Помоги проекту - поделись книгой:
Гимназист споткнулся на ступеньках, размышляя о том, что ему пришлось услышать, хотя законоучитель не сказал ему ничего особенного. В то же время Шуре показалось, что священник сказал ему что-то многозначительное, произнося фразу: «и я немало знаю». Выходит, что он знает и правду о происхождении человека.
Почему же тогда он преподает «закон божий»? «Все называют отца Виссариона образованным и правдивым человеком, а он, оказывается, не совсем правдивый», — взволнованно думал Шура, шагая по Забалканскому проспекту с поднятым воротником шинели.
«Всякий живет, как может», — говорит священник. Как же живет этот толстый самодовольный коммерсант, что едет в карете? Наверное, он не мучается угрызениями совести, когда разоряет своих ближних? А этот, вышедший из конторы адвокатов, юрист защищает на суде вора или убийцу; этот акцизный кладет себе в карман часть казенных сборов; на улице Третья рота живет интендант, который — Шура слыхал — продал солдатские сапоги из цейхгауза. От суда интенданта спас генерал, видимо, тоже не задаром... Словом, всякий живет, как может.
В свете газовых фонарей то и дело мелькали мертвенно бледные, с резко очерченными тенями, лица аристократов, чиновников, коммивояжеров, приказчиков, офицеров, и на каждом лице Шура видел печать дурных поступков, совершенных ими ради личных выгод. Совсем еще недавно мир взрослых представлялся Шуре чистым, справедливым и добродетельным. Потом он начал узнавать о дурных поступках взрослых, и мир этот предстал в ином свете, обнажив перед ним свои уродливые стороны. В этот вечер Шура был сосредоточенно задумчив, искал уединения. Все люди вдруг показались ему нечестными, неискренними, лжецами.
«Неужели все?»— спрашивал он себя.—«Нет, не все. Не может этого быть. Отец не такой. Он старший врач скотобойни Петербургского городского самоуправления, получивший за свои честные труды ученую степень магистра ветеринарных наук. А таких людей, умеющих жить без обмана, тоже немало на свете. Почему же священник Виссарион не пожелал стать ученым, подобно отцу Шуры, не захотел жить правдой? Эх, спросить бы у него!»
Скотобойня была расположена на большой территории в конце Забалканского проспекта и Обводного канала. Главный вход в бойню украшали два могучих бронзовых быка. Недалеко от этих скульптур стоит трехэтажный кирпичный дом, верхний этаж которого занимает семья магистра ветеринарных наук. Вдоль набережной Обводного канала тянется длинная ограда. За ней находится широкий сенной двор. Сюда по Варшавской ветке пригоняют скот и ставят на откорм в ожидании дня торгов.
И что это за представление — торги? Два раза в неделю мимо бронзовых быков идут на скотобойню мясо-промышленники и торговцы скотом—прасолы. Это — здоровенные раскормленные мужчины в теплых шубах и широких штанах, заправленных в начищенные до блеска сапоги гармошкой. Волосы у них острижены под скобку, аккуратно причесаны и смазаны маслом. На животах красуются неизменные золотые цепочки часов. Словом, все более или менее внешне похожи друг на друга. Но как только объявляется начало торгов, — обнажается их внутреннее несходство, различие характеров, темпераментов. Слышится неистощимо разнообразный говор, поднимается неугомонный крик, ругань, божба, страстные заверения; сыплются пословицы, каламбуры, шутки. И до чего же необычен и сочен язык приезжих купцов и сгонщиков скота! Один клянется другому именами всех святых, что продает скот «так на так», в убыток. Делает он это лишь из уважения к нему, Ивану Ивановичу, а другому —«бог свидетель»— ни за что бы не отдал гурта за такой бесценок. Не сумев надуть Ивана Ивановича, он оборачивается к Петру Петровичу, которому тоже из уважения и желания дать заработать, готов уступить за малую цену, почти даром. Но Петра Петровича не проведешь на мякине, поэтому прасол подступает к третьему мясопромышленнику — Исидору Фомичу, затем к Титу Калистратовичу, Андрею Африкановичу и так далее. Потом, сбавив цену, — «уж совсем даром», — снова обращается к Ивану Ивановичу, к стреляному воробью Петру Петровичу. Так помногу раз он обходит всех, и все обходят его и друг друга. В глаза один другому расточают медовые речи, за глаза же шельмуют друг друга, никто не верит никому, все лгут и кривят душой. Всякий живет, как может. Здесь обман и надувательство — профессия: не обманешь, не продашь; ложь возведена в степень искусства, а «честный» купец — это лишь неуличенный обманщик.
Купцов поддерживают, хваля товар, сгонщики скота, вконец охрипшие горькие пропойцы, с обветренными жесткими лицами, красными припухшими веками, одетые в кафтаны и армяки, местами подпаленные огнями ночных костров.
В конечном счете кто-то кому-то уступает или уступают обе стороны, и раздается громкое хлопание рук. Вот двое стоят в цепком рукопожатии через полу шубы или поддевки, в зависимости от сезона, трясут друг другу руки. Торг состоялся. Один хлопок иногда означает покупку полуторы тысяч голов скота с барышом по пять-семь тысяч рублей купцу или мясопромышленнику. Вот почему в торжественный момент заключения сделки со всех сторон лезут к ним сгонщики скота, хриплыми голосами вымаливают магарыч и, получив «синенькую»— пять рублей — или «зелененькую»— три рубля, спешат в третьеразрядный кабачок обмыть куплю-продажу.
Идя от священника мимо одного из таких кабаков, Шура услышал знакомые голоса сгонщиков и вспомнил, что днем происходили торги. В такие дни Михаил Александрович больше обычного бывал занят проверкой состояния убойного скота и качества мяса. Мальчик пожалел, что не скоро удастся поделиться с отцом мыслями, которые его сейчас так волновали.
Сгонщики скота пьяными хриплыми голосами пели какую-то заунывную песню. С сенного двора доносились рев и тревожное мычание животных. Навстречу попался городовой. Он вел молодого парня по мосту Обводного канала, скрутив ему за спиной руки. Лицо арестованного было искажено от боли и страха.
Все виденное и услышанное в этот вечер имело какую-то внутреннюю связь и подействовало на Шуру удручающе. Подойдя к дому, он услышал знакомые 1 звуки фортепьяно, на котором хорошо играла его мать. Контраст между музыкой Шопена и горлодерством хмельных сгонщиков скота, — контрасты противоречивой жизни, в которой, неизвестно как и почему, уживаются прекрасное и безобразное. Шура снял фуражку, шинель, зачесал короткие волосы ежиком и присел, застыв в кресле. Как всегда хорошая музыка вызвала у него хорошее, радостное настроение, отодвинув куда-то отталкивающее и бесчеловечное, что он увидел сегодня...
Разговор с отцом состоялся в следующее утро — в воскресенье. Выслушав сына, Михаил Александрович нахмурил брови. Затем поднял их и, взглянув сыну в глаза, заговорил с ним откровенно, решив, что наступило время поделиться с Шурой некоторыми своими взглядами на жизнь, поговорить о поступках людей. Михаил Александрович начал порицать чиновников за бездушие и угодничество, за карьеризм и продажность, говорил о сложной игре вокруг людских судеб, затеваемых юристами, о лицемерии духовенства, об алчности промышленников, о прожорливости департаментов. Он приводил множество ярких примеров, изливал свои чувства, забыв о возрасте сына.
Но отец был далек от мысли изображать все одними черными красками. Была и другая сторона жизни, чуждая, противоположная той, о которой он только что говорил. В большинстве бедные, простые люди не лукавят, не лгут, работают в поте лица, творят добро и довольствуются малым. Магистр и о них рассказал, приводя множество фактов их честной жизни, и вдруг замолк, осененный, как видно, какой-то новой мыслью. В глазах его вспыхнул знакомый Шуре блеск. Сейчас отец скажет что-нибудь исключительно интересное и приятное. Загорелись и глаза Шуры, точно такие же серые, как у отца. Михаил Александрович провел пухлой ладонью по высокому лбу, погрузил пальцы в седеющие волосы и с жаром воскликнул;
— А почему бы тебе, Шура, не поехать в Белый колодезь. Там близко увидишь, как живется нашему народу, познакомишься с нашими родственниками, поживешь с ними и тогда многое поймешь сам.
Поезд шел на Москву. Ветер мотал длинный султан дыма. За окном мелькали разреженные лоскутки пара, мимо медленно проплывали болотистые поля, рощи, одетые в молодую яркую зелень, а вдали неясно вырисовывались очертания огромного города.
Провожая сына в родное село, Михаил Александрович непрочь был бы и сам наведаться туда, но задержался по делам, обещав Шуре выехать недели через две. Поездка без отца представлялась не такой приятной, но, с другой стороны, мальчик необычайно гордился первым самостоятельным путешествием в такую даль, как Воронежская губерния. С особым удовольствием он забрался на верхнюю полку вагона, прилег ничком и положил подбородок на кулаки. Глядя в окно, он задумался над напутственными словами отца:
«... Люди там обездоленные, придавленные нуждой, обиженные судьбой. Увидишь у них много убогого, темного, необыкновенного с точки зрения наших привычек и понятий, — не удивляйся этому, по крайней мере, не показывай им своего удивления. Это их обидит. Обращайся с ними, как с равными, помни, что и отец твой вышел когда-то из их среды».
«Ког-да-то, ког-да-то, ког-да-то!..», — повторяли колеса безумолку на стыках, назойливо, до самой Москвы.
В Москве Шура решил осмотреть памятники старины. Он пошел от Каланчевской площади, через Красные и Мясницкие ворота, до Лубянки и дальше по Никольской улице до Красной площади. Здесь задержался, любуясь величавыми зубчатыми стенами Кремля с его высокими остроконечными башнями с двуглавыми орлами; поднялся по ступенькам на Лобное место и постоял, задумавшись, на том самом месте, где казнили Степана Разина. «Василия Блаженного» Шура оглядел со всех сторон и вошел внутрь храма. От всего виденного в Москве на него повеяло историей древней Руси — любимейшим предметом на уроках в гимназии. Потом он двинулся в Зарядье, покружился по узеньким переулочкам и заблудился. Пора было уже возвращаться на Каланчевскую площадь. Шура попробовал: повернул направо — переулок, налево — тупик, назад—опять кривой узкий переулок... и запутался безнадежно. Вдруг мальчик вспомнил свой прошлогодний лабиринт и улыбнулся. В Москве он оказался вроде маленькой рыбки, попавшей в лабиринт. Но Шура совсем не испытывал страха. Ведь можно же узнать дорогу на вокзал у прохожих. Вот, например, у этого дяденьки, одетого по воскресному в светлую рубашку с вышивкой и подпоясанного тесьмой с кисточками.
— Как мне попасть на Каланчевскую площадь?— спросил он у него.
— А ты кто будешь?— в свою очередь спросил пожилой мужчина, приветливо улыбаясь. Шура охотно рассказал о себе.
— И с утра ходишь-бродишь не емши? Ай-яй-яй, — сокрушился незнакомец и предложил:—идем!
Гимназист доверчиво последовал за ним, забыв о том, что дома его предостерегали от общения со случайными людьми. Шагая, Шура думал о куполах «Василия Блаженного», стараясь запомнить, какие из них с шишками, какие с витыми, какие с прямыми полосками... Опомнился он в полутемной комнате с низким потолком в глухом переулке. Вот и «вышел» из «лабиринта»! Сердце слегка сжалось от недоброго предчувствия: ну, не глуп ли он, как одна из тех рыбок, которые вместо выхода из лабиринта, угодили на сковородку? Между тем усатый вышел за дверь и начал с кем-то шептаться. Сердце сжалось сильнее. О чем они там шепчутся? И кто такой этот человек с большими обвисшими усами? Что у него на уме?..
Вошла женщина с охапкой сосновых, пахнущих смолой, стружек и щепок и скрылась за другой дверью. Шура сообразил: значит, этот дядька столяр, и ему стало радостно от этого открытия и стыдно за свои недобрые мысли. Нахмурив брови, он отважно сел, заботливо зачесал свой ежик. За дверью зашипела сковородка, вкусно запахло жареным луком и мясом. Вошел хозяин и, потирая руки, оживленно сообщил:
— Сейчас пообедаем, а потом погуляем по Москве. Хозяйка накрыла стол и накормила обоих простым, но вкусным и сытным обедом.
Пообедав, Григорий Иванович — так звали хозяина — и его случайный гость сели на конку и поехали на Театральную — поглядеть на Большой театр, потом — на Сухаревскую площадь. Весь длинный летний день они осматривали город. Вечером Григорий Иванович усадил Шуру в поезд и пожелал ему счастливого пути. Поезд тронулся. При тусклом свете привокзального фонаря Григорий Иванович махал цветным платком, улыбаясь подростку, как родному сыну. Растроганный Шура с чувством признательности думал: «Что за человек — Григорий Иванович? Он наверно из того «сорта» людей, о которых так тепло отзывался отец, говоривший, что их много на Руси».
Когда сумерки и расстояние поглотили Григория Ивановича, мальчик вдруг вспомнил, что не спросил его фамилии и адреса. Ах, как жаль! И крепко же они подружились за день — водой не разольешь.
На станции, недалеко от Белого Колодезя, Шуру встретил родственник — Иван Котречев, предупрежденный письмом. Котречев положил чемодан в телегу, полную мягкого пахучего сена, усадил мальчика и весело покатил по проселочной дороге. Выехали в поле. Вокруг спокойно колыхалось бескрайное море зеленых, с серебристым отливом, хлебов. Безоблачное синее небо казалось более просторным и синим, нежели холодное петербургское небо. Солнце здесь тоже было другое; оно палило нещадно, и перед глазами Шуры, словно река, могучим потоком двигался горячий воздух, насыщенный пьянящим запахом полевых цветов и тонким перезвоном кузнечиков.
Вот и Белый Колодезь. Село раскинулось на условной границе России и Украины и по виду ничем не отличалось от украинских сел с белыми хатами — мазанками, бахчами, подсолнухами, выглядывающими из-за плетня, и журавлем над колодцем. Людей не было видно на улицах, они ушли в поле или находились на огородах, в хатах.
Первыми встретили Шуру собаки, с лаем бросаясь к телеге. Куры, принимавшие на середине улицы пыльные ванны, вскакивали и с криком, махая запыленными крыльями, устремлялись прочь. На шум выбегали босоногие полуголые мальчишки и, увидя Шуру, громко объявили: «Барич едет, барич едет!». А на их голоса уже выходили парни, бабы, бородатые мужики в латаной и перелатанной одежде и с любопытством рассматривали гимназиста.
Среди могучих деревьев, бросающих на домики густую прохладную тень роскошных садов, бахчей, необъятно раскинувшихся полей и лугов — среди всей этой несказанной красоты природы одни только люди выглядели серыми и невзрачными. Сказочное богатство здешней земли и беспросветная, иссушающая душу бедность крестьян — вот что с первой минуты поразило Шуру.
Котречев подготовил для него и Михаила Александровича чистую комнату, увешанную иконами, вышитыми полотенцами, картиной с бравым генералом на коне, кружевными вырезками из старых газет. Все это сделали заботливые руки хозяйки. У Котречева был сын Петя, года на три старше Шуры. Они познакомились, быстро подружились, и Петя всюду сопровождал своего гостя.
Через день оба мальчика сидели под вечер на завалинке и беседовали. Шура рассказывал о Москве и Петербурге, стараясь живее представить Пете бурливую жизнь этих юродов. Их обступила гурьба ребят, с жадностью ловивших каждое слово рассказчика. Прошел час, но никто не проронил ни слова, никто не ушел. Шура с трудом вызвал на разговор одного из ребят — мальчика примерно своих лет.
— Как тебя звать?— спросил он.
Парень, переминаясь с ноги на ногу, глядя в землю, сопел и заставил трижды повторить вопрос, после чего с трудом выдавил:
— Лешка.
— А по фамилии?
— Игнатьев.
— Игнатьев?— Шура удивился, услышав свою фамилию. Он поговорил с мальчиком, затем с другими ребятами. Все они оказались Игнатьевыми, и многие бабы и мужики, с которыми он знакомился позже, — тоже звались Игнатьевыми. Сколько же бедняков носит его фамилию? Почти все старики оказались бывшими крепостными, и отец Шуры был сыном крепостных. Из всего села одному Михаилу Александровичу удалось «выйти в люди».
Михаил Александрович с детства обнаружил склонность к наукам. Тем не менее ему с большим трудом удалось поступить в Воронежскую гимназию. Жил он в тяжелой нужде, зарабатывал на хлеб, репетируя отстающих учеников. Гимназию он окончил с золотой медалью. Далее учился в ветеринарном отделении Петербургской военно-медицинской академии и окончил ее также с золотой медалью. Участвовал в Русско-турецкой войне. После фронта бессменно работал старшим ветеринарным врачом петербургской скотобойни, получил ученую степень магистра наук. Он стал создателем первого в России музея мясоведения и патологии, занимался лекционной и просветительской деятельностью.
Таков был Михаил Александрович, недосягаемо поднявшийся над родичами и односельчанами. Только теперь, увидя других Игнатьевых, Шура понял по-настоящему, кем был и кем стал его отец, и полюбил его новой, осмысленной любовью. А крестьяне — родственники, обделенные жизнью, замордованные помещиками и кулаками, вызвали у юноши щемящее чувство сострадания и желание еще больше сблизиться с ними, облегчить как-то их тяжкую жизнь. Но как? Об этом он еще не думал.
Шура выезжал с мальчиками в поле — полоть барские посевы, косить траву, управлял лошадью. Нет, нелегко было равняться на деревенских ребят в полевых работах, в ужении рыбы, в беге босиком по жесткой, кочковатой земле, но зато в одном деле он коноводил всеми. Вечерами хлопцы собирались в горнице Котречева. Приходили родственники всех ответвлений — Игнатьевы, Котречевы, Чучупалы — от мала до велика. Щура с удовольствием рассказывал им занятные истории, вычитанные в книгах; читал стихотворения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, особенно Некрасова, которого крестьяне понимали лучше и любили больше других поэтов.
Но не только слушать умели эти неграмотные парни. Среди них нашлось немало рассказчиков, сочинителей частушек, шутников и певцов. Рассказы их отличались простотой, народной мудростью, веселым юмором и сознанием внутренней силы простого человека. Вдоволь поговорив, хлопцы переходили к песням. Гремел хор. Запевалой выступал Сережа — статный, бронзоволицый парень, с искрящимися голубыми глазами. Его широкая загорелая грудь звенела, когда он пел своим сильным тенором. Как только он начинал запевать, лица окружающих расплывались в улыбке и все разом подхватывали песню. Сидя на земле и обнимая руками колени, проникновенно тянули широким грудным голосом крестьяне. Им подпевали юноши и девушки звонким» голосами, а позади гудели басы. Пели до позднего вечера народные украинские песни. И сколько было в них задушевности, любви, страдания и грусти! Грусти, необъяснимо приятной сердцу.
В скором времени приехал в родное село и Михаил; Александрович. Он был одет очень скромно, как полагалось «при хождении в народ», однако встречен был с большими почестями. Магистр наук побывал в доме каждого из родственников, роздал гостинцы, осведомился о состоянии скота и помог лечить кому — корову, кому — лошадь.
Михаил Александрович покорил всех своей общительностью, простотой в обращении с односельчанами. Он сам начал бывать на вечерах ребят, называя их «Вечерами на хуторе близ Диканьки», где рассказывали о разных суеверных случаях.
Чем больше хороших качеств открывал Шура в деревенских парнях, тем яснее сознавал несправедливость их доли. На эту тему он не раз говорил с Сережей, с которым очень сдружился.
— В самом деле, — спрашивал Шура, — вот вы трудитесь помногу, выращиваете рожь, пшеницу, а едите житный хлеб с мякиной...
— Рожь и пшеница не наши, господские.
— Они же всего не съедят, ведь лопнуть можно.
— Бирюк вола ест и не лопается, — отвечал Сережа. Приближался день отъезда. Михаил Александрович начал собираться. Он сказал сыну, что если ему хочется сделать доброе дело, то он должен снять мерки с ног всех родственников, не имеющих обуви. Шура понял, улыбнулся. Однако, неужели папа в состоянии купить всем обувь? Их же пропасть — босоногих!
— В состоянии, — ответил Михаил Александрович. Щура, Петя и Сережа горячо взялись за дело. Они обходили избы, снимали мерки. Шура записывал в тетрадь фамилию, имя, отчество и размер обуви. Часто сам нагибался и снимал точную мерку. В таких случаях родственники с ужасом отдергивали ногу: разве можно молодому барину заниматься таким делом?
Отца и сына провожала вся родня. Петя и Сережа сопровождали их до самой станции, а на прощание договорились с Шурой переписываться. Сережа знал грамоту.
Вернулись в Петербург через Киев. В Киеве остановились на два дня, чтобы закупить обувь. Михаил Александрович с сыном подобрали по размерам, записанным в тетрадь, сто пятьдесят одну пару сапог и отправили в Белый Колодезь.
В ответ в Петербург прибыло благодарственное письмо по адресу: «Санкт Питер Бурх, город скотобой, его величеству Михаилу Александровичу».
— Смотрите, дикий адрес, без фамилии, город какой-то придумали... и дошло, а!—смеялся Михаил Александрович...— Но, позвольте, меня ведь могут арестовать как самозванца. Пишут «его величеству», в цари меня возвели, ха-ха-ха!..
Самым близким, неразлучным другом Шуры был его сверстник Толя Белоцерковец. Их сблизили сходные интересы, увлечения, вкусы. Шура и Толя дружили давно, сидели за одной партой, вместе переходили из класса в класс.
Вернувшись из села Белый Колодезь, Игнатьев первым делом поспешил к Белоцерковцу и застал у него братьев Наумовых.
— О, Шура приехал, Шура приехал, вот кстати! — подскочил Толя и обнял друга.
Коля и Володя Наумовы тоже вскрикнули от радости. Это были красивые стройные парни, дети начальника петергофской почты. Коля был на год старше Шуры, Володя — на год моложе. Все четверо дружили.
Наумовы зашли к Белоцерковцу позвать его на несколько дней к себе в гости и очень жалели, что Шура в отъезде. Но вот и он явился, как в сказке.
— Ну, ты молодчина, Шура, что поспел. Едем, едем к нам в Петергоф, — говорили братья наперебой. — Там у нас замечательный буер есть! Поплаваем, Шура, на море покатаемся, рыбы половим, из «монтекристо» постреляем. Знаешь, мы купили три «монтекристо», ей-богу!
Шура принял приглашение, весь засияв, но сказал, что должен предупредить родных. Через двадцать минут он уже просил у отца разрешения.
— Из мужицкой халупы, да в царский дворец? Ха-а! Ты, брат, у меня чудеса творишь, — сказал Михаил Александрович, отпуская сына.
Прибыли юноши в Петергоф поздно и направились к парку Александрия. Здесь, рядом с Фермерским дворцом, в каменном доме жили Наумовы. Усталые друзья вошли в дом, поужинали, легли и вскоре заснули крепким сном...
Утром их разбудил резкий голос, повторявший одну и ту же фразу:
— Коля, Володя, вставайте, в гимназию идти! Шура открыл глаза и увидел огромного нахохлившегося попугая с выпученными бельмистыми глазами.
Друзья весело рассмеялись и начали одеваться.
Шутка Михаила Александровича о том, что Шура попадет из крестьянской халупы в царский дворец, была близка к истине, хотя к роскошным царским чертогам никого не подпускали на пушечный выстрел. Главные здания, цветочные клумбы Верхнего сада можно было видеть лишь издали. В Александрию пускали только в отсутствие царя, которого как раз не было. Юноши пошли к фонтанам. Шура и Толя застыли на месте, как зачарованные. Увидя, какое сильное впечатление произвело на них это красивое зрелище, Володя прочитал стихи Пушкина —
Водную феерию можно было наблюдать сколько угодно. Что же касается всего внутреннего великолепия дворцов — сверкающих залов, анфилад, ажурной резьбы, скульптур, ослепительного блеска люстр, позолоты, то они были совершенно недоступны глазу простого смертного. Шура высказал сожаление, что не может увидеть всех достопримечательностей Петергофа.
— Близок локоть, да не укусишь, — ухмыльнулся Коля.
— Понятное дело, ведь все это царское, — заметил Толя.
— И ты считаешь справедливым, что один царь владеет такими богатствами?— спросил Володя.
— А кто же должен владеть ими?— удивился Шура.
— Народ.
— Кто сказал?
— Многие, и твой тезка, в том числе, — ответил Коля.
Речь шла о старшем брате Наумовых, студенте Александре. Дома он открыто говорил о революции, требуя при этом, чтобы братья держали язык за зубами. Ведя такой же разговор с друзьями, младшие Наумовы в свою очередь строго предупреждали:
— Только держать язык за зубами.
— А вы слыхали про садовода?— спросил вдруг Володя, расширив красивые глаза.— Его застрелили на глазах у царя.
— Кто его застрелил?— в один голос спросили Шура и Толя.
— Конвоец. Во время прогулки царя в Верхнем саду. Царь зачем-то позвал садовода, возделывающего клумбы. Садовод — отставной бравый солдат — вскинул лопату на плечо и затопал к царю. Вдруг, бац!.. и нет человека. Конвоец подумал, что садовод без спроса пошел к царю и выстрелил. Сразу пятеро ребят осиротели...
— А что государь? Наказал убийцу?
— Чего ты захотел!.. Для него человек — хуже собаки. Он как ни в чем не бывало продолжал свой моцион.
Шура и Толя слушали рассказ, онемев от ужаса. Наумовы знали много неприглядных историй из придворной жизни и рассказали о жестокостях, творившихся на глазах царя, разрушая веру друзей в справедливость «божьего помазанника».
Парк Александрия раскинулся по морскому побережью вширь и вглубь. Это была великолепная панорама зеленого массива с густыми вековыми деревьями. Извилистые дорожки то спускаются, то поднимаются по пересеченной местности и на каждом повороте взору открывается новый пейзаж, один живописнее другого. В пейзажи эти, с видом на морские дали, искусно вписаны различные строения: Фермерский дворец, церковь Александра Невского. Котедж, царская дача и домики сельского типа.
Наумовы знали Александрию, как собственный дом. Вместе с Шурой и Толей они «прочесали» весь парк, лазали на деревья, бегали, боролись, кувыркались, ловили рыбу, купались в море, катались на лодке, словом вели себя как полновластные хозяева. Но только в одном деле не было им приволья — в охоте. Охота в радиусе 25 верст вокруг Петергофа запрещалась под страхом тюремного заключения. Царские егери и конвойцы особо охраняли Александрию. Зайцев и фазанов могли бить только особы царской фамилии и немногие придворные.
...Шумит, волнуется море, нарушая покой ночного леса. Лес отвечает шорохом миллионов листьев. Из-под деревьев слышится хриплое, короткое, как бы недоконченное кукарекание. Таким же голосом поет на вершине дерева птица, хлопая крыльями.
— До чего же точно подражает тебе, Коля, — усмехается Шура.
— Тише, тс-с, — цыкает Володя, — егери услышат.
Тишина. Юноши ползут на голос фазана, вдыхая прохладный воздух. Коля повторяет фазаний пароль, как бы спрашивая: «Ну где же ты»? «Я здесь, а что тебе надо?», — кричит с ветки петух, как бичом, хлопая крыльями. Охотники подкрадываются поближе, смотрят вверх. Видны кроны деревьев, зубчатые силуэты сосновых лап. Четыре пары острых глаз замечают на фоне неба фазана, поворачивающего на вытянутой шее голову. Рядом на ветках шевелятся смутные клубочки... Курицы. Коля снова поет фазанью серенаду. Петух отвечает голосом и хлопаньем крыльев. Вдруг тишину нарушает выстрел: «хлоп-хлоп, трах-тах-тах!..» Фазан кувыркается, рассыпая перья и падая вниз. Курицы срываются с веток, свистя крыльями. На все лады спросонья перекликаются обитатели потревоженного леса. Неожиданно тьму прорезает желтый луч ручного фонаря. Егери и конвойцы вместе с собакой ищут нарушителей ночной тишины. Ребята хватают убитого фазана и спешат к берегу моря. Стража — за ними. Поздно! Буер уже отчалил от берега. Он подымает свой белый парус, длинный и острый, как крыло чайки. Конвойцы не стреляют, зная, что беглецы — дети петергофских чиновников. Лихо наклонив парус, буер взмывает на гребне волны и проваливается вниз. Егери грозятся озорникам кулаками.
А юноши летят вперед. Море становится злее, бросая посудинку то вверх, то в стороны. Вскоре егери видят а мглистой дали лишь один парус. И кажется, что это. большая чайка отважно бьется с волнами. Юношам страшно и радостно. Володя обращается к морю и, подняв руку, читает во весь голос:
— В самом деле скрипит, — говорит Шура, крепко держась за мачту.
— Володя, а Володя, почитай стихотворение, которое ты недавно написал, — просит Толя.
Поделиться книгой: