Помоги проекту - поделись книгой:
— Геронда, Вы видели когда‑нибудь какое‑либо видение?
— Нет, дитя мое. Не видел и не желаю видеть. Я хочу видеть только свои грехи.
Один человек как‑то раз спросил отца Епифания:
— Батюшка, видели ли Вы в своей жизни чудеса?
— Да я ничего, кроме них, и не видел.
Тогда любопытствующий с нескрываемым интересом сказал:
— Хотелось бы услышать о самом большом чуде, какое Вы видели.
— Самое большое чудо, которое я видел, состоит в том, что Бог пришел на землю, чтобы спасти меня, самого великого грешника.
Тот с недоумением воскликнул:
— Это все, что Вы хотели рассказать?
— Но есть ли, дитя мое, большее чудо?
Один монах приехал из исихастирия к зубному врачу в Порос[7]. Вслед за монахом подошли и другие пациенты. Один из них был из дальней деревни и боялся, что не успеет на последний автобус. Тогда монах пропустил его к врачу, но сам опоздал к последнему транспорту и пошел в исихастирий пешком. В это время отец Епифаний вместе с духовными чадами ехал на автомобиле в Афины. Как только они увидели этого монаха, батюшка вначале выговорил ему за то, что он так задержался в городе, и, прежде чем опоздавший брат успел что‑либо сказать в свое оправдание, велел водителю ехать дальше.
Священник, находившийся в машине вместе с батюшкой и знавший из телефонного звонка монаха, как развивались события, рассказал об этом отцу Епифанию.
— Ах, вот как? — сказал он. — А я его отчитал. Как только, чадо мое, приедем в Афины, напомни мне, чтобы я позвонил ему и попросил прощения. Пожалуйста, не забудь.
— Какое прощение, Геронда? — заметил один из пассажиров. — Отец X. уже и позабыл об этом.
— Нет, дитя мое. Мне не доставляет никакого труда попросить прощения, когда я действительно в чем‑то виноват.
И действительно, как только они прибыли в Афины, батюшка, приложившись к Распятию, прежде чем успели ему напомнить, позвонил в монастырь и попросил прощения у этого монаха.
Однажды мы попросили отца Епифания объяснить нам слова: «…первее примирися тя опечалившим» из последования ко Святому Причащению, так как, как нам казалось, естественно и логично было бы, чтобы прежде всего мы примирились с теми, кого мы опечалили, а не с теми, кто опечалил нас. Батюшка, желая показать нам пользу, которую приносит исполнение этой заповеди, рассказал следующий случай:
— Однажды я служил литургию в храме Трех Святителей и среди прихожан был и господин N — богослов, мое духовное чадо и замечательный певец. Естественно, он поднялся на клирос, но постоянные храмовые певцы, благочестивые старички–бессребреники, но достаточно посредственные певчие, почти ничего не дали ему спеть. В алтаре я был очень возмущен их поведением. Как же я подойду к Чаше в таком смущении? Тогда, чтобы исполнить слова «первее примирися тя опечалившим» и вместе с этим как бы незаметно пожурить клиросных певчих, я перед причастием пригласил в алтарь регента и попросил у него прощение за испытанное мною раздражение по поводу его «негостеприимства».
Таким образом, и я сам причастился без смущения, и регент в свою очередь, осознав ошибку, попросил прощение.
— Мы почти никогда не видели, чтобы батюшка пил вино, — вспоминает один монах. — Я думал, что он избегает вина либо по причине своих желудочных недомоганий, либо потому, что оно ему не нравится. Но, когда мы заговорили с ним на эту тему, он сказал мне:
— Нет, чадо мое, я очень люблю его, и оно не доставляет никаких беспокойств моему желудку.
— Тогда почему же Вы его не пьете?
— Я стараюсь исполнить то, что сказал Ангел о Самсоне его родителям: «…бритва не коснется головы его… пусть не пьет вина и сикера» (Суд. 13, 5;14).
5 августа 1988 года. Вечерня праздника Преображения Господня. После службы отец Епифаний, из алтаря обращаясь к певцу, подсказывает, что петь:
— «Прежде Честнаго Креста Твоего и страдания…»
Но тот не понял и начал петь «Прежде Креста Твоего Господи…»
Батюшка промолчал.
На следующий день он снова служил литургию и после отпуста, вновь обращаясь из алтаря к тому же самому певцу, говорит:
— «Прежде Честнаго Креста Твоего и страдания…»
Но тот снова начинает петь «Прежде Креста Твоего Господи…»
Тогда отец Епифаний открывает северные диаконские двери и уже повышенным тоном говорит:
— Ты все время ошибаешься. Я говорю: «Прежде Честнаго Креста Твоего и страдания…», а ты каждый раз начинаешь петь «Прежде Креста Твоего Господи…» Будь внимательнее, чадо мое, к тому, что тебе говорят.
— Простите, Геронда, — ответил он и запел то, что его просили.
Вскоре они встретились в архондарике, и отец Епифаний первый говорит:
— Прости меня, чадо мое, но ты заставил меня понервничать.
— Меня простите, Геронда, что я заставил Вас разгневаться.
— Нет, чадо мое. Когда я говорю: «Ты заставил меня понервничать», то не имею в виду, что разгневался. Гнев не дошел до сердца, поэтому я очень скоро успокоился.
Один из братьев сказал:
— Геронда, боюсь, что этот инцидент вызвал соблазн у прихожан.
— Ты так думаешь? — лицо батюшки погрустнело.
На следующий день, в воскресенье утром, батюшка сидел в своем любимом кресле, и было видно, что служить он не будет. Один священник спросил:
— Вы не будете служить?
— Нет.
— Наверное, плохо спали?
— Нет, спал я достаточно хорошо.
— Болит желудок?
— Нет, и он, можно сказать, не беспокоит.
— Простите, но вчера у меня сложилось впечатление, что сегодня мы с Вами будем служить вместе…
— Послушай, чадо мое. После вчерашней истории с певцом я наложил на себя епитимью — не причащаться сегодня и поэтому не могу служить.
Однажды некий священник беседовал с батюшкой, а в конце беседы спросил его:
— Отец Епифаний, позвольте мне несколько переработать и издать то, о чем мы только что говорили.
— Конечно, отец мой.
Через какое‑то время батюшка, забыв и об этой встрече, и о просьбе, получает книгу священника и звонит автору:
— Батюшка, поздравляю Вас с изданием Вашей книги. Я из нее много почерпнул.
— Но, отец Епифаний, неужели Вы не помните?
— Нет. А что я должен помнить?
— Все это Ваше!
И он напомнил ему о разговоре.
— Геронда, — спросил один из братьев, — почему Вы ничего не напишете по такому‑то церковному вопросу? Об этом писали уже все!
— Зачем мне писать, чадо мое? — улыбаясь, сказал он. — За меня уже написали другие. Не успею я что‑нибудь сказать, как на следующий день встречаю свои слова в чьей‑то журнальной статье. Но меня это мало заботит. Достаточно того, что мои идеи и аргументы становятся известны, пусть даже и без моего имени.
— Чадо мое, чем мне еще жертвовать? Я уже безвозвратно пожертвовал всем. Пожертвовал местом преподавателя в университете, пожертвовал местом первого секретаря Священного Синода, пожертвовал местом руководителя миссионерского братства, пожертвовал местом настоятеля соборного храма, пожертвовал епископскими кафедрами… У меня осталась одна лишь епитрахилька для исповеди и ничего больше.
Некий старостильник[8] с самоуверенностью и раздражением заявил однажды батюшке:
— Вы, новостильники, не войдете в Рай!
— Войдем! — с улыбкой ответил ему отец Епифаний.
— Нет, не войдете! — настаивал тот.
— Войдем! — повторил батюшка.
— Ну, если вы войдете, то мне такой Рай не нужен!
— Несчастный ты человек, — сказал батюшка. — Какое тебе дело до того, кого Бог возьмет в Рай. Даже если Он поместит меня в Раю вместе с Нероном[9], Калигулой[10] или Гитлером и даст мне послушание чистить им обувь, меня это нисколько не будет волновать. Лишь бы Он взял меня туда, пусть даже самым последним. Единственное, чего я боюсь, так это того, что вы, старостильники, со своей ограниченностью, Рай потеряете.
Как‑то раз отец Епифаний оказался в одном из афинских храмов на чтении акафиста. К несчастью, как только настоятель заметил батюшку, он затеял с ним беседу. «Рот этого священника, — рассказывал отец Епифаний нам позднее, — не закрывался, и я совсем не мог следить за службой. Но, чтобы он не обиделся, я ничего ему не сказал. Поэтому, вернувшись домой, надел епитрахиль и сам прочитал акафист.
Когда батюшке случалось посещать дома тех, кто не был его близкими духовными чадами, он никогда не начинал вдохновенно миссионерствовать или учить, а обсуждал с ними простые житейские проблемы и, только когда его спрашивали, давал советы или же затрагивал духовные вопросы.
Во время болезни батюшки многие давали ему различные мази от болей. Он брал все, чтобы не огорчать людей. Лечащему врачу, который советовал ему отказываться от бесполезных лекарств, он сказал:
— Люди, чадо мое, приносят их из любви. Отказаться и этим огорчить их? Это нехорошо.
Однажды отец Епифаний взял такси и поехал в больницу навестить больного. Он знал, что такси до клиники стоило 30 драхм. Батюшка заметил, что счётчик считает на удивление быстро, и понял, что водитель хитрит. Когда они прибыли на место, счетчик показывал 50 драхм. Батюшка отдает водителю пятидесятидрахмовую монету и, выходя из машины, говорит:
— Обратите, пожалуйста, внимание на свой счетчик, возможно, он сломался.
— Батюшка, батюшка, сколько Вы дали в прошлый раз? Идите сюда, возьмите сдачу!
— Ничего страшного, не переживайте!.. Но все‑таки обратите внимание на счетчик.
На венчании одного из своих духовных чад отец Епифаний подошел к митрополиту, который должен был венчать, за благословением.
— Благословение Господне да будет с Вами, батюшка, — сказал тот.
После венчания батюшка уехал. Через два часа звонит митрополит:
— Отец Епифаний, простите, что не поприветствовал Вас. Я Вас не узнал, только позднее мне сказали, что это были Вы.
— Что Вы такое говорите, Ваше Высокопреосвященство? Вы же преподали мне свое благословение.
— Да что Вы, отче? Разве так я приветствовал бы отца Епифания?!
— Видишь, чадо мое, — сказал после звонка батюшка находившемуся рядом духовному сыну, — какое обо мне мнение у людей? Бог да помилует меня.
Поделиться книгой: