Помоги проекту - поделись книгой:
Но Володя молчит, мечтательно устремив взгляд в плотный сумрак морской пучины.
У Наумовых было хорошо. Однако как ни хорошо в гостях, а дома лучше, — гласит пословица. Дома, то есть в Ахиярви, Шура снова по-серьезному увлекся естествознанием. Прежде всего он пошел осмотреть лабиринт и конечно, не нашел его. Снесли вешние воды. Восстанавливать лабиринт юноша не стал и занялся изучением повадок рыб. Михаил Александрович был доволен своей педагогической победой. Ему казалось, что он сумел-таки повернуть сына от техники к естествознанию. Подымая свою пухлую руку, магистр ветеринарных наук торжественно изрекал:
— Техника — это примитив, а в природе все совершенно. Простейшие живые существа гениальнее по устройству, чем твой паровоз или телеграф. Наблюдай побольше, и ты убедишься в этом!
И Шура наблюдал.
Прозрачный ручей Пескарка, берущий свое начало из озера Ахиярви, манил к себе юного натуралиста своим ласковым умиротворяющим журчанием. По ручью рыбы совершают путешествие из Ганниной речки в озеро и обратно. Шура ложится ничком на зеленый бережок и жадно, без устали наблюдает за маленьким подводным мирком. Приминая траву то тут, то там, он много дней изучает жизнь и повадки рыб.
Подумать только, каким изяществом форм и гибкостью обладают тела рыб! В ясный день эти юркие существа точно заряжаются солнечной энергией и показывают сказочную прыть. Их будто выстреливают из пистолета. Рыбки летят пулей, и в глазах Шуры стираются очертания их тел. Ударит здесь хвостиком, метнет хрустальные бусинки пузырьков, а в следующее мгновение — новые бусинки уже в пяти-шести шагах.
Но вот настоящее чудо: на быстром течении воды стоит не шевелясь маленький пескарь. Вода стремится вперед, журчит, напирает, а пескарь стоит, словно привязанный незримой нитью. Вдруг он вяло шевелит плавниками и плывет против течения, почти не прилагая усилий. Загадка! Немало еще придется Игнатьеву потратить времени на пескаря, поломать голову, прежде чем удастся открыть его тайну. Оказывается, рыбка находит в воде невидимые завихрения, зоны равновесия сил — водоворотиков и прямого течения — и становится туда отдыхать. В этих крохотных нейтрализованных зонах вода не сдвигала пескаря с места. И достаточно рыбке сделать едва уловимое движение, как она плывет против течения. Премудрый пескарь!
Шуре и прежде приходилось наблюдать удивительные примеры использования животными сил природы или читать об этом в книгах. Он знал, что орел часами парит в небе, очень редко взмахивая крыльями. Пользуясь силой ветра, он летит против ветра же. Чайка и буревестник почти вертикально взмывают ввысь, подставляя крылья сильным порывам ветра. Лебедь превращает свои крылья в паруса.
Птицы носятся по воздуху, а рыбы плавают в воде без усилий или прилагая очень небольшие усилия. А сколько все же они работают мускулами? Шура ищет ответа в книгах. Однако книги отвечают на другой вопрос — какие вкусные блюда можно приготовить из мяса птиц и рыб. А какая сила таится в мышцах фазана или пескаря, — ни слова. Вот о силе лошади говорится точно —75 килограммометров в секунду. Лошадь тоже «устроена», как выразился отец, гениально. Вся энергия ее мышц используется для различных движений. Не то мы видим в паровозе, у которого 93 процента энергии вылетает в трубу и пропадает на трении. А пароход? Интересно знать, например, насколько больше расходует пароход энергии на пуд веса по сравнению, скажем, с китом?
Так, ища ответов на вопросы, Шура добывает технические книги, журналы, обкладывается ими, вновь погрузившись в мир технических загадок. Он изучает законы движения тел: динамику, гидродинамику, аэродинамику. Одна книга рассказывает о строительстве пароходов. В ней даны расчеты мощности паровой машины, расхода топлива, сопротивления воды. А о ките или хотя бы о гусе — нигде ни слова. Между тем гусь и пароход двигаются по воде одинаковым способом: оба отталкивают от себя воду. Лебедь еще интереснее. Он плывет, как парусно-паровое судно, гребет воду перепончатыми лапами и подставляет ветру крылья.
Михаил Александрович меньше всего мог ожидать, что, подогревая страсть сына к естествознанию, он откроет ему дорогу обратно в мир машин. Отец увидел на столе Шуры литературу по технике и зоологии, чертежи машин и анатомические рисунки. Что это значит? Если Шура питает одинаковую страсть к двум наукам, то из этого ничего путного не выйдет. Двум богам не поклоняются. Шура уже взрослый, и пора ему выбрать одну профессию, если он хочет выйти в люди, думает отец. Уж он-то, опытный ветеринар, хорошо знает, что, кроме плавания по воде, ничего общего между гусем и пароходом быть не может. Сын, напротив, видит много общего и удивляется, что этого не замечают другие. В подтверждение своей мысли он может привести новый пример.
Шура сделал еще одно открытие, более интересное, чем разгадка «тайны» пескаря. Юноша увидел на дне ручья рака, передвигающегося силой течения против течения. Поворачивая ось корпуса то влево, то вправо, рак попеременно подставлял потоку воды перья хвоста. Вода напирала на перья, корпус рака отводился сперва в одну сторону, затем в другую, как маятник часов. В такт маятнику рак втыкал в дно ручья то одну, то другую клешню, подобно циркулю, «шагающему» по бумаге. С бьющимся сердцем следил юный натуралист за довольно быстрым движением этого простого существа, столь разумно использующего силу воды. Как интересно!
Шура окунул ладонь с выпрямленными сомкнутыми пальцами в ручей. Напор был так силен, что рука быстро устала. И на этот раз не обошлось без вопроса: а что если каждое перо на хвосте рака было бы величиной с лопату или с лемех плуга?
Каждое перо с лемех, а сам рак побольше гиппопотама. Вот бы силища у кого была!
Лет пять назад Шура, как и многие дети, бывало, мысленно увеличивал размеры насекомых. Он ясно видел божью коровку величиной в заправскую корову — ярко-красная, с белыми пятнами на полированной спине, огромная красавица; жука величиной с носорога; большую пеструю гусеницу—с поезд.
Мысль о раке размером с бегемота и даже больше не была праздной. Раздумывая над этим явлением много дней, Шура пришел к выводу, что, пожалуй, можно было бы построить этакого большущего механического рака, который потянет на буксире грузы вверх по рекам силой их течения. И он начал изобретать. Шура делал эскизы чертежей, рисовал варианты причудливого аппарата, не похожего на рака, но который должен был напором воды идти против течения.
В гости приехал Толя. Шура очень обрадовался. С другом веселее и, кроме того, — Толя всегда дает хорошие советы. Толя влюблен в технику и твердо решил стать инженером. Шура повел своего друга по лестнице на башенку-балкон и развернул перед ним чертежи и рисунки. Он рассказал ему о своих наблюдениях и о задуманном изобретении. Толя удивился и заметил:
— Здорово! — А потом спросил: — А на что это нужно? Очень уж медленно будет ползти твой железный рак.
— Ну и что? Он будет перегонять плоты вверх по реке. Им же большие скорости не нужны.
— Да-а!? — воскликнул Толя, глядя на дальний берег озера, — это, кажется, мысль.
— Хочешь вместе будем строить модель?
Толя медлил с ответом. Он долго любовался колеблющимся отражением сосен в озере и сказал:
— Откровенно говоря, я хотел предложить тебе другое дело. У меня есть журнал и книжка, где рассказано, как самому сделать динамомашину. И я уже строю ее. Я ходил на электрические станции на Мойке, у Казанского собора, и смотрел работу динамомашин. Правда, там их вращают паровыми машинами, а мы пока будем крутить вручную.
— Пока, а потом?
— А потом водяным колесом.
У Шуры возникла мысль о Ганниной речке, о водяном колесе, работающем на том месте, где был лабиринт. Это куда заманчивее, чем «рак» для плотов.
— Хорошо, будем строить динамомашину, а потом «рака», идет? — сказал он, чтобы не совсем уступить Толе.
— Идет, — ответил Толя.
В одной из комнат технологического института студенты собрались на митинг. Один из них вдруг громко вскрикнул:
— Друзья, среди нас предатель!
Студенты замерли, смятенно переглядываясь. Кричавший рывком открыл дверь большого шкафа. Там стоял человек, прикрывшись висящими пальто. Видны были лишь его ноги в знакомых штанах с полосками. Рослый студент отдернул пальто, и глазам присутствующих представился сам субинспектор Евгений Михайлович Ляпин. Он дрожал от страха. С минуту студенты смотрели на него молча, соображая, как с ним быть. Кто-то дал команду:
— Бей слухача! Бей доносчика!
— М-миленькие, р-родненькие, я не доносчик... не доносчик, я... случайно попал в шкаф, — взмолился субинспектор.
— Что-о?! Дураками нас считаете?!—загремел рослый студент, выволакивая субинспектора из шкафа.
Десятки рук потянулись к бархатному воротнику его мундира, крича:
— Выбросить подлеца в окно!
Вспомнив, что дело происходит на четвертом этаже, субинспектор Ляпин вцепился всеми пальцами в штаны двух из своих карателей и, вытянув ноги вперед, уперся каблуками в пол. Так, скользя по полу подошвами штиблет, он и поехал вперед, толкаемый в спину множеством рук. Его погнали по лестнице вниз, щедро угощая пинками.
— Помогите, спаси-ите!— кричал обезумевший от страха Ляпин, обнимая перила.
Внизу распахнули дверь и разъяренные студенты поддали субинспектору пинка. Он кубарем вылетел на улицу, грохнувшись о мостовую. Хрястнули шейные позвонки.
Выздоровел субинспектор через три месяца, однако шея осталась кривой на всю жизнь. Он носил высокие накрахмаленные воротнички, но это не обманывало людей, потому что голову он держал набок. Вернуться; в институт, к ненавистным студентам, он не имел охоты, в виду чего поступил в 10-ю гимназию классным наставником. Ляпин продолжал подслушивать и в школе, я даже с гораздо большим рвением, нежели прежде. Встанет поудобнее возле закрытой двери, намертво прильнет к ней ухом...
Однажды Ляпин так же, по старой привычке, присох к двери шестого класса. Он подслушивал, чтобы узнать, как проходит урок греческого языка. Преподавал этот предмет Рихард Карлович — толстый немец с маленьким красным носом. Ребятам было весело с ним. Рихард Карлович рассказывает им разные истории по-гречески, а затем сказанное повторяет по-русски:
— Царь Менелай имел собаку, отрубленную по отношению к хвосту...
Класс дружно гогочет. Немец сам дипломатически смеется, продолжая «ломать дрова»:
— Менелай послушный собака любил... Снова смеются ребята.
— Послушную собаку, послушную надо говорить! — кричит с места Шура, спасая грамматику русского языка.
Рихард Карлович багровеет:
— Игнатьев Александр, зачем научаешь сказать меня, зачем смотришь глазами? Нехорошо! — злится он.
— А чем же смотреть? — спрашивает Шура, недоуменно пожимая плечами.
— Что хочешь, Игнатьев Александр?
— Хочу знать, какая была у Менелая собака.
— Я сказал на руски язык.
— Повторите, повторите, Рихард Карлович, — озорно просит весь класс.
Немец знает, что ребята забавляются им, и идет на хитрость.
— Который не понял, рука верх!
— Я не понял, я, я, я! — кричат все.
— О, плохо слушаль! Двойка ставлю, — говорит немец, делая отметки в журнале.
По классу прокатывается глухой ропот возмущения: «Это еще что! Ему самому надо поставить двойку за «собаку, отрубленную по отношению к хвосту». Шура и Толя протестуют вслух. К их голосам присоединяются другие. Не желая раздувать конфликт, Рихард Карлович говорит, что он поправит отметки, если они будут «послушный мальшик».
Раздается звонок. Гимназисты бурливой гурьбой высыпают из класса, на ходу изливая свой гнев на учителя.
— Он не научит нас греческому языку и от русского-языка отучит!
— К чорту косноязычного Рихарда.
Ляпин не вмешивается в разговор. Не время еще «пресекать». Обстановка между тем накаляется. Шестиклассники шумят, готовые натворить что-нибудь неслыханное. Случай вскоре подвернулся.
Учитель Чевакинский, мягкий, добродушный человек, преподает историю России. Проходят тему восстания Разина. Учитель спрашивает урок у своего любимца Коли Наумова. Юноша встает и начинает без запинки рассказывать. Все идет хорошо до тех пор, пока Коля не говорит:
— Степан Разин был справедливым человеком, храбрым революционером. Он поднял восстание против угнетателей...
— Что?! Как ты его назвал? Степаном? Он Стенька, разбойник, он учинил бунт! — с неожиданной яростью обрушивается на любимца Чевакинский.
— Нет, не бунт, а революцию поднял он, поэтому я буду называть его Степаном, — невозмутимо отвечает Коля, оглядываясь на Шуру. Тот одобрительно кивает головой и хохочет.
— ... И Степан хотел идти на Москву...
— Ты дерзкий юноша. Говори Стенька!
— ... Степан думал установить в России справедливую власть.
— Стенька! Стенька, тебе говорят!—надрывается учитель.
Ответный визг и гул заглушает голос Чевакинского.
— Степан! Степан!—дразнит его весь класс. Шура становится на сидение парты и, размахивая рукой, кричит во всю глотку:
— Степан!! Степан!!!
Чевакинский пытается утихомирить разбушевавшийся класс, но, возбудив еще больший гвалт, бессильно опускается на стул. Победителю рукоплещут. Из-за шума они не замечают, как входит классный наставник Ляпин. Он хмур и грозен. Шура спрыгивает с парты. Но поздно, Ляпин заметил его. Наступает мертвая тишина.
Ученики ненавидели Ляпина. Иногда в его присутствии какой-нибудь гимназист нарочито громко спрашивает у другого:
— Почему Евгений Михайлович носит такие высокие воротнички?
Ляпин и виду не подавал, что слышит. Но он запоминал говорившего и долго мстил ему, несправедливо снижая отметки.
... Ляпин постоял с минуту перед притихшим классом и, не сказав ни слова, вышел. В просторном фойе он выждал конца урока, чтобы поговорить с Игнатьевым и Наумовым. Наумов ускользнул (он спешил на поезд, идущий в Петергоф), и классному наставнику удалось поймать одного Шуру.
— Александр Игнатьев, что у вас случилось с Чевакинским? — спросил Ляпин, хватая юношу за рукав.
— Вы знаете, что случилось, — ответил Шура, выдернув рукав. — Учитель неправильно назвал имя Разина, а мы его поправили.
— Ты и Рихарда Карловича поправлял! Не считаешь ли ты себя умней всех?
«И греческий подслушал Кривошейка», — подумал Шура, с ненавистью глядя в мутные глаза Ляпина.
— Чтобы поправить русскую речь Рихарда Карловича, вовсе не надо быть умным, — ответил юноша.
К спорящим подходили ученики.
— Какая гадкая нескромность!..
— Нисколько! Я говорю только правду. Рихард Карлович слаб в грамматике, — упрямо отчеканил Шура.
— А ты в чем силен? Ты силен мутить воду в классе, болтать чушь, недозволенный вздор!..
— Против вздора дозволенного!— ловко отпарировал юноша.
— Боже, что я слышу! — схватился за голову Ляпин. — Молчать!
Шестиклассники обступили их теснее, перехихикиваясь. Все замолкли, кроме Шуры. Закусив «удила», он продолжал спорить. »
— Разин стоял за бедных крестьян, которых до нитки обирали бояре и домовитые казаки.
— Это неслыханно, чудовищно! — затрясся Ляпин, подняв руку. Но ударить он не посмел. Слишком плотно стояли гимназисты. В 11-й гимназии учитель ударил гимназиста и между ним и учениками пошла свара. Вражда кончилась самоубийством гимназиста и забастовкой старших классов, которых поддержали несколько гимназий города. Ляпин вспомнил все это и, опустив руку, злобно сказал:
— Бедность твоих мужиков — пагубное следствие их беспробудной лени. — Закатив глаза, классный наставник уверял стоявших, что именно нерадивость и лень мужиков порождает нищету и голод, а нищета и голод порождают преступность. Поэтому бунты бывают там, где много бедных и таких разбойников, как сподвижники Стеньки.
Стоя в боевой позе, с взъерошенным, смятым ежиком, Шура разбивал «доводы» Ляпина примерами из жизни крестьян, разоряемых помещиками, ссылаясь на свои личные впечатления из поездки в Белый Колодезь. Перестав улыбаться, гимназисты слушали Шуру с большим вниманием. И вдруг Ляпин сообразил с ужасом, что разговор превратился в самый настоящий, непозволенный властями митинг. Он замахал руками и закричал истерически:
— Довольно, довольно! Замолчи! Я вижу, ты отравлен ядом народничества и идешь, как слепой щенок, по стопам цареубийц. Но помни — ты дурно кончишь свою жизнь — в петле! На виселице! На виселице!.. — поднял он грозно палец и запнулся.
Учитель Борис Константинович Лодыгин, подойдя незаметно, несколько минут сверлил Ляпина сквозь сверкающие очки острым, ненавидящим взглядом, Ляпин тоже ненавидел Лодыгина, но вместе с тем почему-то испытывал перед ним страх.
— Что вы столпились, прочь по домам, прочь, прочь! — прикрикнул Ляпин на гимназистов и первым направился к выходу. Лодыгин кинулся вслед и остановил его. Он выждал, пока гимназисты разойдутся, и тихо,-гневно выговорил сквозь зубы:
— Странная, непостижимая у вас система воспитания, Евгений Михайлович, — запугивать подростков петлей, виселицей.
— С этими маленькими каторжниками нельзя говорить иначе.
Поделиться книгой: