Помоги проекту - поделись книгой:
— Однако многие ваши коллеги обращаются с ними как раз иначе, пользуясь более гуманными мерами воздействия.
— И я пользуюсь, но... с нормальными юношами. А этот, как его... Игнатьев — висельник, и Наумов, и Белоцерковец — все они будущие висельники, — ответил Ляпин, полагая, что нападение — лучший способ обороны.
Лодыгин приблизил лицо к лицу своего врага, сжав кулаки. Нервно шевеля желваками, он с негодованием сказал:
— Так рассуждал тот негодяй из 11-й гимназии, который довел своего ученика до самоубийства. У того изверга с вами — один метод: сначала моральный террор, потом — террор физический, сначала виселица на словах, потом виселица на перекладине чердака школы.
Ляпин растерянно замигал блудливыми глазами. Вдруг, опомнившись, с возмущением спросил.
— Что вам нужно, что вам, собственно, угодно от меня, сударь?!
Лодыгин продолжал наседать, обдавая его горячим дыханием.
— Мне, как и любому порядочному педагогу, угодно, чтобы классный наставник не подслушивал у дверей, показывая детям гаденький пример. Мне нужно, чтобы вы из корыстных побуждений не снижали бы отметок лучшим ученикам; мне нужно, наконец, чтобы вы не измывались над юношами. Случай самоубийства гимназиста не первый в Петербурге, а третий за последнее время. Трагедии эти произвели сильное впечатление в городе. Вам несдобровать, если четвертое самоубийство случится в нашей школе. Взамен метода преследований вам следует избрать метод убеждения.
Лицо Ляпина выражало одновременно испуг и смятение. Косо, по-собачьи держа голову, он соображал, как бы отвязаться от разъярившегося учителя, однако так, чтобы сохранить «честь мундира», не очень явно капитулировать перед ним.
— Я поступлю по-вашему, сударь, если вы докажете, что ваш хваленый метод убеждения применим к Игнатьеву, — сказал он уже спокойнее.
— Я докажу это, и очень скоро, — уверенно ответил Лодыгин.
— Тогда давайте, Борис Константинович, продемонстрируйте, так сказать, ваш педагогический эксперимент, — фальшиво засмеялся Ляпин.
Осень 1896 года выдалась особенная, беспокойная. Директор гимназии Костев увещевал и стыдил гимназистов за «недостойное их поведение». Как-то, собрав их, он поучающе говорил: «Среди вас расцветают дурные наклонности — выводить свое собственное суждение об исконных, свято чтимых порядках на Руси, богом и государем предопределенных. Иные юноши распространяют опасные мысли, каковые сеют в народе зачинщики беспорядков — безбожники и бунтовщики. Чаша христианского терпения нашего переполнилась, и нам поведено свыше строжайше пресечь беспорядки. Однако к мерам суровым мы не прибегаем, полагаясь на благоразумие ваше и на склонность души вашей выйти из заблуждения, в каковое вы введены опасными сеятелями крамолы. О послушании, прилежании и о верности царю и отечеству взываем мы к вам!».
Летняя забастовка тридцати тысяч текстильщиков, растущее революционное брожение в народе сильно встревожили деятелей «просвещения», призванных обуздать быстрые и строптивые умы юношей. Но нередко напыщенные речи увещевателей лишь повышали интерес гимназистов к политике. В самоубийствах, вызванных невыносимым режимом в школах, юноши обвиняли уже не дирекцию, а существующий строй. Часто возникали конфликты с учителями, и зачинщики их в глазах учащихся вырастали в героев.
Из-за одного из таких конфликтов в 11-й гимназии были изгнаны ученик Зеленко и поддерживающие его товарищи, а из 9-й гимназии ученик Комаров. Все они поступили в 10-ю гимназию, где пользовались особым расположением сверстников и находились как бы на положении политических эмигрантов. Игнатьев и Белоцерковец завязали дружбу с «эмигрантами» и составили ядро учеников, объединившихся на почве недовольства установленным в гимназии режимом.
Лодыгин не знал, но инстинктом опытного человека чувствовал, что эти несдержанные, готовые на все поборники правды крепко связаны между собой каким-то товарищеским обетом. Только спустя некоторое время, когда юноши за прямоту, честность и ум полюбили учителя, они открыли ему свою заветную тайну: все они, как оказалось, состояли в ученическом «Союзе северной школы».
Группы «Союза северной школы» имелись в сорока столичных гимназиях. Он ставил перед собой задачу объединения учеников средних школ для совместных чтений, организаций лекций, диспутов на волнующие социально-политические темы и на темы о революции. Разумеется, члены «Союза» не имели верного представления о том, что такое революция. Несколько лучше разбирались в вопросах революции ученики 10-й гимназии. С ними много занимался Лодыгин, состоявший членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».
Встречаясь с Игнатьевым на тайных сборах, Лодыгин мог с уверенностью сказать Ляпину, что он легко добьется от юноши послушания. Будто случайно встретив Игнатьева на улице, Борис Константинович сказал ему:
— По некоторым соображениям ты должен сейчас вести себя, как самый тихий, покорный ученик.
— Это почему же?— удивился Шура, подняв на учителя серые глаза. — Я обязан сохранить конспирацию как член «Союза», но как ученик могу открыто бороться против существующих порядков, — с пафосом закончил он.
— Нужно, Игнатьев. Я держу с Ляпиным нечто вроде пари. Разве ты допустишь, чтобы он выиграл пари и посрамил меня?
Шура отрицательно покачал головой.
— Значит, договорились? Юноша утвердительно кивнул.
— А теперь по существу вчерашнего скандала. Я считаю, что не следует подымать шума по всякому пустяку. Я не одобряю демонстрации, которую учинили вы на уроке истории. Зачем ты вскочил на парту и махал рукой, крича? Это мальчишеская выходка! — Шура залился краской до ушей. — Нужно быть выдержаннее и скромнее. Чевакинский хороший учитель, любит ребят, добродушный, но безвольный человек. Я уверен, что он недурно относится к памяти Разина, но назвал его Стенькой, видимо подозревая, что Ляпин подслушивает. Не всякий умеет идти на жертву ради убеждений... Впрочем, мы вернемся к этому вопросу, когда будет в сборе вся группа. До свидания.
Шура пожал ему руку. Застыв на месте, он долго провожал учителя благодарным взглядом. Что за человек!..
Лодыгин много времени отдавал ученикам, подготавливая их умы к восприятию идей марксизма, однако ученики не все знали о нем. Учитель не только состоял в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса». Он слушал лекции Владимира Ульянова и был лично с ним знаком. Лодыгин усердно занимался теоретическими вопросами марксизма, вел пропаганду среди рабочих и старших школьников.
Однажды, столкнувшись в коридоре с классным наставником Ляпиным, Лодыгин спросил:
— Кстати, как ведет себя ваш ученик Игнатьев?
— М-мм, Игнатьев? П-понимаете, я его не узнаю — тихий, кроткий — полная метаморфоза. Я подумал, что он на день, на два заделался агнцем, но вот прошел месяц, — и он... примерный из примернейших.
— Вот как! Не каторжник, значит!
— Нет, нет, он агнец, агнец. Хи-хи... Однако же не методом убеждения вы одержали победу, Борис Константинович. Дозвольте заметить, что в вашем педагогическом эксперименте есть секрет, который вы скрываете от меня.
— Секрет? — переспросил Лодыгин, загадочно улыбнувшись. — Есть у меня секрет, и большой! Неужто поделиться с вами?
— Непременно, непременно-с, ведь коллеги-с, так сказать, — угодливо осклабившись, сказал Ляпин.
— Так и быть, откроюсь вам, — мотнул головой Лодыгин и, внезапно нахмурив брови, сердито, почти гневно выпалил:
— Секрет — в любви к детям... — резко повернулся, сделал три шага, потом обернулся и добавил:— ...и в любви к человечеству!
В одной из комнат на квартире Белоцерковца было организовано нечто вроде слесарной мастерской. В углу стоял верстак с тисками и инструментами, на полке — лампа, а возле нее лежали чертежи. Изготовление динамо сопровождалось непредвиденными перерывами и сильно затянулось. Детали цилиндрической формы Шура и Толя заказывали токарям-кустарям, а слесарно-обмоточные работы выполняли сами. Увидев, что сын окончательно «завяз в технике», ослабив интерес к естествознанию, Михаил Александрович махнул рукой. Неисправимый изобретатель!
Динамо, в конце концов, построили. Наступила волнующая минута испытания. Шура взял концы отводных проводов «плюс» и «минус», собираясь принять на себя первый удар. Толя опасливо предостерег друга от возможного несчастья. Шура не послушался, решив пасть жертвой науки. Но наука на сей раз обошлась без жертв. Отчаянный испытатель взял концы проводов в рот. Толя покрутил большое приводное колесо... Даже язык не пощекотало.
Много раз пробовали таким образом, "перематывали обмотку, меняли детали машины, увеличивая диаметр приводного колеса, чтобы ротор вращался быстрее.
И вот Толя снова рванул за рукоятку колеса. Шура вздрогнул, искривив рот, лицо исказилось смешной гримасой испуга и радости. В комнату набились любопытствующие дети: двоюродная сестра Толи Ольга, брат Шуры Федя и другие. При виде гримасы Шуры они тоже испугались, но ничего не поняли. Шура подключил провода к пятисвечевой лампочке. Она тускло светилась, вызывая восторженные крики и визги присутствующих. Конструкторы были на вершине счастья.
Этим они и ограничились, позабыв о водяном колесе на Ганниной речке. Занятые уроками и делами «Союза северной школы», юноши перестали пользоваться динамо для практических целей. Впрочем, когда ребята донимали вопросами и ни под каким предлогом их не удавалось выдворить, тогда друзья прибегали к помощи динамо. Толя крутил его, а Шура, взяв в руки концы длинных проводов, гонялся за ними, пугая их. Те бросались врассыпную и визжали, наскакивая друг на друга.
Чтобы сбить ребят с толку и не выдать существования Союза, придумали, что в комнате должен собираться «электрический кружок», а они, мол, мешают. В подтверждение сказанному, друзья развешивали на стенах чертежи и электрические схемы, на большой стол ставили батареи с сухими элементами, клали лампочку, рубильник. К «верстаку», который представлял собой старый крепкий стол, была прикреплена динамомашина. Вскоре один за другим приходили юноши, а затем — учитель Лодыгин. Собиралось человек тринадцать-четырнадцать. Сначала все кружились около динамо, пробуя на себе силу тока, потом тихо усаживались, кто за стол, кто прямо на «верстак».
— Кто будет сегодня читать? Комаров? Давайте, — говорит Лодыгин и вдруг, вспомнив что-то, останавливает чтеца. — Впрочем, погодите. Я хотел бы прежде всего договориться с вами об одном деле — это о ваших выходках, не выступлениях, а именно выходках, против педагогов-ретроградов. Я полагаю, например, что не следует по всякому пустяку подымать шума, вызывать необдуманных демонстраций. Нам нужна серьезная, планомерная работа, а не буря в стакане воды. Вы согласны с этим?
. Ученики переглядываются и останавливают взгляды на Игнатьеве. Зеленко просит слова и говорит, что в 11-й гимназии ребята обожглись на стихийных стычках. Дирекция расправилась со многими учениками, поочередно исключив их из школы. За Зеленко выступают другие. Некоторые считают, что всякое выступление, стихийное или организованное, расшатывает гнилой режим гимназии, поэтому оно целесообразно. В конечном счете побеждает мнение, что пора им стать серьезными людьми, ведь им стукнуло уже по пятнадцать-восемнадцать лет! Если назревает необходимость политического выступления, они должны немедля обсудить вопрос на кружке, снестись с другими гимназиями и действовать сообща. Всех учеников дирекция не исключит из гимназии. Главная, конечная задача, в которую входит, как часть в целое, и борьба с дирекцией, заключается в свержении существующего строя. Поэтому надо изучить литературу о революции и распространять ее идеи в народе.
— Можете начинать, Комаров, — говорит Лодыгин.
Над столом висит большая керосиновая лампа. Белоцерковец подкручивает фитиль, в комнате водворяется полумрак. Юноши подвигаются поближе, устраиваются поудобнее, прильнув тесным кольцом к столу. Тишина. Перед чтецом развернуты страницы размноженной на мимиографе самодельной книги с засаленными, потрепанными краями. Это сброшированы некоторые статьи Энгельса. Ими занимались и на прошлых сборах кружка. Теперь Комаров приглушенным голосом продолжает чтение.
Энгельс пишет о существенном отличии человеческого общества от общества животных. Животные в лучшем случае накопляют, между тем как люди производят. Это. резкое отличие делает невозможным механическое перенесение законов органического мира на человеческое общество, живущее другими законами — социальными, классовыми. Люди производят гораздо большее количество средств существования, чем может потреблять капиталистическое общество. И все люди могли бы жить хорошо, в достатке, если бы капитализм искусственно не отстранял огромную массу действительных производителей от пользования продуктами их труда. Капитализм каждые десять лет уничтожает массу продуктов. Какая дикая бессмыслица, какое преступление! В человеческом обществе «борьба за существование может еще заключаться только в том, что производящий класс отнимет руководство производством и распределением у класса, в руках которого это руководство находилось до сих пор, но который уже более неспособен быть попрежнему руководителем, а это уже будет социалистическая революция».
Комарова прерывает Толя. Порядок занятий был таков, что любой член кружка мог прервать чтение, если у него возник вопрос. Белоцерковец спрашивает у Лодыгина: скоро ли наступит в России революция и какой она будет по своему характеру, кто займет в ней руководящую роль? Учитель делится своими знаниями, объясняет роль пролетариата в революции. Начинается обсуждение прочитанных страниц.
Темы занятий учитель выбирает самые разнообразные. Он знакомил юношей с теорией революции по философским трудам. В кружке последовательно изучали произведения Маркса и Энгельса: «Манифест коммунистической партии», «Наемный труд и капитал», «Развитие социализма от утопии к науке» и другие. С необыкновенной предосторожностью, со свойственной молодости торжественностью кто-нибудь извлекал из-за пазухи выпущенную года два назад книжку Владимира Ульянова «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». В дальнейшем, с ростом выпуска русских подпольных изданий, добывали и читали брошюры, листовки, наконец, номера нелегальной ленинской «Искры».
Более четырех лет — до самого окончания гимназии — Шура посещал кружок. С особенным увлечением он читал Энгельса, удивляясь необычайной широте его знаний. Материализм как наука немыслим без развития естествознания, а историю развития человеческого общества нельзя было объяснить без материализма. С помощью этих наук можно было раскрыть все загадки мира. Ознакомившись с трудами Энгельса, юноша по-новому полюбил естествознание и окончательно решил вопрос о выборе профессии. Напрасно Михаил Александрович, махнув рукой, назвал его неисправимым изобретателем. Шура будет биологом!
После жаркого обсуждения книги электрические предметы убирали. Прислуга накрывала стол и подавала большой медный самовар. Белоцерковец просил ее оставить их и сам, стоя, разливал чай, накладывая в розетки варенье, обслуживал весь «электрический кружок». После чая снова начиналось обсуждение, на этот раз — текущих вопросов и практических дел по распространению литературы.
Первый день рождественских каникул. Толя вызвался помочь Шуре дотащить чемоданы до конки. Два чемодана — один тяжелый, другой — полегче. Тот, что полегче, Шура взял из дому, а тяжелый — попросил у Белоцерковца. Большой чемодан на две трети набит нелегальными книгами и брошюрами. С короткими передышками, во время которых юноши обогревали пальцы дыханием, они пересекли улицу и зашагали по скользкому тротуару. Вдруг они увидели классного наставника Ляпина и законоучителя отца Виссариона, шедших им навстречу.
— Далеко собрался, Игнатьев? — спросил приостанавливаясь, священник. Борода и усы его подернулись инеем.
— Здравствуйте, батюшка! Здравствуйте, Евгений Михайлович! — звонко, в один голос приветствуют их Шура и Толя, ставя тяжелую ношу на тротуар. Ляпин удивлен. Впервые юноши так радушно приветствуют его.
— Еду на родину отца, в Белый Колодезь, — отвечает Шура.
— Гостинцев родичам везешь?
Шура и Толя переглядываются, не сумев скрыть лукавинку в глазах. Но отец Виссарион и Ляпин не замечают этого двусмысленного взгляда.
— Угадали, батюшка, гостинцы, — отвечает Шура.
— Однако ноша твоя зело грузна. Видно, родитель твой истинно христиански щедр. С богом, Игнатьев! Господь да благословит твой путь! — Законоучитель и классный наставник удаляются. Шура и Толя хохочут.
— Ну, и умора! Ай да батюшка! Всю «сатанинскую крамолу» благословил. Ха-ха-ха!
Юноши взбираются на верх конки и хохочут до слез. Городовой косо смотрит на них, его, видно, раздражает -их искренний раскатистый смех. А они, не обращая ни на кого внимания, не переставая продолжают заливаться -звонкими голосами до самого Московского вокзала. Здесь их встречает Михаил Александрович. Он пробует вес незнакомого большого чемодана и спрашивает удивленно:
— Что это за свинцовый груз?
— Романы и старые учебники, папа, я давно их обещал нашим родственникам, — с завидным спокойствием отвечает сын.
Михаил Александрович одобрительно кивает головой и подзывает носильщика. Он помогает сыну сесть в вагон, пожелав ему счастливого пути.
...Снова в Белый Колодезь. Мимо окна вагона плывет не яркая зелень весны, а унылый белый неоглядный саван. Но н,а душе так же радостно, как и три года назад. Однако в эту поездку Шура испытывает что-то новое, особенно волнующее, оттого, видимо, что поездка связана с опасностью, что есть в ней что-то такое, чего он не испытывал ни разу за все семнадцать лет своей жизни.
Приехав на родину, Игнатьев завязал через Петю и Сережу знакомство с учителями трех сел. С помощью родственников и учителей он роздал литературу, вместе с ниш вел беседы с крестьянами в длинные зимние вечера. И он, и эти люди, и темы бесед были другими, непохожими на то, что он видел три года назад. Все изменилось, все двигалось вперед.
...Прошло еще три года. Настал день очередного выпуска в 10-й петербургской классической гимназии.
В актовом зале за длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидели в парадных мундирах педагоги. Нафиксатуаренная голова директора гимназии Костева выделялась на фоне сапог большого портрета Николая второго. В напряженной тишине выпускники и их родители ожидали церемонии вручения аттестатов зрелости.
Ляпин взял документы и приготовился огласить фамилии выпускников. Высоченный твердый воротник тер его кривую шею, и он беспрерывно надоедливо крутил головой. Костев подошел к краю стола, сверкая орденами и регалиями. Вручая каждому выпускнику аттестат и напутственно пожимая ему руку, он, как заметили многие, не всех поздравлял с напускным радушием и начальственным благорасположением. Некоторым он протягивал всю пятерню, а иным совал в руку всего два пальца.
— Два или пять? Пять или два? — гадали Игнатьев и Белоцерковец, каждый про себя.
Белоцерковцу достались два пальца. Затем Ляпин, скособочившись, произнес фамилию Игнатьева. Молодой человек с усиками неторопливо подошел к столу, принял аттестат. Костев, приосанившись, небрежно протянул ему два пальца. Игнатьев с минуту помешкал. И вдруг, озорно подмигнув оторопевшему директору, он с силой стиснул левой рукой ладонь Костева, а правой, на глазах у всех присутствующих разжал ему согнутые пальцы и энергично тряхнул директорскую руку. Это было не приветствие, а протест против существующего режима.
Глава вторая
Бедные студенты
Погожим весенним утром Михаил Александрович вынес на веранду большую цветочную вазу и бережно поставил ее на стол. Затем он взял садовые ножницы и неторопливым хозяйским шагом пошел по саду настричь букет сирени — первый букет весны. Любил это замятие магистр ветеринарных наук. Сначала он осмотрел веточки сирени, потом срезал засохшие прошлогодние черенки, выбрал понравившуюся крупную кисть и, закончив работу у одного куста, перешел к следующему. Так, переходя от куста к кусту и увеличивая чудесный пахучий букет, он добрался до конца сиреневого ряда, за которым начинался малинник, а еще дальше расстилался цветистый ковер бархатно зеленеющей лужайки.
Букет получился огромный и красивый. Довольный своей работой, Михаил Александрович хотел было повернуть к дому, но вдруг остановился. Он услышал приглушенный говор в малиннике. Раздвинув ветви сирени, магистр увидел уютно расположившихся на траве студентов, среди которых был и его старший сын Александр. Один из них по имени Виктор, сидя на корточках, читал не очень громко книгу, временами затягиваясь папиросой и щуря от дыма один глаз. Александр лежал ничком, опираясь подбородком на ладони, и внимательно слушал. Михаила Александровича вдруг разобрало любопытство, и он, приложив ладонь к уху, уловил:
«Свобода — великое слово, но под знаменем свободы промышленности велись самые разбойнические войны, под знаменем свободы труда — грабили трудящихся...» Ветер зашевелил листья деревьев, и в шорохе их утонули слова чтеца, потом снова голос студента долетел до магистра:
«Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами а не оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу и выбрали путь борьбы, а не путь примирения»... читал Виктор с нарастающим душевным подъемом.
—. Так вот, оказывается, какие они, эти «бедные студенты» моего Шуры, — прошептал Михаил Александрович. Он тихо сдвинул ветки сирени и виновато глянул на букет. — По обрывистому и трудному пути... Мы окружены со всех сторон врагами... Выбрали путь борьбы, а не путь примирения... — повторил про себя магистр обрывки услышанного.
Он смутно догадывался о значении этих слов. Что-то важное узнал он в эту минуту о Шуре. Оно не было неожиданно, но все же взволновало Михаила Александровича. Расстроенный, огорченный, чувствуя себя незаслуженно обманутым, он повернулся и пошел обратно к дому.
«Бедные студенты!» Так Шура представил домашним друзей по факультету. Он рассказывал, будто эти парни — дети неимущих родителей — приехали в Петербург учиться почти без средств. Они якобы работали и грузчиками в порту и уроки давали детям богачей, а чаще всего жили впроголодь.
— Ты пригласи их, пускай отдохнут у нас несколько дней, — предложил отец сыну. И друзья Александра стали часто бывать в имении Игнатьевых.
Поднявшись на балкон, Михаил Александрович поставил букет в вазу и тяжело опустился в плетеное скрипучее кресло. Нужно было решить вопрос о том, должен ли он вмешиваться в дела Шуры? Допустим, что он не вмешается, а потом Александра постигнет трагическая участь тех, кто гибнет в неравной борьбе с властью. Тогда... тогда утрату не возвратишь. А с другой стороны, как же вмешаться? Не запретишь же двадцатичетырехлетнему мужчине общаться со своими друзьями? В двадцать четыре года человек должен быть свободен в выборе жизненного пути, а тем более — от назойливой родительской опеки.
«Свобода — великое слово, — повторил Михаил Александрович услышанную фразу, — свобода убеждений, действий, борьбы за высокие идеалы. Так и он думал, будучи молодым. А нынче, выходит, — дело идет к старости — его тянет к спокойной жизни в сторону от бурь и в зту-то тихую, мертвящую заводь он хочет увлечь и Шуру? Нет, нет, он нисколько не изменил своих прежних взглядов о свободе личности и не допустит этого — убеждал он себя. Впрочем, он понимал бесполезность попытки воздействовать на упрямого сына уговорами или нажимом отцовской власти. Заглушая тревожный голос родительского сердца, обманывая самого себя, Михаил Александрович склонен был приуменьшить значение происшедшего. «А что собственно случилось?—спрашивал он.— Молодые люди собрались и читают книгу, пусть даже запрещенную. Разве он сам не делал когда-то то же самое?! Опасность? Роковой исход? Но, помилуйте, они не могут послужить порядочному человеку причиной отречения от своих убеждений».
Успокоенный столь возвышенными выводами, Михаил Александрович встал и спустился с балкона. Любуясь яркими красками природы, он подумал о сходности, хотя и отдаленной, в развитии молодых побегов в природе и человеческом обществе: и там и тут они обновляют жизнь; подумал и о том еще, что увлечение Шуры и его друзей новыми веяниями естественно, а следовательно — хорошо. «Да, да, хорошо!» — говорил себе Михаил Александрович, но от этого сердце не переставало щемить.
После обеда, прошедшего не так оживленно, как обычно, студенты уехали в город. Попрощавшись с ними, Александр недалеко от дома разостлал на траве ковер и уселся читать книгу по сравнительной анатомии. Михаил Александрович, собиравшийся поговорить с ним по душам, нашел момент удобным. Он подошел к сыну, грузно опустился на ковер и, улыбаясь одними глазами, обратился к нему:
— Шура, извини, пожалуйста, ко я хочу прервать твое чтение.
Александр не оторвался от книги. Тогда отец потрогал его за руку, говоря:
— Ты всегда так увлекаешься делом, что не слышишь, когда обращаются к тебе?
— А, что? — очнувшись, спросил Александр.
— Хочу сделать тебе одно замечание.
Подошли младшие братья — Федор и семилетний Миша. Отец предложил Федору оставить его одного со старшим сыном. Тот ушел, а Миша решительно сел на колени отца, ласково погладив его седеющую бородку. Александр насторожился.
— Ты и друзья твои крайне неосторожны в своих увлечениях, — начал Михаил Александрович.— Утром, работая в саду, я едва не попал на сборище заговорщиков. Неужели нельзя быть поосмотрительнее? Подумай, что было бы, если бы вместо меня рядом с вами оказался чужой человек.
— Этого не могло случиться, папа. Наш дозорный заметил бы его. Он и тебя увидел во-время, и если бы мы очень захотели утаить от тебя наше занятие, мы бы спрятали книгу и, как подобает студентам-естественникам, занялись бы изучением первой попавшейся божьей коровки.
— Отлично сказано. Значит, божья коровка обязана своим благополучием доверию, которое вы мне оказываете. Тогда непонятно, почему твои друзья даже фамилии свои от меня скрывают?
— По привычке, на самом же деле они тебе очень доверяют.
— Весьма тронут этой честью, оказанной мне в моем доме.
— Ну вот, ты уж и обиделся, отец. Прошу прощения.
— Я нисколько не обиделся, хотя не нахожу, что разговор о доверии ко мне является тактичным. Я об одном только прошу: будьте поосмотрительнее, когда устраиваете тайные политические сборы, пользуясь запретной литературой... Кстати, что за книжка была у вас?.. Я спрашиваю, полагая, что и ты великодушно доверяешь мне. Я слышал небольшой отрывок из вашей книжки и мне показалось, что она написана с чувством.
Поделиться книгой: