Помоги проекту - поделись книгой:
Ваграм Апресян
Время не ждет
Предисловие
Повесть В. Апресяна «Время не ждет» рисует жизнь и кипучую творческую деятельность выдающегося русского ученого, изобретателя и активного участника революционного движения Александра Михайловича Игнатьева, отдавшего все свои силы и незаурядный талант на служение своей Родине и своему народу.
А. М. Игнатьев принадлежал к числу тех людей науки, которые никогда не останавливаются на достигнутом, двигают науку вперед, обогащают ее новыми открытиями, поддерживают в науке все новое и передовое. Он был и по сей день остается представителем той науки, о которой говорил товарищ Сталин в своей речи на приеме работников высшей школы 17 мая 1938 года, — той науки, «которая имеет смелость, решимость ломать старые традиции, нормы, установки, когда они становятся устарелыми, когда они превращаются в тормоз для движения вперед, и которая умеет создавать новые традиции, новые нормы, новые установки».
А. М. Игнатьев еще в юные годы вступил на путь революционной борьбы против русского самодержавия. Будучи революционером в общественной жизни, он проявил себя таким же революционером и в области техники. Ему принадлежат такие замечательные изобретения, как знаменитый оптический зенитный прицел, созданный им во время первой империалистической войны, лентосварочные машины, самозатачивающиеся инструменты: резцы-столбики, резцы-кубики, резец-мортира, бритвы, ножи, буровые коронки и т. д.
Биолог по образованию, Игнатьев всесторонне изучил принцип самозатачивания режущих органов животных — зубы бобров, клювы птиц, когти хищников — и пришел к замечательному открытию самозатачивания инструментов, сказав новое слово в технике.
В 1913 году, когда Игнатьев впервые в истории техники пришел к этому блестящему открытию, западноевропейские и американские ученые даже не ставили перед собой такой проблемы. Они и не могли ее ставить, потому что над ними властвовала страшная сила традиций, тормозящая движение науки вперед, задерживающая развитие передовой научной мысли, ведущая к застою и косности.
В свое время считавшиеся непререкаемыми авторитетами в науке о металлорезании западные ученые Бах, Шлезингер и другие сделали немало ценного, но их последователи своими теориями тормозили все новое в науке о резании. Они оказали отрицательное влияние и на некоторую часть русских специалистов советского времени, встретивших враждебно новаторские принципы Игнатьева И только при поддержке партии и правительства, при помощи товарищей Орджоникидзе, Куйбышева и при постоянном дружеском содействии Горького и активной настойчивости самого изобретателя ему удалось осуществить многое из задуманного.
А. М. Игнатьев был человеком скромным, бескорыстным, горячо любящим свое дело. Благодаря этим качествам и незаурядному таланту он смог добиться больших результатов.
Знакомясь с повестью В. Апресяна, читатель увидит, какой многогранной, необычайно интересной и привлекательной личностью был Игнатьев. Автору повести удалось показать Игнатьева убедительно и впечатляюще и как человека, преданного большевистской партии, патриота своей Родины, и как человека необыкновенной душевной отзывчивости, целеустремленности, непреклонного в достижении поставленной жизненной цели. Особенно хороши и подкупающе искренни в повести те страницы, на которых раскрывается сложный творческий процесс, показывающий, какими трудными путями приходит человек одной отрасли знаний — биологии — к открытиям в другой отрасли — в технике.
Сильное впечатление производят и те места повести, где раскрываются новые факты биографии великого русского писателя — А. М. Горького, находившегося в многолетней сердечной дружбе с А. М. Игнатьевым.
Молодому советскому человеку, вступающему на самостоятельный жизненный путь, повесть В. Апресяна несомненно принесет большую пользу. С неменьшим интересом и пользой ее прочтут и люди, много пожившие и много знающие. В ней они найдут немало такого, что поможет им понять, каким должен быть подлинный советский ученый, как надо жить и трудиться на благо своего народа и своей великой социалистической Родины.
Несмотря на то, что советская наука добилась огромных успехов в обработке металлов, ушла далеко вперед после смерти Игнатьева, его открытиям принадлежит широкое будущее. Эти открытия создают более совершенную методику обработки металлов, дающую громадную экономию энергии, металлов и человеческих сил. Наша металлообрабатывающая промышленность несомненно вернется к изобретениям Игнатьева. Она создаст применительно к новой технике высоких скоростей резания новые самозатачивающиеся инструменты. Страна получит большую экономию энергии при изготовлении деталей во всех отраслях машиностроения, на преодолении вредных сопротивлений. Книга В. Апресяна сыграет в этом отношении бесспорно положительную роль.
Глава первая
Загадки мира
— Папа, а почему в фотографическом аппарате люди стоят вверх ногами?
— Ух, замучил ты меня своими вопросами, — шутливо вздыхает Михаил Александрович, откидываясь на «спинку кресла и приступая к трудному для мальчика объяснению законов оптики.
— А почему в подзорной трубе, наоборот, люди стоят правильно — вверх головой?
Отец ответил и на этот вопрос.
— А почему...
— Довольно, Шура, я очень занят. Ты можешь понять? По горло занят, — говорил Михаил Александрович, показывая краем ладони на горло и со смехом выставляя сына из кабинета.
Мальчик задавал вопросы не из праздного любопытства. Живя в окружении любопытных и еще непонятных для него предметов, он нередко размышлял над тем, как бы улучшить их устройство. А сделать это без папы было невозможно, потому что папа знает все на свете. Вот и приходится то и дело беспокоить его. Почему, например, поезд двигается по рельсам, а не по шоссе, мальчик уже знал, но почему для поезда проложены два рельса? Разве нельзя сделать так, чтобы он побежал по одному рельсу?
Фантазия работает усиленно, и Шура начинает нарушать порядки в доме: ложится спать поздно, и то, по правде говоря, не спит, а только, закрыв глаза, притворяется спящим. Надо же ему, в конце концов, решить сложную задачу об однорельсовом поезде.
За обедом и ужином мать часто напоминает: «Жуй лучше». Легко ей говорить так, но каково Шуре, который очень спешит. Встав раньше всех из-за стола, он запирается в своей комнате и самозабвенно рисует что-то. Настает, наконец, день, когда рисунки удивительного поезда уже готовы. Паровоз напоминает цаплю, стоящую на одной ноге. Каждый вагон снабжен рулем, с помощью которого проводник, как велосипедист, должен держать вагон в равновесии. Шуре кажется, что все рассчитано правильно, и он идет к отцу.
— Папа, смотри, какой я поезд придумал.
— Придумал? Что же такое ты придумал? Что-нибудь необычное, да?— откликается улыбающийся отец и приступает к просмотру рисунков. Михаил Александрович в отличном настроении, и это радует мальчика. Но ответ отца ошарашивает его:
— Зря старался, родной мой, в Америке уже есть однорельсовая железная дорога, — говорит он и оборачивается к жене.— Ты видела, Адель, сын наш хочет перещеголять Америку, каково, а?.. Для этого у тебя еще нос не дорос, — добродушно посмеивается Михаил Александрович, нежно гладя сына по голове.
Разумеется, никаких однорельсовых железных дорог, проложенных по земле, в Америке не было и нет. Михаил Александрович вычитал где-то о необычном поезде и поверил в его существование.
— Не огорчайся, Шура, ты еще придумаешь что-нибудь такое, чего нет даже в Америке, — утешает мать.
Но мальчик безутешен. Он уходит в свою комнату, бросает рисунки на подоконник и садится. На лице его скорбь, а в ушах звенят смех и слова отца: «Для этого у тебя нос не дорос... Нос не дорос...»
Михаил Александрович Игнатьев — крупный петербургский ветеринарный врач — не одобрял увлечения своего первенца техникой и старался возбудить в нем интерес к естественным наукам. Он давал ему читать книги о природе, сам мастерски рассказывал удивительные истории из жизни животных. В доме его, на Забалканском проспекте, книжные полки гнулись под тяжестью книг Дарвина, Тимирязева, Сеченова, Палладина, Турского, Брэма и других авторов по зоологии, ботанике и физиологии. Особенно Шура любил читать журналы и больше всех — журнал «Природа и люди». Чего-чего только он не находил в нем! Кажется, не было вопроса, на который этот журнал рано или поздно не давал бы ответа.
Как-то мальчик открыл свежий номер журнала «Природа и люди» и вскрикнул от неожиданности. В нем было напечатано изображение поезда, движущегося по одному рельсу, проложенному по земле. В пояснительной статье говорилось, что каждый вагон снабжен огромным тяжеловесным жироскопом, который вращаясь, держится устойчиво, как волчок, и поддерживает в равновесии вагон. Это был всего лишь проект, но автор статьи уверял, что через десять-пятнадцать лет все железные дороги мира станут однорельсовыми.
Шура решил, что отныне, прежде чем изобретать, он будет справляться у отца, — не создана ли уже такая машина. Однако и это не помогло. Каждый раз при попытке посоветоваться о новой идее изобретения отец предлагал сыну бросить ненужную затею, потому что придуманное Шурой давно уже существует в России или еще где-нибудь.
«Странное дело: люди, должно быть, все уже изобрели? И как только они успевают? Прямо не угонишься», — заключал с горестью Шура. Так, терпя разочарования, он постепенно охладевал к технике. Но ее место в душе мальчика заняло другое, не менее интересное увлечение.
Он читал много книг о животных и растениях. Нельзя было оторваться от страниц, описывающих жизнь л повадки медведей, лис, волков, львов, разных птиц, зебров, жирафов, слонов. Да что там слоны! Жизнь самой крохотной букашки — комарика, муравья — тоже представляла для него мир еще неизведанный, загадочный. Но самое главное, конечно, обезьяны. Оказывается, они — наши предки. В книгах пишут и отец подтверждает, что прежде на земле не существовало ни одного человека. Вместо людей были лишь человекообразные обезьяны.
И вот человекообразные обезьяны начали ходить на задних ногах, а передними хвататься за ветки, рвали плоды или сбивали их палками. Постепенно — за многие, многие годы — передние ноги развились и начали работать, как настоящие руки, а сама человекоподобная обезьяна стала первобытным человеком. Потом такие первобытные люди сделали из камней и палок молотки, потом топоры, ножи, копья. И чем больше делали они вещей, тем умнее становились. Дети учились у старших, а выросши, сами придумывали что-нибудь новое... Удивительно!
Об этом, само собой понятно, нельзя было и заикнуться в гимназии. Попробуй-ка скажи, что наши предки — человекообразные обезьяны, и тебя накажут за «ложь богомерзкую», хотя все знают, что это не ложь, а чистая правда.
А почему нельзя говорить правду? Загадка! Новая жгучая загадка! Шли годы, и чем старше становился Шура, тем она больше занимала его мысли.
В восьмидесяти верстах севернее Петербурга, от станции Райвола идет на восток шоссейная дорога. Она прорезает рощи и сосновые леса, часто извиваясь, огибает овраги, лощины, каменистые кручи, холмы и мелкие озера, притаившиеся в лесных впадинах, то взмывает в гору, то летит вниз. На двадцать шестой версте дорога снова бежит в гору и, точно по волшебству, неожиданно внизу открывается чудесное озеро Ахиярви.
На берегу самого озера расположилось имение, полученное в наследство матерью Шуры — Аделаидой Федоровной. Из озера вытекает прозрачный ручей Пескарка и бежит по земле Игнатьевых, вливаясь в Ганнину речку, названную так по имени сумасшедшей старухи Ганны, живущей одиноко в соседнем лесу.
Двухэтажный деревянный особняк с верандами, облицованный снаружи тесом и украшенный ажурной резьбой, завершался башенкой-балконом. Рядом с домом стоит сарай, позади изба работника Микко, поодаль — небольшой скотный двор и другие строения.
Михаил Александрович вырастил на участке крыжовник, малину, смородину, сирень. Но больше занимался животными. У него была лошадь, две коровы, куры, утки, гуси. Он улучшал породы птиц, выводил новую породу свиней.
По соседству в лесах водятся волки, лисы, лось", зайцы, во множестве белки, дятлы, куропатки, изредка рысь. Что же касается многочисленных озер и прудов, рек и ручьев, то это сплошное царство рыбы.
Малорослый для своих тринадцати лет, подвижной, Шура исходил своей семенящей походкой все окрестные леса и поля, неутомимо коллекционировал птичьи яйца, цветы, насекомых, пытливо наблюдал, как они копошатся. Не довольствуясь этим, он и дома создал уголок зоолога: завел белок, птичек, кроликов, содержал рыб в аквариуме. Юный натуралист по-серьезному изучал жизнь своих пленников, особенно белок, любуясь тем, как удивительно ловко они работают своими коричневыми лапами и острыми резцами. Он углублялся в наблюдения настолько, что порой не слышал, когда к нему обращались, смотрел на вопрошающего и не видел его. Шура дополнял свои наблюдения сведениями из книг. Однако у него было много и других интересов, которым он отдавался с неменьшей силой.
Взрослые начали замечать, что мальчик куда-то уходит вместе с десятилетним братом Федей. Отец подозревал, что у ребят завелась тайна, но, не видя в этом ничего дурного, не беспокоил их Однажды утром братья проснулись очень рано. Поспешно позавтракав, они направились к Ганниной речке. Михаила Александровича начало одолевать любопытство. Надев белый форменный китель надворного советника и фуражку с черным околышем, он отправился вслед за сыновьями.
В русле быстрой речки громоздились огромные валуны, а сама она и берега ее были полны камней и гальки. С левой стороны почти отвесно возвышался оползающий желтый илистый берег, дойдя до края которого Михаил Александрович остановился, оглядывая местность.
Сквозь шорох деревьев и шум речки он услышал восторженные взвизги ребят и обернулся. Шура и Федя стояли по колени в воде в одних трусиках. Речка в этом месте была пошире, мельче и протекала спокойно. Мальчики по локти опустили руки в воду, хватая на дне рыбу и с радостным визгом бросали ее на берег.
— Держи, держи, Федя!
— Уф-фрр, ух, какая студеная вода!
— Да ты хватай, растяпа, хватай скорее, ну!
— Хватаю, поймал, поймал, во!
И рыбка, серебристо сверкая на солнце, шлепалась о камни и беспомощно билась. Михаил Александрович был озадачен: каким же образом эти маленькие фокусники берут, не ловят, а именно берут, голыми руками рыбу прямо из реки? Он зашагал к детям вдоль высокого берега, снедаемый острым любопытством. Между тем ребята только входили во вкус. Резвые выкрики их прерывались звонким смехом, вызванным очередной удачей. Что-то подкупающее, заразительное было в этой чистой, как брызги воды, детской радости. Михаил Александрович вдруг почувствовал себя мальчишкой и, приложив ладони трубой к губам, озорно закричал:
— Эге-ге-е-ей, Шура, Федя! Что вы там делаете? Примите и меня в компанию!
Ребята разом вскинули головы и увидели в тени березы отца.
— Папа, папа! Мы лабиринт сделали, — запрыгав, кричал Федя.
— Какой лабиринт?— не поняв сына, спросил отец.
— Как у царя Миноса, — ответил Шура.
— Ого!— понимающе поднял брови отец, затем бочком, с трудом соблюдая равновесие, спустился по крутизне берега к ребятам.
— Как же ты сообразил это, Шура?
— Так... Я подумал: Тезей вон какой был умный, а без нити Ариадны не смог бы выбраться из лабиринта. А рыба глупая, без нити Ариадны тем более не выпутается из лабиринта.
— Ах, умница, ах, какой ты молодец!— произнес Михаил Александрович, чувствуя, как сердце переполняется родительской гордостью.
Теперь он отчетливо увидел, что речка перехвачена валом из камней и гальки, поднятым выше уровня воды. Шагов на восемь в длину и на всю ширину речка была разбита на каменные клетки с узенькими входами и выходами. Рыба, идущая по течению, попадала в лабиринт и блуждала по запутанным ходам. Шура и Федя строили лабиринт несколько дней. Как они и рассчитывали, за ночь в клетки лабиринта попало много рыбы. Братья загораживали выходы, запирая свою маленькую жертву с тесной клеточке, и после короткой борьбы ловили ее. Если рыба ускользала, то они настигали ее в соседней клетке.
Желая блеснуть своей ловкостью перед отцом, Шура и Федя вновь заработали. Высмотрев очередную жертву, они шарили руками и бросали добытую рыбку к ногам сияющего от удовольствия Михаила Александровича. Захваченный азартом детей, он начал давать советы, кричал, по-ребячески волновался. С шумом летели брызги воды, отчего ребята визжали и еще больше смеялись. Смеялся и Михаил Александрович, задрав бородку и трясясь всем телом.
Рыбу подали к обеденному столу. Она была мелкая, но, как показалось Шуре и Феде, очень вкусная. Зажарены были пескари и карасики, но их называли тезейками, несчастными тезейками, попавшими на сковороду за неимением нити Ариадны.
Зима. В 10-й классической гимназии на улице Первая рота идут уроки. За окнами густо падает снег. Законоучитель протоиерей отец Виссарион Некрасов рассказывает ученикам третьего класса о премудростях закона божия.
— Вера без дела мертва есть!— говорит он, поглаживая седую бороду.— Ты должен любить бога, сотворившего тебя; во-вторых, люби ближнего, как самого себя, — продолжает законоучитель, перечисляя дела, без которых «вера мертва есть»;—не делай другому того, чего не хотел бы, чтобы сделали тебе. Благословляйте тех, кто обижает вас, ибо что за заслуга любить только тех, кто вас любит, так все язычники поступают, вы же любите тех, кто вас ненавидит...
Класс слушает молча. Один Толя Белоцерковец, сидящий за одной партой с Шурой Игнатьевым, кощунственно фыркает:
— Чудеса, — говорит он, — у тебя кто-нибудь оторвет нос, и ты за это люби его. А потом, что это значит: люби бога, сотворившего тебя?.. Выходит, не только Адама и Еву, но и тебя бог сотворил, и меня сотворил... А знаешь что, Шура, скажи батюшке про обезьяну, посмотрим, что он скажет.
Игнатьев усмехнулся.
— А слабо́, — подзадоривал Толя, толкая друга локтем.
— Захочу, так скажу.
— Не скажешь!
— Скажу!
— Не скажешь, духу не хватит, — искушающе нашептывал Толя.
Игнатьев упрямо насупил брови и поднял руку.
— Вот и скажу, на зло тебе скажу, — произнес он, бледнея, и обратился к священнику:— Я читал книгу, в которой говорится, что люди от обезьяны произошли...
Отец Виссарион глянул на гимназиста из-под густых насупленных бровей и пробасил:
— Не пристало тебе читать богомерзкое сочинение отступника христовой веры!
Шура несогласно качнул головой, возразив:
— Нет, ее написал знаменитый ученый... Законоучитель решительным жестом остановил гимназиста.
— Мы с тобой поговорим об этом отдельно, после уроков, — сказал он.
Во время перемен Шура нарочно попадался на глаза отцу Виссариону, но тот забыл или делал вид, что забыл об обещанной беседе. В конце концов Шура напомнил о ней сам, встретив священника на крутой лестнице школы.
— Вы думаете, я забыл о вашем обещании?—спросил мальчик лукаво.
— Хорошо, Игнатьев, мы побеседуем. Приходи ко мне в субботу к восьми часам вечера, — с напускной любезностью ответил священник.
В назначенный день Игнатьев нарядился в новый мундирчик гимназиста, надел серо-голубую шинель со сверкающими пуговицами и отправился к отцу Виссариону. Квартира протоиерея находилась в доме, смежном со школой. Отец Виссарион хорошо относился к. Шуре, и все же, когда он медленно и неохотно поднимался по лестнице, им вдруг овладела робость. Дверь отворила служанка, и гимназист растерянно замешкался.
Вся передняя была увешана шинелями чиновников, офицеров, мужскими и дамскими шубами. Из глубины квартиры доносились оживленные голоса, перебиваемые взрывами смеха. Шура потоптался на месте и пробормотал удивленной служанке:
— Извините, кажется я ошибся этажом, — и хотел дать волю ногам, но был остановлен голосом законоучителя.
— Нет, Игнатьев, не ошибся, разденься! Священник пригласил маленького атеиста в субботу, забыв, что это день именин попадьи. Он ввел мальчика в просторную комнату, где за длинными столами, загроможденными графинами, бутылками, тарелками и вазами с едой и фруктами, расположились гости. Сверкая орденами, нашивками, перстнями, браслетами, мужчины и женщины с любопытством оглядели стушевавшегося гимназиста. Выручила сама именинница, полная сияющая попадья, усадив Шуру на свободное место в конце стола.
Чувствуя себя совершенно лишним, мальчик без аппетита поел немного хлеба с ветчиной, страдальчески озираясь, высидел, как на иголках, минут двадцать. Именинница не спускала глаз с его покрасневших ушей и что-то шептала дородной соседке. Соседка улыбалась в ответ, выставляя большие, редкие и кривые зубы. От этого недвусмысленного шопота уши Шуры стали пунцовыми. Наконец, набравшись смелости, чувствуя себя оскорбленным, Шура встал, извинился перед хозяевами и направился к двери. Ему, видите ли, надо еще готовить уроки. Звон бокалов на секунду затих, потом опять возобновился. Никто больше не интересовался мальчиком. Один хозяин дома лукаво взглянул на Шуру и встал, чтобы проводить его.
В передней он помог мальчику просунуть руку в рукав шинели, пытливо всматриваясь ему в лицо. Шура считал себя обманутым. «Все равно не сегодня, так завтра спрошу ответа на свой вопрос», — прочитал отец Виссарион на обиженном, упрямом лице гимназиста и решил успокоить его. Нагнувшись над ухом Шуры, он прошептал с вкрадчивой ласковостью:
— Ты думаешь, я забыл о нашем разговоре? Нет, Игнатьев, я все помню, — помолчал и вдруг спросил:— А сколько тебе лет?
— Четырнадцать, — неохотно буркнул мальчик.
— Большой уже!.. Ты умный и добрый юноша, Игнатьев, и я желаю тебе добра. Я вижу, что ты многое знаешь. Ну, и я ведь немало знаю, понял?— священник отечески похлопал гимназиста по плечу.
Хмурость сошла с лица Шуры. Он доверчиво кивнул отцу Виссариону, ожидая, что тот расскажет ему, что именно он знает. Законоучитель собрал в руку бороду, спрятал глаза под густыми бровями, задумался. Оглянувшись в сторону кухни, — нет ли служанки, — он с видом заговорщика продолжал:
— Мой добрый тебе совет, Игнатьев: обуздай свой юный разум, жаждущий истины, не спорь о бытии божием, учись воздержанию и воздержись, не роняй также семена неверия в души ближних, не искушай их... Всякий мыслит, как умеет, живет, как может. Обещай, стало быть, не мешать и мне в классе, согласен?
Шура машинально кивнул головой, без конца застегивая и расстегивая пуговицу шинели. Собственно, почему он кивнул, молчаливо и быстро соглашаясь с законоучителем, — мальчик и сам не понимал. Он собрался, было, спросить ответа на вопрос о происхождении человека, но язык почему-то не повиновался. А отец Виссарион, сделав вид, что беседа уже закончена, сказал напутственно, отворяя дверь на лестницу:
— До свидания, сын мой, передай поклон отцу своему.
Поделиться книгой: