин… Порою гитара оказывается орудием кары…

Но гитара гитарой, а в то злополучное воскресное утро трём ученицам десятого «В» класса средней школы N22 с углублённым изучением дагонского языка захотелось чего-то ещё. Слишком однообразно всё и уныло. Да ещё и жара вернулась, а следом за ней и вонь реки. Да как вообще её рекой называть можно? Болото, водная свалка мусора, русло нечистот, но отнюдь не река! Хотя речь не о ней совсем. Девчонкам просто не хватало впечатлений. Нет, тех, что способен дать юношеский байган — им хватает с головой. Но перспектива томиться и киснуть в соку повседневной банальности от одной «маски счастья» до следующей — не прельщала. Ну, разве что одну Таню Паучкову это более-менее устраивало. Она раньше сверстниц подсела на байган и с каждым месяцем всё больше пристращалась к нему. Вот уже полгода как Таня отказалась от подростковых «масок радости» и всецело перешла на взрослую, более крепкую продукцию.

— Мой мозг на такой жаре только плавиться может, как пломбир, — призналась Соловьёва.

— Ммм… пломбир… — мечтательно проурчала Таня Паучкова. — Давно его не продавали. Я бы с радостью ещё раз попробовала…

— А я бы целое ведро съела, — подхватила Света. — Чтобы всё ведро разными сортами. Пломбирные шарики со вкусом банана, вишни, шоколада, лесных ягод, клубники… ням-ням…

— Хватит дразниться! — сглотнула слюнку Ли.

— А ещё бывают с орехами внутри, с кокосовой стружкой ещё бывают, а ещё… — здесь Таня пощёлкала пальцем, перебирая в памяти весь небогатый опыт поедания мороженого.

— Ещё бывает с селёдкой и луком, — съязвила Ли.

— Нет, таких не бывает, — очень серьёзно ответила Таня.

— Как не бывает? Ты что никогда минет парням не делала? — сказала Вэньг Ли, неловко улыбаясь, пощипывая себя за мочку уха.

— Какая пакость, — скривилась Таня. — Мы тут о возвышенном, о пломбире, а она про свои минеты-шминеты…

— Ты хоть знаешь что это, целочка ты наша? — злобно спросила Ли.

— Какая разница? — отмахнулась Паучкова. — Главное, чтобы пломбир был достаточно холодным, а от того и твёрдым. Погружаешь в него ложку, зачерпываешь побольше и в ротик. Главное аккуратно, а то мороженое может по губам потечь, на подбородок, шею, а там, глядишь, и на грудь…

— Что-то вроде, — буркнула Ли. — Косу на отсечение даю, Говард Светку хорошенько пломбиром успел накормить.

— Так, Вэньг, хватит чушь нести! — рассердилась Соловьёва. — Ты озабоченная, чесслово. Ты вообще помнишь, о чём разговор?

— Уж точно не о пломбире.

— Ты говорила что-то про скуку, — напомнила Паучкова.

— Да, говорила, — переключилась на вежливую волну Вэньг. — Вот что мы сейчас делать будем? Бродить по проспекту и глотать пыль из-под троллейбусов? Или просто по домам разойдёмся. Ну, или к Светке на чай зайдём. Свет, уж извини, но мало заварки ты в чайник бросаешь. Да и вообще, я зелёный больше люблю, тот, что «порох» называется.

— Приноси этот свой волшебный «порох», и я с радостью его заварю, — ответила Света.