Эпоха последних слов

– Караван, – объяснил старик. – Их прямо тут безумием и накрыло. Перерезали друг друга быстрее, чем ты бы успел выговорить свое имя.

– Хм… караван, значит? А ты, получается, мародер?

– Ну да, – кивнул старик. – Мародерствую понемногу. Из деревни своей с женой и дочкой сбежал, окопался тут неподалеку. Время от времени прихожу сюда, все время найдется что-нибудь полезное для хозяйства.

– Ясно. Ну, хорошо, ответь на один вопрос.

– Отвечу.

– Ты сегодня не видел здесь повозки? Возможно, эльфийской? Не проезжала мимо?

– Проезжала, – кивнул старик, махнул рукой себе за спину. – Укатили туда. Очень быстро. Ну и лошади у них, я тебе доложу. А коляска-то сама… загляденье.

– Давно?

– Засветло еще. Я только из лесу вышел. А вы что, надеетесь их догнать? Пешком?

– Надеемся.

– Ну и дела!.. Даже если учесть, что их лошадям тоже нужен отдых, они уже оторвались от вас настолько, что даже мечтать не о чем.

– Это не важно. Что там впереди, на тракте?

– То же, что и везде, – покачал головой старик. – Смерть. Разруха. Безнадежность.

– А конюшни есть?

– Зачем ты гонишься за эльфами? – прозвучало вместо ответа.

– Они похитили моего брата, – сказал Вольфганг. – Увезли с собой.

– Иной раз не поверил бы в такое, – сказал старик. – Зачем эльфийкам какой-то человек? Никогда не поверил бы и в то, что рыцарь, гном и орк могут вместе идти ночью по тракту. Подумал бы, пустая фантазия. Я же сказочник, всякие небывалые истории – мой хлеб. Ладно, не важно. Я могу вам немного помочь. Дальше тракт начинает петлять, огибая болота и курганы. Если пойдете со мной, то сможете срезать через лес и сберечь лишний день своего времени.

– Ты серьезно?

– Совершенно. Целый день, не меньше. Но, разумеется, за услугу придется заплатить.

– Мы готовы. Какова твоя цена? – Вольфганг сжал кулаки, молясь, чтобы встречный не попросил в качестве платы топор орка или ружье гнома. С оружием спутники не расстанутся.

– Она проста: посидеть у нашего костра и послушать историю. Всего одну.

«У нас нет времени на твои байки!» – хотел было крикнуть рыцарь, но сдержался.

– Хорошо, – кивнул он. – Мы с радостью уплатим подобную цену и не забудем твоей щедрости, о…

– Сигмунд Синеус, к вашим услугам.

Усы его, длинные, спадающие до самой груди, в свете фонаря казались абсолютно белыми. Видимо, со времен рождения прозвища минуло немало лет.

– Что ж, тогда следуйте за мной. И будьте осторожны, тропа там еле заметна.

– Веди, мы сразу за тобой.

– Жена наверняка потеряет голову от страха, когда увидит вас, – бормотал Синеус, сходя с дороги и выискивая среди зарослей устье тропы. – Она всего боится. А уж тут такая разношерстная компания.

Фонарь старика и факел гнома разгоняли мрак ровно настолько, чтобы можно было разглядеть узенькую тропку, ведущую через заросли. Она петляла меж широких, заросших мхом стволов, тонула в буйной растительности подлеска.

Старик предупреждал их о корнях, о низко нависающих ветках, но они все равно спотыкались и ударялись лбами – слишком уж темно было вокруг. Даже если где-то наверху выныривала луна, сюда ее свет проникнуть не мог.

– Увидите мое жилье, обомлеете, – бормотал Синеус на ходу. – Не каждому деревенскому парню на старости лет доведется обитать в баронском замке. Чистую правду говорю, в целом замке. Ну, может, не таком уж целом, башни порушились, двор крапивой зарос…

Вольфганг, шедший следом, ничего не отвечал. С каждым шагом он все больше убеждался в том, что их невесть откуда взявшийся благодетель безумен. Ему казалось, что следуя за ним, они попросту теряли время и с каждым шагом удалялись от цели. Надо разворачиваться и возвращаться на тракт, пока еще не поздно, пока они не заблудились окончательно в этих пропитанных ночью лесах.

– Ну вот, – сказал вдруг Синеус. – Мы добрались.

Свет его фонаря выхватил из тьмы каменную стену. Замшелую, осевшую, но по-прежнему крепкую. Вольфганг едва сдержал возглас удивления. Похоже, старик не обманывал их.

– Где-то тут был вход, – бормотал тот, напряженно оглядываясь. – Справа или слева? Когда выхожу, я сворачиваю к тропе направо, значит, нам сейчас нужно налево… или направо…

– Направо, – сказал гном. – Точно.

– Да, верно, – согласился старик. – Спасибо, подгорный мастер.

Он повел их вдоль стены. Блики пламени ползли по камням вслед за ними.

– Постройка-то не старая, – сказал Роргар, проведя пальцами по кладке. – Лет сорок, не больше. В запустении просто.

– Точно так, подгорный мастер, – кивнул Синеус. – Я вам все подробно расскажу.

Впереди из темноты выступили ворота. Деревянные створки давно сгнили, рассыпались в труху, оставив лишь несколько почерневших балок. Под ногами глухо звякнули ржавые железные полосы, служившие некогда оковкой.

За воротами раскинулся внутренний двор замка, действительно заросший крапивой и малиной. В центре его находилась вытоптанная площадка с кострищем и тремя деревянными лавками вокруг.

– Дорогая, я вернулся! – крикнул старик. – И привел гостей!

Ответом ему была тишина – только легкое эхо метнулось позади, среди деревьев. Но Синеуса это, похоже, вполне устроило. Подведя путников к кострищу, он велел им усаживаться, а сам стал разжигать огонь. Поленьев и хвороста у него было заготовлено на полгода вперед: они были тщательно укрыты под широким навесом у ближайшей стены.

– Основательно тут у вас, – сказал гном, оглядывая возвышающиеся вокруг бастионы. – К зиме уже готовитесь?

– Да, – ответил Синеус, возясь с куском бересты, взятым для растопки. – Вроде того. А может, и нет. Сейчас-то хоть куда угодно отсюда пойдешь. А как снегом завалит все, так и не выберешься. Нам втроем тоскливо тут будет. Оставлю, пожалуй, жену и дочь, а сам двину искать, где можно прокормиться и согреться, рассказывая сказки.

– Оставишь жену и дочь? – удивленно спросил Вольфганг.

– Конечно, – старик высек кресалом искру, береста вспыхнула легким желтым пламенем. – Им ведь ни есть, ни пить не надо, лежат себе в главном зале и лежат. Они даже не скучают по мне. Только я по ним. Мертвым всегда проще.

Рыцарь с гномом переглянулись. Орк не повел и бровью: он был слишком занят распутыванием окорока.

Костер разгорался. Положив в огонь толстое березовое полено, Синеус отошел, исчезнув в темноте, и тотчас же вернулся, держа в руках небольшой пузатый бочонок, моментально приковавший к себе взгляд Роргара.

– Неужели! – воскликнул гном, пристально рассматривая оттиск на выгнутом досчатом боку. – Настоящий «Шахтерский темный»?

– А то! – усмехнулся старик. – Лучший эль по эту сторону Карраз-Гула. Нашел бочонок там, внизу. Опробовал, конечно, но приберег специально для подобного случая. Гости у нас ведь нечасто бывают. Вообще не бывают. Так… что это я… сейчас…

Он вновь исчез во мраке.

– Сбрендил, бедняга, – прошептал Скалогрыз Вольфгангу. – Но не от проклятья. Сам. С горя.

Рыцарь кивнул:

– Не знаю даже, как нам отделаться от него. Надо идти.

– Ты бы себя видел, – покачал головой гном. – Идти! Сколько уже не спал?

– Сутки всего. Ничего страшного.

– А сколько за эти сутки стряслось, а? На год хватит с избытком. Тебе определенно стоит отдохнуть, иначе ты никогда никого не догонишь…

Синеус вернулся, принес три большие деревянные кружки.

– Ну, что сидим? Разливайте. А я тем временем трубочку раскурю.

Брови гнома поползли вверх.

Через несколько минут, когда окорок уже неспешно поджаривался на вертеле, эль обильно пенился в кружках, а Роргар наконец-то обзавелся порцией табака, старик начал говорить.

* * *

– Тридцать лет назад служил я в войсках барона Гронхайма, в гарнизоне вот этого самого форта. Места здесь всегда были неспокойные, опасные. Королевская власть сюда еще не добралась, и бароны резали друг друга почем зря. Будто голодные крысы, пытаясь урвать кусок земли побольше. Гронхайм, которому принадлежали все эти леса и даже горные склоны чуть восточнее, выстроил форт. Здесь находился постоялый двор для тех, кто проезжал через перевал, а гарнизон был достаточно велик, чтобы охранять тракт, вместе с границей владений барона, которая в те времена аккурат по нему и проходила.

После нудной службы в баронском замке меня отправили сюда – так сказать, на передний рубеж – за дерзкое поведение и пьянство. Тут жизнь медом не казалась: целых два года мы охотились на разбойников, промышлявших в этих краях, охраняли торговые караваны, сопровождая их до крепости алхимиков, а иногда и дальше. Пару раз нас посылали усмирять мятежи в деревеньках. Годы выдались голодные. Гронхайм, будучи жадным дураком, только повысил налог. Ну, крестьяне и возмущались. Да нет, ничего серьезного, просто вешали баронских посланников, а мужики помоложе брали вилы и уходили на тракт промышлять. Деревеньки те мы пожгли, тех, кто сопротивлялся, перебили, а остальных вязали и отправляли в Красные каменоломни – единственное место, которое в те годы приносило барону доход.

Отрядом моим командовал один из этих, красно-черных, без лица которые. Слышали, наверное? Про них давно уже ни слуху ни духу. Сектанты. В те времена они назывались Погонщики Теней, их здорово прижали в Королевствах. Вдоль всех дорог, говорят, висели. А здесь, в пограничных землях, их не трогали, побаивались – до королевских властей далеко. Вот колдуны и осели, прижились. Говорили, будто бы они поклонялись демону по имени Вороний Отец, и даже приносили ему человеческие жертвы. Гронхайм, хоть был дурак, сразу смекнул, что таких людей нужно использовать. Нанял нескольких из них себе на службу. Уж не знаю, что он им там наобещал, ведь, по слухам, деньгами они не очень интересовались. Вот один из них как раз служил у нас, здесь. Звали его… кажется, Аргрим… или что-то в этом роде.

При этих словах Вольфганг встрепенулся. Сигмунд, не обратив внимания, глотнул эля, отер усы и продолжил.

– М-да, неприятное имечко. Надо сказать, жаловаться на него нам было бы грешно. Он никого зря не наказывал, на рожон не лез и никогда не ошибался. А уж чтобы голос повысил, как другие офицеры, такого вообще не было. Но в форте его боялись. Мало того что лица никто никогда не видел под этой красно-черной маской, так от него еще жутью какой-то веяло. Бывало, войдет он в казарму, и сразу будто сквозняк холодный пролетит, у всех мурашки по коже, волосы на затылках шевелятся. Сидеть рядом с ним – никто не сидел, разговоров не начинал – ни из офицеров, ни, тем более, из рядовых. А рыцари так вообще относились к нему с презрением. Он, похоже, был этим вполне доволен. Жил сам по себе, выполнял приказы начальства, лишних вопросов не задавал.

Иногда пропадал на день или два. Исчезал неожиданно, да также неожиданно появлялся. Командиры форта то ли закрывали на это глаза, то ли были осведомлены о целях его отлучек, потому что ни у кого не возникало вопросов, кроме нас. Но мы, разумеется, спросить бы о таком не осмелились.

Но вот два более или менее мирных года прошли, началась война. Ну, как война, вроде бы поначалу это была очередная баронская дрязга. Что-то они там не поделили: старый Гронхайм и его северный сосед, молодой Маргелл, тогда только получивший немалые владения после смерти отца, которого задрал на охоте медведь. Маргелл этот слыл неплохим воином, вино и лень еще не успели его испортить, но амбиций и жадности у него уже было хоть отбавляй. Он положил глаз на земли Гронхайма. Да и тракт, насколько я понимаю, ему хотелось контролировать одному. Будь так, он стал бы самым богатым человеком в этих краях. Надо признать, спланировано все оказалось очень хорошо. За спиной Гронхайма ему удалось сговориться с соседями, организовав самый настоящий военный союз, тайно нанять несколько групп наемников самых разных мастей, от странствующих рыцарей до вооруженных дубьем и косами босяков.

Сначала небольшой отряд Маргелла совершил набег на нашу территорию, сжег и разграбил первую попавшуюся деревеньку, да в тот же день вернулся назад. Когда Гронхайм потребовал объяснений и компенсации, Маргелл заявил, что нападение совершили разбойники. Некоторое время все было тихо, если не считать того, что мы несколько раз замечали в лесах вокруг форта подозрительных людей. Поймать никого из них не удалось.

А в самом начале осени две тысячи воинов взяли наш форт в осаду. В этой армии большинство составляли войска Маргелла, но было несколько отрядов, присланных его соседями. Как мы просмотрели сбор войск по ту сторону тракта, я до сих пор не могу понять. Это же тебе не еноты или барсуки. Там было как минимум полторы сотни полностью вооруженных рыцарей, со слугами, оруженосцами и кучей разного барахла и лошадьми на смену. Две тысячи мечников, лучников и ополченцев надо было умудриться проворонить.

Одним прекрасным сентябрьским утром они просто перешли тракт, окружили форт. Наши часовые подняли тревогу, только когда враги стояли у стен. Гарнизон наш тогда насчитывал двадцать восемь рыцарей, пятьдесят наемных мечников и триста семьдесят солдат, не считая кухарок, прачек да пары мальчишек из близлежащей деревни.

Надо признать, этим ребятам снаружи тоже не очень хотелось кровавой бойни. Они расположились вокруг лагерем, и первые несколько дней все наше общение заключалось в ленивой перебранке через стены, редких стрелах, летавших туда-обратно и не причинявших никакого вреда. К воротам пару раз приходил глашатай, махал флагом, кричал обычную чушь про то, что всем сдавшимся сохранят жизнь, и что у нас нет ни шансов, ни причины защищать крепость. Первый раз с глашатаем говорил командир гарнизона, старый рыцарь Реджинард по прозвищу Угрюмый, бывалый рубака, который повидал на своем веку битв и осад больше, чем иная повивальная бабка – младенцев. Он велел глашатаю передать своему командиру, что в форте нет ни одного человека, который готов был бы предать своего сюзерена и сдаться на милость победителя.

Когда глашатай пришел во второй раз, договорить ему не дали. Ребята со стены принялись бросать в него камни, поспорив на десять медных монет, кто попадет первым. За этим пари наблюдал чуть ли не весь гарнизон. Как и ярл Реджинард Угрюмый, мы прекрасно знали, что в форте достаточно припасов, чтобы продержаться даже пару месяцев. У нас были все основания надеяться на приход подмоги в самом скором времени.

Однако надеялись мы зря.

Гронхайм, естественно, вовсе не собирался отдавать форт в руки врага и потому, едва узнав о случившемся, выступил нам на помощь во главе спешно собранного отряда в полторы тысячи человек. Возле Ледяной реки – она течет чуть дальше на восток – он планировал встретиться со своим племянником Лейгом Рыжим, что вел еще около восьми сотен опытных солдат. Но Ушедшие Боги рассудили иначе.

Маргелл, этот коварный сукин сын, у которого еще борода как следует не росла, поставил хитрый капкан. И наш старый барон попался в него. До реки он добрался благополучно, но там обнаружилось, что широкий деревянный мост, за которым он должен был встретиться со своим племянником, разрушен. Все выглядело натурально: мост был старый, некоторые из балок подгнили и обвалились, а быстрое течение реки довершило дело. Людей Лейга нигде не было видно. Старый барон даже и не учуял ловушку. Они принялись переправляться вброд, а в это время на них напали с обеих сторон. Просто расстреляли из луков, как белок. А тех, кому удалось уйти из-под обстрела, добили отлично вооруженные отряды наемной конницы. Уцелел лишь каждый седьмой. К вечеру того дня у Маргелла на седле уже болтались две головы – старого барона Гронхайма и его племянника Лейга Рыжего.

После бойни войско Маргелла разделилось. Сам он во главе тысячного отряда осадил фамильный замок Гронхайма, а вторая тысяча отправилась к нашему форту, таким образом осаждавших стало в полтора раза больше. Вот тогда-то наше начальство крепко задумалось.

В гарнизоне началось брожение, кое-кто – таких с каждым днем становилось все больше – полагал, что самым лучшим вариантом будет сдаться. Самое интересное, что громче всех об этом говорили рыцари, которые давали Гронхайму присягу верности и клялись защищать его и его потомство до последней капли крови. Простые солдаты тоже высказывались в том духе, что, мол, зачем нам нужно погибать за толстого мертвого старика, но от них-то никто ничего другого не ждал.

Однако теперь командование осаждающих не спешило предлагать нам сдаться. От Маргелла поступил приказ взять и сжечь форт любой ценой, не оставляя никого в живых. Короче говоря, мы были обречены.

Но до штурма прошла еще целая неделя. За это время Маргелл успел спалить дотла родовой замок Гронхаймов, казнить внуков старого барона и захватить Красные каменоломни, обитатели которых вряд ли почувствовали разницу при смене хозяина. По сути, наш форт оставался единственным местом, где ему еще могли оказать сопротивление. И оказали.

Сигмунд прикончил вторую кружку эля, принялся раскуривать трубку. Паладин, гном и орк терпеливо ждали продолжения его рассказа. Отсветы костра плясали на их лицах и каменной кладке стен, искры потоком устремлялись вверх, к скрипящим вершинам сосен, но таяли в ночном воздухе, не одолев и десятой части пути. Наконец Синеус затянулся, выпустив колечко ароматного дыма, заговорил вновь.

– Стало ясно, что штурма не избежать. Мы сделали все, что могли, чтобы подготовиться как следует. Крепость, сами видите, небольшая, поэтому ни котлов с кипящей смолой, ни баллист у нас не было. Только оружие, камни, да багры, чтобы отталкивать лестницы. Тот самый черно-красный, Аргрим, или как там его, предложил развести у подножия стен костры, на которых можно было бы кипятить воду. Воды у нас в форте было хоть отбавляй – во внутреннем дворе находилось аж целых два колодца. Это он неплохо придумал, доложу я вам. Кипяток ничем не хуже смолы, если попадает куда нужно.

Вообще, единственный достойный план действий, насколько я знаю, предложил тоже Аргрим. Он явился на совет офицеров и сказал, что если мы все хотим выжить, то нужно отбить первый штурм и сразу после него контратаковать, прорваться сквозь осаждающих и уйти за перевал. Как бы наши рыцари ни презирали этого сектанта, им все-таки пришлось признать, что других возможностей уцелеть у нас не было. Хотя, по совести говоря, то, что предлагал черно-красный, тоже казалось равносильно самоубийству. Но там имелся, пусть и очень небольшой, но все-таки шанс.

Штурм начался ранним утром, как раз на моей вахте. Мне повезло, я стоял у ворот, дежурил около одного из тех самых костров. Мой хороший друг, одноглазый Гор, торчал на стене, как раз надо мной. Он рассказывал мне о своих недавних приключениях с одной из молодых кухарок, и тут его горло пробила стрела. Он даже закричать не успел, рухнул мешком со стены, точно в костер. В то же мгновение у нас на башне затрубили тревогу. Поднялась обычная в таких случаях суматоха, но к тому времени, как враг подошел к стенам, у нас все были на своих местах.

Мы просчитались только в одном – не учли уровень их подготовки. Ополченцев там было мало: Маргелл не пожалел денег на наемников, это были прекрасно вооруженные ветераны, которые шли в битву, будто поразвлечься. Мы же располагали лишь горсткой рыцарей, небольшим отрядом мечников, да сотней неопытных юнцов, сражавшихся ранее лишь с разбойниками и восставшими крестьянами. Конечно, каждый день нас по несколько часов мучили боевой подготовкой, но настоящая битва никогда не бывает похожа на учебную. Настоящая битва – это всегда неразбериха, сумятица, крики, боль. Люди, которые валятся тебе под ноги, захлебываясь в собственной крови. Те, кто штурмовал нас, были опытными, жестокими волками, а мы – едва начавшими охотиться волчатами.

Помню, я стоял на стене, прикрываясь щитом, в котором уже торчало три тяжелых стрелы, и пытался багром оттолкнуть одну из этих чертовых лестниц. Вокруг звенело железо, совсем рядом кто-то оглушительно орал, внизу кричали наступавшие. Я подскользнулся в крови и упал, а когда поднялся, через край стены, меж двух зубцов, прямо на меня лез здоровенный мужик. Лица его не было видно из-под шлема с наглазниками и широкой рыжей бороды. В одной руке он держал зазубренный меч, а во второй – шипастую булаву. Я ударил его в лицо кромкой щита. Мне повезло, удар пришелся снизу вверх, как раз под наглазники. Он закричал и опрокинулся назад, по дороге сбив с лестницы еще двоих. Я замешкался, глядя, как они падают вниз, и мне в голову попала стрела. Она угодила в шлем, потому я остался жив, но сознания все-таки лишился. Не могу сказать, надолго ли: пришел в себя внизу, у костра – двое моих товарищей, перемазанных в грязи и крови, плеснули мне в лицо холодной водой. Мы вновь полезли наверх защищать стену, но как раз в этот момент штурм прекратился. Видимо, с той стороны поняли, что с наскока нас не взять.

Тут-то я и увидел Аргрима в последний раз. Он стоял на стене, как раз над воротами, там, где было жарче всего. Вокруг него такой кошмар творился – настоящая скотобойня. Меня чуть не вырвало, когда увидел. Отрубленные головы, руки, ноги. Он стоял себе спокойно, держа в руках свои парные мечи, а вся его одежда, казалось, насквозь пропиталась кровью.

Как только уцелевшие в штурме солдаты противника вернулись в свой лагерь, Аргрим взмахнул рукой, и наш командир, гордый, благородный ярл Реджинард, подскальзываясь, чуть не падая на стене, подбежал к нему. Честное слово, у меня едва челюсть не вывалилась, да и у всех вокруг тоже. Вот тогда до нас наконец-то дошло, кто здесь был настоящим хозяином. Я стоял неподалеку и хорошо слышал их разговор, благо они не секретничали.

– Сейчас, – сказал Аргрим. – Нужно ударить сейчас.

– Как? – испуганно возражал ярл. – Мы не готовы!

Наш Реджинард тоже был не пальцем делан, обстановку оценить успел и шансы наши прикинул. Поэтому не сразу приказание исполнять кинулся, а заспорил сперва. У нас, говорит, нет ни единой возможности прорваться. Численный перевес слишком большой. Пусть, мол, они там сначала и не ожидают контратаки, но спохватиться успеют. Встретят нас сталью, затопчут почем зря.

Аргрим даже головы не повернул. Сказал только:

– Не затопчут. – И рукой так махнул, мол, беги уже, выполняй, что велят.

И побежал наш ярл солдат строить, готовить к атаке. Красно-черный тем временем сделал то, от чего у меня до сих пор, как вспомню, мурашки по коже бегут. Даже потом уже не так страшно было.

Он поднял за волосы отрубленную голову, что валялась у его ног, поднес к лицу и начал что-то шептать ей в ухо. Слов я, само собой, не разобрал. Смотреть-то не хотелось, но, странное дело, оторваться не мог. Он будто бы просил, разговаривал не с самой головой, а с чем-то сквозь нее. В тот момент я понял, что души наши теперь не стоят ни гроша. В другой ситуации его, понятное дело, схватили бы, да на костер без лишних разговоров – простой народ никогда колдунов не любил. Но тут мы все стояли в лужах крови, и нам было не до справедливости или божьего суда.

В общем, поговорил он с головой, да бросил ее со стены. А сам вдруг корчиться стал, будто от боли сильной, пополам согнулся, потом резко выпрямился, маску свою на мгновение задрал – впервые на моей памяти, – жаль, я разглядеть ничего толком не успел. Помню лишь, что изо рта у него ворона вылетела, грязно-серая такая, самая обыкновенная. Каркнула, в лес улетела. Я даже глазом не успел моргнуть.

Аргрим подошел к самому краю стены и закричал. Пронзительно, хрипло, как раз по-вороньи. Только этот крик был протяжный, истошный, аж внутри все сворачивалось. И мертвецы внизу под стеной зашевелились. Медленно, неуклюже они поднимались на ноги и брели в сторону вражеского лагеря. Те, у кого не было ног, ползли. Некоторые передвигались на четвереньках. Все происходило в жуткой тишине, даже птицы в лесу замолкли, словно ужаснувшись тому, что внизу творилось.