Эпоха последних слов

Тропинка вилась сквозь рощу, полную густых ароматов пробуждающегося леса. Трава по сторонам сверкала каплями росы, верхушки кустов опутывала белыми клочьями паутина, в зеленых глубинах крон распевались птицы. Начинался теплый, полный солнца и синего неба августовский день. Вольфганг с наслаждением втянул носом влажный, сочащийся запахами воздух. Все будет хорошо. В этом он не сомневался.

Тропа вышла из рощи прямо к лагерю. Среди стройных, изящных эльфийских палаток, выполненных в белых, золотых и зеленых цветах, угрюмо поднимался широкий, слегка перекошенный кроваво-красный шатер Вольфганга и его спутников. Ничего более приятного для глаз отыскать в хранилищах цитадели Алхимиков им не удалось. Правда, Скалогрызу шатер очень понравился. Он называл его «наша пещера» и старался проводить внутри как можно больше времени. Возможно, покатые темные своды действительно напоминали ему о родных подземельях.

Сестры Огня, присоединившиеся к походу на Заставные Башни, на каждом привале выставляли у входа в шатер стражу: четырех эльфиек с непроницаемо-каменными лицами, которые, казалось, подозревали в самых черных делах даже тех, кого должны были охранять. И сейчас перед этой стражей стояли несколько коренастых подгорных воинов. Один из них, одетый в богато гравированные, украшенные зернью и сканью золоченые доспехи, казался чуть выше остальных. Сивая борода его, аккуратно заплетенная в толстую косу, свисала почти до носков дорогих кожаных сапог, к подошвам которых крепились длинные пневмоступы, тоже декорированные золотом. Плечи украшали изящные эполеты. Из-под белых кустистых бровей живо смотрели круглые глаза неопределенного цвета – то ли серо-зеленого, то ли темно-синего. Еще на расстоянии пятнадцати шагов, столкнувшись с ним взглядами, Вольфганг мгновенно понял, что с этим гномом нужно вести себя осторожнее: старый волк вряд ли готов был доверить свою стаю кому-то еще.

– Приветствуем вас в нашем лагере! – воскликнул он, подходя. – Скажу откровенно, мы не ждали вас так скоро. Поистине подгорные жители полны сюрпризов.

Гном только нахмурил свои и без того внушительные брови. Судя по всему, он не понимал, почему к нему обращается столь молодой человек. Та же проблема, что и с Матерью-Настоятельницей: недостаточно возраста и внешней солидности, да еще и угораздило родиться представителем самого ненадежного и странного из всех четырех народов. Ну как такому можно доверять?

Вольфганг понял, что нужно представиться – иначе недопонимание грозило усилиться:

– Мое почтение! – он склонил голову. – Меня зовут Вольфганг, сын Франца. Эти бесстрашные воительницы следуют за мной, дабы… дабы… э… ибо…

– Дабы одолеть нашего общего врага! – оглушительным шепотом подсказал Скалогрыз.

– Именно! – обрадовано закончил Вольфганг, хотя и понимал уже, что соблюдение формальностей потеряло всякий смысл. – Дабы одолеть.

– Понятно, – медленно проговорил вельможный гном. Голос его напоминал скрежет давно не смазанных ржавых шестеренок. Постоянное курение крепчайшего табака не проходит даром. Хотя подземные жители обеспечили себя металлическими ногами, почему бы при нужде и вправду не справить пару железных голосовых связок?

– С кем имею честь? – спросил Вольфганг, через силу удерживая улыбку на лице.

– Гудбранд Щедрая Шахта, – проскрипело в ответ. – Квартирмейстер передового отряда армии Владыки Крома.

– Прошу в шатер…

– Не стоит. Зачем терять время на пустую болтовню? Моей задачей было встретиться с вами и известить о приближении основных сил. Сейчас мне необходимо как можно быстрее осмотреть территорию вокруг и выбрать места для расположения нашего лагеря.

– О, конечно. Вставайте, где пожелаете.

– Разумеется.

Гном уже повернулся, чтобы пойти прочь, но потом вновь взглянул на Вольфганга:

– Как называется город, который видно с холмов?

– Награ. Правда, теперь там одни развалины.

– Следует ли ожидать оттуда угрозы?

– Мы уже осмотрели руины. Там никого нет.

– Награ. Что означает это слово?

– К сожалению, мне неизвестно.

– Ясно. Еще один вопрос. Когда вы планируете выступать на Заставные Башни?

– Завтра ранним утром, чтобы добраться до стен крепости к закату.

– Хорошо. Наши воины успеют отдохнуть. На этом все.

Гудбранд Щедрая Шахта развернулся и неспешно зашагал прочь. Сопровождающие последовали за ним. Пневмоступы ритмично поскрипывали, и, несмотря на то, что с точки зрения любого человека или эльфа гномы выглядели почти комично, Вольфганг ни на секунду не усомнился в их полезности для общего дела. Подгорные жители сильны не рукопашным боем. Он знал, что подходящая армия везет с собой немалое количество разнообразных технических приспособлений: пушки, турели, целые ящики гром-столбов и другие изобретения, предназначенные для безжалостного уничтожения противника.

– Погодьте! – воскликнул вдруг Роргар. – А у вас эль есть?

– А как же! – отозвался один из телохранителей квартирмейстера. – «Кружкоед», «Зацепиво» и даже бочонок «Слепого Рагнара».

– Мужики, я с вами! – Скалогрыз сорвался с места и в пару широких прыжков нагнал сородичей. Те не были против. Вольфганг проводил их взглядом, хмурясь и кусая губы. Хотел бы он обладать таким же умением сохранять беззаботность перед лицом любых испытаний и опасностей. Хотя, если подумать, Скалогрыз находился в самом завидном положении: никакой ответственности, но почета и внимания – не меньше, чем его более высокому товарищу. Мечта любого пещерного бородача, не иначе.

Рыцарь прошел мимо равнодушных эльфиек в шатер. Здесь было пусто, прохладно и темно – дневной свет лился внутрь только через входной проем. Он опустился на колени, закрыл глаза, стиснул зубы, сдерживая крик. Ему хотелось орать от ужаса, бросить все и бежать прочь, не разбирая дороги. Хотелось упиться гномьим пивом до беспамятства и проспать неделю, не соображая, кто он и что происходит вокруг. А происходило самое страшное – то, чего Вольфганг всегда боялся. Он вел других на смерть.

За спиной опустился полог шатра, отрезая солнцу доступ. С легким шорохом затянулись толстые шнурки, удерживающие ткань на месте.

– Слишком темно, – сказал рыцарь.

– Я знаю, – ответила Элли. – Но мне кажется, так лучше.

– Почему?

– Наши народы всегда презирали друг друга. Тысячелетия оставляют неизгладимые следы. – Ее руки мягко опустились ему на плечи, горячее дыхание обожгло шею. – На свету мы – дети своих народов, этого не изменить…

Влажные губы коснулись его уха. Вольфганг почувствовал, как отчаяние и тоска отступают, пусть на время, тают в ласковом тепле тела эльфийки. Возможно, она была старше его на пару столетий, но вряд ли это имело хоть какое-то значение.

– А здесь нет ни Перворожденных, ни людей. Только ты и я…

– Верно! – Вольфганг улыбнулся и, обернувшись, притянул ее к себе. Больше они не тратили сил на разговоры.

* * *

В конце концов Рихард понял, что скован. Его окружал непроглядный мрак, конечности пропитала вязкая слабость, и от одной только попытки пошевелиться сознание меркло, а к горлу подступала мерзкая, тягучая тошнота. Голова раскалывалась от тупой боли, тисками сжимавшей череп, впивавшейся изнутри в глазные яблоки. Рот и губы по сухости могли сравниться с пустошами Карраз-Гула, а каждый вдох давался с немалым трудом, наполняя нос застарелой вонью нечистот. Очередное испытание. Он уже начал привыкать к ним.

Когда, собравшись с силами, Рихард попытался поднять руку, чтобы дотянуться до лица, ее остановил холодный обруч, охватывающий запястье. Звякнула цепь. Больше он не двигался. В подобном состоянии даже младенец смог бы удержать его на полу, а про железные оковы говорить нечего.

Когда сознание слегка прояснилось, и страх отступил, Рихард принялся размышлять над своим положением. Последним, что он помнил, были стрелы, пронзающие тело, прибивающие его к земле, как гвозди – доску. Помнил оглушительно-голубое небо над головой, прямо перед глазами. Помнил последнюю связную мысль – про нож, пронзивший шею какого-то бородача. Помнил брата, сражающегося с бритоголовым бандитом. Бандиты, да. На дороге у трактира «Медвежий двор» они угодили в засаду. И все, потом – темнота. Были еще какие-то образы, смутные, невнятные, размытые: пещера, полная костей и барабанного боя, широкая песчаная тропа, окруженная буйной ярко-зеленой растительностью, ветхий мост, висящий над пропастью и ведущий в широко распахнутую клыкастую пасть каменной обезьяны. Каменной обезьяны, надо же. Должно быть, сильная горячка с ним приключилась после ранений, раз такое пригрезилось. Сны выдались богатые и яркие, и он был бы не прочь вспомнить их – чтобы хоть чем-то занять мечущийся в боли и тревоге разум, – но холод реальности уже стирал последние следы чудных видений.

Пару раз Рихард пробовал звать брата, однако голос его, вырывавшийся из пересохшего горла, получался настолько тихим, что он сам едва различал его. Мысль о том, что Вольфганг мог погибнуть, даже не приходила ему в голову: брат был жив и находился не так уж далеко – в этом раненый рыцарь не сомневался. Сердце не могло ошибаться.

Он несколько раз проваливался в густое бесцветное забытье, в котором не нашлось места снам и воспоминаниям. Просыпался медленно, рывками выбираясь из пустоты на стук далеких тяжелых капель. Это был единственный посторонний звук здесь – вода капала размеренно, неспешно. То ли в этом же помещении, то ли за тонкой стеной.

Иногда Рихарду приходило в голову, что те, кто поместил его сюда, в слепую темноту, пристально наблюдают за ним, скрытые завесой черноты. Он ощущал на себе холодные, безразличные взгляды. Временами ему даже казалось, будто рядом, всего в нескольких шагах, кто-то движется – неспешно, равнодушно. Ни шагов, ни шелеста одежды или дыхания, ни колебаний воздуха. И все же они там были. Бесшумные, бестелесные, словно тени.

– Эй, кто там? – простонал он однажды, не надеясь на ответ, и не получил его.

Время шло. Рихард не смог бы даже приблизительно определить, сколько часов или дней минуло с тех пор, как он впервые пришел в себя. Постепенно юноша привык и к гулкому стуку падающих капель, и к присутствию загадочных существ. Все это сливалось с мраком, и сам он становился его неотъемлемой частью. Чередование забытья и яви не имело значения: беспомощность, слабость и темнота смыли границу между ними. Иногда он и сам не знал, бодрствует или спит.

А потом наверху, над ним, раздались шаги. Его обостренный слух легко уловил их – несколько мужчин торопливо прошли этажом выше, свернули куда-то, на несколько секунд исчезли и снова возникли – на этот раз сбоку. Спускались. Судя по всему, они направлялись сюда.

Угрюмо скрипнув, начала тяжело открываться дверь. Рихард закрыл глаза, но даже сквозь опущенные веки свет факелов причинял боль. Подкованные подошвы сапог гулко ступали по голому камню. Слишком гулко, слишком громко – юноша застонал, стиснул зубы.

– Смотри-ка, в сознании, – произнес чей-то высокий, глухой и неприятный голос. – Очухался…

Тут же в нос рыцарю ударил густой мерзко-сладкий запах гниющей плоти. Неужели притащили с собой мертвеца?

– Верно, ваше светлейшество, – второй, низкий, мягкий, но полный странных отзвуков – будто глубоко внутри хозяина этого голоса одновременно с ним говорили еще несколько человек. – Эй, дружок! Хватит жмуриться.

Рихард осторожно приоткрыл глаза. В нем не осталось влаги даже на слезы, и нечему было защитить его от безжалостных лезвий тусклого факельного пламени. Над ним возвышались две фигуры: одна высокая и худая, вторая – приземистая и грузная. Чуть поодаль стояло еще несколько человек – именно они и держали факелы. Больше ничего различить Рихард пока был не в состоянии.

– Кожа да кости, – недовольно констатировал приземистый. Рихард уловил знакомые нотки в этом голосе, но не мог понять, какие именно. Давным-давно ему приходилось встречаться с его обладателем. – Сколько вы его не кормили?

– Мы его вообще не кормили, ваше светлейшество! – ответ был произнесен спокойно и с надлежащим подобострастием, но в нем явственно сквозила скрытая истерика, с усилием сдерживаемый хохот.

– И он до сих пор жив?

– Так точно.

– Изумительно!

– Я склонен рассматривать сей примечательный факт в качестве очевидного и неоспоримого доказательства нашей с вами правоты. Посудите сами, разве обычный человек, не скрывающий в себе тайн и секретов, смог бы продержаться столько времени без еды и воды, да еще будучи весьма тяжело раненым?

– Смог бы?

– Никак нет, ваше светлейшество.

– Точно.

– Именно! Именно! Этот невзрачный паренек знает то, о чем мы с вами можем лишь догадываться. И уверен, его знаний хватит не только для того, чтобы одолеть врага, но и чтобы разрешить вашу… кхм… небольшую проблему.

Последние слова звучали так, словно произносящий их едва не лопается от рвущегося наружу смеха. Однако второй воспринял все вполне серьезно.

– Очень на это надеюсь.

Он сделал шаг к Рихарду. Запах мертвечины сразу усилился. Фигура нагнулась над рыцарем, окутывая его плотным зловонием – если бы хоть что-то нашлось в его желудке, оно наверняка бы уже выплеснулось на пол.

– Я его знаю!

– Разумеется, ваше светлейшество! Это ведь один из Паладинов.

– Бывших Паладинов. Теперь они все отступники! Ничтожества!

При каждом, даже малейшем, движении от говорящего исходили волны ошеломляющего смрада. Казалось, он оседает липким слоем на коже Рихарда. Тот старался дышать через рот, чтобы хоть как-то переносить мерзкую вонь.

– Хочу получше рассмотреть, – пробормотал ее источник. – Огня сюда!

Один из воинов с факелами подошел ближе, чуть склонился. И через пару секунд Рихард узнал в нависшем над ним гниющем, разлагающемся трупе бывшего Великого Магистра Йоганна Раттбора. Того, кто умер, пронзенный копьем, а потом был унесен через разбитое окно сотнями черных птиц. Того, кто являлся ему во снах целый месяц до того, как…

– Рихард! – Протухший образец святости попытался улыбнуться, и что-то выпало из угла его рта, влажным, омерзительно-липким комком скользнуло по щеке рыцаря. – Мальчик мой. Давно не виделись…

– Магистр? – прошептал юноша, еще не до конца осознавая происходящее.

– Нет! – рявкнул Раттбор и отшатнулся. – Магистр мертв!

Он с трудом выпрямился во весь свой невеликий рост, взмахнул рукой, словно обращаясь к огромной аудитории:

– Перед тобой Верховный Инквизитор! Отец-основатель и старший судья Праведной Инквизиции, благодетель и заступник земель Фарх… – он закашлялся, будто что-то попало ему в горло. Хрипло прочистив глотку, Раттбор сплюнул комок красно-зеленой слизи. В ней копошились мелкие белые черви.

– Крысы бегут с корабля! – заметил второй, высокий. И через секунду общего тягостного молчания сорвался в хохот. Зычный, искренний хохот, с размаху бьющийся в стены каземата, рождающий раскатистое многоглавое эхо. Рихарду представилось даже, будто окружающие тени отвечают на веселье этого человека, смеются вместе с ним. Остальные молчали и не двигались. Раттбор, отвратительная пародия на живое существо, безмолвно наблюдал за своим спутником – даже в полумраке можно было различить искреннее недоумение, разлившееся по его бледному, тронутому плесенью лицу.

– В чем дело? – спросил он, когда смех стих, и только эхо еще продолжало звенеть в углах.

– В тебе! – ответил худощавый. – Дело в тебе, о благодетель и заступник земель Фархейма! Да узришь ты следы Ушедших Богов!

Он снова фыркнул, но от хохота удержался. Верховный Инквизитор испуганно и удивленно всматривался в него. Потом, словно поняв что-то, отступил на шаг к двери.

– Ты же говорил, я тебе пока нужен, – сипло прошептал он. – Ты говорил, я полезен.

– Допустим, говорил. Но ведь слова. Просто. Шум.

– От меня и правда была польза.

– Не спорю. Но, видишь ли, твоя Серая Госпожа, она… оставила нас. Предала. Ты обещал нам ее поддержку, ты обещал нам ее детей. Но ее дети убили нашего брата. Ее дети спасли наших врагов.

– Постой! Ради общей победы, постой…

– Да я никуда не иду. А вот ты пятишься, мой любезный. Химера, лживая гнида, не погасит для нас солнце, нет. Вместо этого она попытается скормить нас своим крылатым ящерицам!

– Послушай…

– Я понимаю, ты здесь ни при чем. Откуда тебе было знать? Ты ведь всего лишь пешка, безликая фигурка на доске, которая ничего не решает и ни на что не влияет.

Раттбор уперся спиной в окованные сталью доски двери.

– Ты прогнил раньше, чем умер! – крикнул худощавый. От смеха, гремевшего минуту назад, не осталось и следа, вместо него теперь кипела ярость. – Ты умолял меня вернуть тебя с Темных Троп, обещал покончить с солнечным светом! Ты лгал, потому что боялся сдохнуть, боялся лечь в землю и раствориться в ней!

Верховный Инквизитор начал медленно сползать по двери. Нижняя челюсть его отвисла, из ноздрей поползло нечто темное.

– Что ж! Я выполнил свои условия договора: Йоганн не достался земле, сохранил возможность ходить, думать и жрать. Но что взамен? Пустота! Пыль в глаза! Я оставил тебя при себе, дал власть, чтобы с ее помощью ты мог помочь нашему делу! Но дело для тебя не имеет значения! Важен только титул, будь ты проклят! Титул! Никчемная трата времени и сил! Даже здесь, в подвале, перед полудохлым юнцом ты не удержался!

– Прошу, выслушай… – начал Раттбор, но худощавый взмахнул руками, не позволив ему договорить. Что-то мелькнуло в тенях. Узкое, длинное, словно кнут. Кнут, извивающийся сам по себе, безошибочно находящий цель.

Голова Верховного Инквизитора с влажным хлюпанием упала на пол. Тело осталось неподвижно сидеть у двери. Из разрубленной шеи не вытекло ни капли крови.

– Вот и все, – ровно проговорил человек. – Обойдемся без жалких речей.

Он постоял некоторое время, глядя на останки Раттбора, потом, словно вспомнив нечто важное и спохватившись, суетливо повернулся к скованному рыцарю.

– Ты не утомился, дружок? – вопрос звучал мягко, даже дружелюбно.

– Кто ты? – спросил Рихард вместо ответа.