Выдающийся ум. Мыслить как Шерлок Холмс

Как вернуть привычку из сферы бездумности в сферу вдумчивости

Действие рассказа «Человек на четвереньках» (The Adventure of the Creeping Man) происходит в то время, когда Холмс и Ватсон уже не живут в одном доме. Однажды сентябрьским вечером Ватсон получает послание от бывшего соседа: «Сейчас же приходите, если можете. Если не можете, приходите все равно» [20] . Ясно, что Холмс хочет увидеться с доктором, и, видимо, как можно скорее. Но зачем? Что могло быть такого у Ватсона, что так спешно потребовалось Холмсу, причем сыщик не может ни ждать, ни сообщить в письме или передать с посыльным? Трудно представить себе, что за время, которое товарищи провели вместе, Ватсон когда-либо играл иную роль, кроме верного компаньона и автора записок. И уж конечно, Ватсон никогда не раскрывал преступлений, ему никогда не приходили в голову решающие догадки, он не оказал хоть сколько-нибудь заметного влияния на расследовании. Почему же призыв Шерлока Холмса выглядит настолько срочным, словно сыщику никак не обойтись без помощи Ватсона?

Потому что так оно и есть. Оказывается, Ватсон уже давно не просто автор записок о Шерлоке Холмсе и его друг, верный спутник, умеющий оказать моральную поддержку. По сути дела, Ватсон – одна из причин того, что Шерлок Холмс ухитряется оставаться таким же проницательным и вдумчивым. Ватсон необходим (и даже незаменим) для расследования и будет оставаться таковым впредь. Вскоре вы поймете почему.

Привычки полезны. Больше того – привычки необходимы. Они обеспечивают нам когнитивную свободу, возможность обдумывать более масштабные стратегические вопросы вместо того, чтобы беспокоиться о рутинных мелочах. Они нам позволяют мыслить на более высоком уровне и в совершенно другой плоскости, чем нам бы пришлось, не будь их у нас. В опыте заключена огромная свобода и масса возможностей.

С другой стороны, привычка опасно близка к бездумности. Когда что-то начинает даваться легко и машинально, очень просто вообще перестать мыслить. Наш непростой путь к приобретению холмсовских навыков мышления характеризует целеустремленность. Мы сосредоточены на получении будущей награды, которую обещает нам умение мыслить вдумчиво, действовать успешнее, делать более компетентный и основательный выбор, управлять своим разумом вместо того, чтобы подчиняться ему. Навык же как таковой имеет противоположную направленность. Под действием привычек вдумчивый, мотивированный мозг, работающий по системе Холмса, превращается в бездумный, легкомысленный мозг ватсоновского типа, со всеми его предубеждениями и эвристикой, этими скрытыми силами, которые влияют на наше поведение так, что мы об этом даже не подозреваем. Мы перестаем замечать это, а в результате теряем способность уделять происходящему должное внимание.

А что же Шерлок Холмс? Каким образом ему удается сохранять вдумчивость? Разве он – не доказательство, что навык не обязательно с ней несовместим?

Вернемся к срочному письму, которое Холмс прислал Ватсону, к этому призыву приехать, несмотря на все неудобства подобного визита. Ватсон точно знает, зачем его зовут, хотя, возможно, и не осознаёт, насколько он необходим. Холмс, как объясняет Ватсон, «человек привычек, привычек прочных и глубоко укоренившихся, и одной из них стал я. Я был где-то в одном ряду с его скрипкой, крепким табаком, его дочерна обкуренной трубкой и справочниками». В чем же именно заключается роль Ватсона как привычки? «На мне он оттачивал свой ум, я как бы подстегивал его мысль. Он любил думать вслух в моем присутствии. Едва ли можно сказать, что его рассуждения были адресованы мне – многие из них могли бы с не меньшим успехом быть обращены к его кровати, – и тем не менее, сделав меня своей привычкой, он стал ощущать известную потребность в том, чтобы я слушал его и вставлял свои замечания». И это еще не все. «Вероятно, его раздражали неторопливость и обстоятельность моего мышления, – продолжает Ватсон, – но оттого лишь ярче и стремительней вспыхивали догадки и заключения в его собственном мозгу. Такова была моя скромная роль в нашем дружеском союзе».

Холмс пользуется и другими приемами, да и роль Ватсона, как мы вскоре увидим, в действительности гораздо масштабнее, однако Ватсон служит незаменимым инструментом в многоплановом арсенале Холмса, и его функция как инструмента (или, если хотите, как привычки) – следить, чтобы мыслительные привычки Холмса не свелись к бездумной рутине, чтобы они всегда оставались вдумчивыми, относились к настоящему и неуклонно шлифовались.

Ранее мы говорили об обучении вождению и опасности, с которой мы сталкиваемся, как только становимся опытными настолько, что перестаем задумываться о своих действиях, в итоге отвлекаемся, мысленно витаем в облаках, впадаем в состояние бездумности. Если все идет как обычно, с нами все в порядке. А когда что-то не ладится? Наша реакция вряд ли окажется такой же стремительной, как на первых этапах обучения, когда мы всецело сосредоточивались на дороге.

А если бы мы были вынуждены вновь и вновь задумываться о том, как ведем машину?

Кто-то учил нас водить ее, значит, и нас могут попросить научить кого-то другого. Если так, с нашей стороны будет мудрым решением согласиться. Когда мы объясняем что-нибудь другому человеку, раскладываем подробности по полочкам, нам не только вновь приходится уделять внимание тому, что мы делаем: мы даже замечаем, что совершенствуемся сами. Мы видим, что иначе обдумываем этапы, более вдумчиво подходим к тому, что делаем, хотя бы для того, чтобы подать хороший пример. Мы заметим, что уже иначе смотрим на дорогу, точнее формулируем то, что надо знать и на что обращать внимание начинающему водителю, чего он должен остерегаться и как реагировать. Мы видим, как возникают модели, которых мы не принимали во внимание и, в сущности, не замечали раньше, когда с таким трудом осваивали сложные последовательности действий. Для того чтобы увидеть все перечисленное, у нас появятся не только свободные когнитивные ресурсы: мы в достаточной мере будем вовлечены в нынешнюю ситуацию, чтобы воспользоваться преимуществами обретенной свободы.

То же самое происходит и с Холмсом. Присутствие Ватсона ему требуется не только в «Человеке на четвереньках». Обратите внимание, как в каждом расследовании он наставляет своего спутника, как объясняет ему, каким образом пришел к тому или иному выводу, что происходило у него в голове и по какому пути двинулись мысли. А для этого ему требуется обратиться к мыслительному процессу, снова сосредоточиться на том, что вошло в привычку. Ему приходится вдумчиво подходить даже к тем умозаключениям, которые он делает бездумно, так же, как знает, почему Ватсон прибыл из Афганистана. (Впрочем, как мы уже говорили, бездумность Холмса отличается от ватсоновской.) Ватсон заставляет разум Холмса вновь обдумать все элементы, которые приходят как бы сами собой.

Более того, Ватсон служит постоянным напоминанием о возможных ошибках. Как говорит сам Холмс, «замечая ваши ошибки, я порой находил путь к истине». А это важно. Даже задавая незначительные вопросы, те, которые для Холмса совершенно очевидны, Ватсон тем не менее вынуждает Холмса дважды подумать о самой их очевидности и либо усомниться в ней, либо объяснить, почему она ясна как день. Иначе говоря, Ватсон незаменим.

И Холмс прекрасно понимает это. Взгляните на список его внешних привычек: скрипка, табак, трубка, справочник. Каждая из этих привычек выбрана вдумчиво. Каждая способствует мышлению. Как же Холмс обходился до тех пор, пока Ватсон не появился в его жизни? Как бы там ни было, он наверняка быстро понял, что с Ватсоном лучше, чем без Ватсона. «Если от вас самого не исходит яркое сияние, то вы, во всяком случае, являетесь проводником света. Мало ли таких людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной способностью зажигать его в других! Я у вас в неоплатном долгу, друг мой». И Холмс действительно многим обязан Ватсону.

Великие не успокаиваются и не становятся самодовольными. В этом, в сущности, и состоит секрет Холмса. Ему не нужно, чтобы кто-нибудь разъяснял ему суть научного дедуктивного метода, который он изобрел сам, тем не менее он постоянно заставляет себя узнавать больше, действовать лучше, совершенствоваться, браться за новые дела, вставать на точку зрения или применять подход, к которым никогда раньше не обращался. Отчасти это подразумевает постоянное взаимодействие с Ватсоном, который бросает Холмсу вызов, стимулирует, вынуждает никогда не принимать свое мастерство как должное. Кроме того, многое определяет выбор дел. Напомню, что Холмс берется далеко не за каждое расследование, а лишь за те, которые вызывают у него интерес. Этот нравственный кодекс весьма замысловат. Холмс раскрывает преступления не только для того, чтобы снизить преступность, но и чтобы устроить очередное испытание своему мышлению. Заурядный преступник для этой цели не годится.

Так или иначе, суть взаимодействия с Ватсоном или выбора более сложных, незаурядных дел, заключается в одном и том же: в постоянном удовлетворении потребности в обучении и совершенствовании. В конце рассказа «Алое кольцо» Холмс сталкивается с инспектором Грегсоном, который, оказывается, расследует то же самое дело, что и Холмс. Грегсон крайне озадачен. «Чего я не способен уразуметь, так это каким образом в этом деле оказались замешаны вы, мистер Холмс», – говорит он.

Ответ Холмса прост: «Образование, Грегсон, образование. Все еще обучаюсь в университете». Запутанность, отвлеченность второго преступления ничуть не отпугнула его. Напротив, привлекла и побудила узнать больше.

В каком-то смысле это тоже привычка – ни в коем случае не говорить, что тебе уже достаточно знаний, даже если новые знания внушают опасения или выглядят слишком сложными. Дело, о котором идет речь, – «образец трагедии и гротеска», как говорит Холмс Ватсону. Именно поэтому оно стоит того, чтобы его раскрыли.

И нам тоже следует подавить в себе стремление уклоняться от сложных дел или поддаться утешительной мысли, что мы уже раскрывали преступления, уже справлялись с трудными задачами. Вместо этого мы должны принять вызов, даже если отклонить его гораздо проще. Только в этом случае мы сможем на протяжении всей жизни пожинать плоды холмсовского мышления.

Опасность чрезмерной самоуверенности

Но как не стать жертвой чрезмерно самоуверенного мышления, которое уже не считает нужным устраивать себе регулярные испытания? Полностью надежного метода не существует. В сущности, считая какой-либо метод полностью надежным, мы рискуем попасть в ловушку. Поскольку мы не замечаем собственных привычек, перестаем активно учиться и уже не думаем так усердно, как когда-то, нам свойственно забывать, каким трудным некогда был этот процесс. Мы принимаем как должное именно то, что нам следовало бы ценить. Нам кажется, что мы все держим под контролем, что по-прежнему проявляем вдумчивость, что наш мозг все еще активен, что наш разум постоянно учится и преодолевает испытания, ведь мы столько трудились, чтобы прийти к этому состоянию, но на самом деле мы просто заменили один набор привычек другим, пусть и улучшенным. При этом мы рискуем стать жертвой двух самых опасных убийц успеха: самоуспокоенности и чрезмерной самоуверенности. Это и вправду могущественные враги. Даже для такого человека, как Шерлок Холмс.

Обратимся к рассказу «Желтое лицо» (The Yellow Face) – одному из тех редких дел, в которых теории Холмса оказываются совершенно несостоятельными. В этом рассказе некий Грэнт Манро просит Холмса выяснить причину необычного поведения его жены. В коттедже неподалеку от дома Манро с недавних пор появились новые жильцы, притом довольно странные. Мистер Манро мельком видит одного из них и признаётся, что «было в этом лице что-то неестественное, нечеловеческое» [21] . При одном виде этого лица мороз пробегает по коже.

Но еще удивительнее, чем таинственные жильцы, стала реакция супруги Манро на их прибытие. Она покидает дом среди ночи, лжет о своем уходе, а на следующий день наносит визит в коттедж, взяв с мужа обещание, что он не войдет туда следом за ней. Во время третьего такого визита Манро все-таки следует за женой и обнаруживает, что в коттедже никого нет. Но в той же комнате, где ранее он видел пугающее лицо, он находит фотографию своей жены.

Что происходит? «Подоплекой здесь шантаж, или я жестоко ошибаюсь», – объявляет Холмс. А кто шантажист? «Не иначе, как та тварь, что живет в единственной уютной комнате коттеджа и держит у себя эту фотографию на камине. Честное слово, Ватсон, есть что-то очень завлекательное в этом мертвенном лице за окном, и я бы никак не хотел прохлопать этот случай».

Ватсон заинтригован этими заманчивыми обрывками сведений.

«– Есть у вас своя гипотеза?

– Пока только первая наметка. Но я буду очень удивлен, если она окажется неверной. В коттедже – первый муж этой женщины».

Но первая наметка оказывается ошибочной. Обитатель коттеджа – вовсе не первый муж миссис Манро, а ее дочь, о существовании которой не подозревали ни мистер Манро, ни Холмс. А то, что выглядит как шантаж, на самом деле представляет собой просто передачу денег, которые позволили дочери и ее няне перебраться из Америки в Англию. Лицо же казалось неестественным и нечеловеческим потому, что на самом деле было не лицом, а маской, прикрывающей черную кожу девочки. Словом, все предположения Холмса оказались бесконечно далеки от истины. Как мог так оплошать великий сыщик?

Уверенность в себе и в своих навыках позволяет нам раздвигать пределы собственных возможностей и добиваться большего, пытаться действовать даже в тех крайних случаях, к которым побоялся бы подступиться менее уверенный человек. Небольшой запас уверенности не повредит, восприятие, развитое чуть выше среднего уровня, заметно отражается на нашем психологическом самочувствии и даже на нашей эффективности в решении проблем. Когда мы уверены в себе, мы беремся за более сложные задачи, чем могли бы. Мы сами выталкиваем себя из собственной зоны комфорта.

Но вместе с тем возможен и избыток уверенности – чрезмерная самоуверенность, попирающая тщательность и точность. Мы все тверже верим в свои способности, в том числе по сравнению с чужими, чем следовало бы в данных обстоятельствах. Иллюзия правильности крепчает, соблазн и впредь поступать по-своему усиливается. Эта избыточная вера в себя может иметь неприятные последствия – например, чудовищную ошибку, допущенную в деле, с которым мы обычно справляемся превосходно: такую ошибку допустил Холмс, приняв дочь за мужа, а любящую мать – за жену, которую шантажируют.

Такое случается даже с лучшими из нас. Вообще-то, как я уже намекала, как раз с лучшими такое происходит чаще. Исследования показали, что с приобретением все более значительного опыта чрезмерная самоуверенность не снижается, а нарастает. Чем больше знаешь и чем успешнее действуешь в реальности, тем выше вероятность, что ты переоценишь свои способности и недооценишь силу обстоятельств, неподвластных тебе. Одно исследование продемонстрировало, что руководители компаний становятся излишне самоуверенными, когда приобретают опыт слияний и поглощений: их оценки стоимости сделок становятся чрезмерно оптимистичными (чего не случалось ранее). В другом исследовании избыточная уверенность, связанная с вложениями в пенсионные программы, коррелировала с возрастом и образованием, поэтому самыми самоуверенными вкладчиками оказывались мужчины предпенсионного возраста, имеющие высшее образование. В ходе исследований Венского университета выяснилось, что в целом участники торговли активами на экспериментальном рынке не проявляли чрезмерной самоуверенности – до тех пор, пока не приобретали значительный опыт торговли на этом рынке. После этого уровень самоуверенности начинал стремительно расти. Аналитики, продемонстрировавшие заметную точность в прогнозировании доходов в предшествующие четыре квартала, в своих последующих прогнозах становились гораздо менее точными. Степень самоуверенности у профессиональных трейдеров была намного выше, чем у студентов. Собственно говоря, власть – один из наиболее точных показателей чрезмерной самоуверенности, а она обычно появляется со временем и опытом.

Ничто не порождает самоуверенность так, как успех. Когда мы почти всегда оказываемся правыми, долго ли до заявления, что мы всегда будем правы? У Холмса есть все причины быть уверенным в себе. Он почти неизменно оказывается правым, почти всегда действует успешнее всех почти во всем, будь то расследование преступлений, игра на скрипке или борьба. Значит, он просто обязан достаточно часто становиться жертвой чрезмерной самоуверенности. Однако все эти недостатки перевешивает достоинство, выявленное нами в предыдущем разделе: Холмс знает подводные камни своего мышления и старается обходить их, следуя строгим правилам и сознавая, что должен постоянно продолжать учиться.

В отличие от литературных героев, для живых людей чрезмерная самоуверенность становится ловушкой. Мы попадаемся в нее всякий раз, когда позволяем себе хотя бы на минуту ослабить бдительность.

Чрезмерная самоуверенность вызывает слепоту, а слепота, в свою очередь, приводит к грубым ошибкам. Зачарованные собственным мастерством, мы ставим под сомнение информацию, сомневаться в которой опыт ни за что не посоветовал бы нам, – даже настолько красноречивую, что на ее фоне, по мнению Ватсона, наши теории – «только предположения», – и продолжаем действовать так же, как прежде. На некоторое время мы забываем то, что нам прекрасно известно (не следует строить теории, не собрав факты, не стоит забегать вперед, вместо того чтобы смотреть вглубь и наблюдать внимательнее), и нас легко сбивает с пути незатейливость нашей интуиции.

Чрезмерная самоуверенность подменяет динамичное, активное исследование пассивными допущениями, касающимися наших способностей или кажущейся привычностью ситуации. Наша оценка, ведущая к успеху, смещается с обусловленной к определяющей. «Я достаточно квалифицирован, чтобы действовать в окружающих условиях так же легко, как прежде. Это происходит исключительно благодаря моим способностям, а не тому факту, что окружение создает выгодный фон, на котором мои способности могут блистать. Поэтому я не стану менять свое поведение».

Холмс не принимает во внимание возможность появления в драме неизвестных действующих лиц или неизвестных подробностей в биографии миссис Манро. Кроме того, он не учитывает вероятность маскировки (для него маскировка – нечто вроде «слепого пятна». Если помните, Холмс с той же уверенностью не принял во внимание маскировку в деле Серебряного, а также в рассказе «Человек с рассеченной губой». Если бы Холмс мог перечитать рассказы о собственных расследованиях так, как это делаем мы, он понял бы, что склонен к ошибкам подобного типа).

Во многих исследованиях этот процесс был продемонстрирован в действии. В одном классическом эксперименте психологов-консультантов попросили высказать мнение об уверенности человека на основании профиля его личности. Участникам эксперимента были предложены описания клинических случаев в четырех частях, составленные на основании реальной истории болезни; после каждой части участников просили дать ответ на ряд вопросов о личности пациента, например определить его модель поведения, интересы, типичные реакции на жизненные события. Кроме того, психологов просили определить собственную уверенность в оценке этих реакций. С предоставлением каждой новой части описания объем вводной информации о случае увеличивался.

Чем больше узнавали психологи, тем заметнее росла их уверенность, а точность держалась на одном и том же уровне. В сущности, все консультанты, кроме двух, продемонстрировали чрезмерную самоуверенность (другими словами, их уверенность перевешивала точность), и если средний уровень уверенности вырос с 33 % на первом этапе до 53 % на последнем, то точность не поднималась выше 28 % (из которых 20 % выпадало на долю случайности, согласно условиям задачи).

Чрезмерная самоуверенность зачастую непосредственно связана с низкой результативностью, а временами и с грубыми ошибками в суждениях. (Представьте себе медика-консультанта уже не в обстановке эксперимента – специалиста, чрезмерно убежденного в правильности своих суждений, которые тем не менее неточны. Есть ли вероятность, что он поинтересуется мнением третьей стороны или посоветует пациенту узнать его?) Излишне самоуверенные люди чересчур твердо верят в свои способности, слишком легко отмахиваются от влияния, которое не могут контролировать, недооценивают других людей, и в результате действуют гораздо менее успешно, чем могли бы, допускают ошибки во всем, чем бы они ни занимались – раскрывали преступление или ставили диагноз.

Эту связь мы наблюдаем вновь и вновь, не только в обстановке эксперимента, а когда на карту поставлены настоящие деньги, карьера, личные результаты. Доказано, что у чрезмерно самоуверенных трейдеров результаты хуже, чем у менее уверенных коллег: первые ведут торговлю интенсивнее, но получают меньше прибыли. Есть данные, что чрезмерно самоуверенные руководители переоценивают свои компании и затягивают первичное публичное размещение IPO – с негативными последствиями. Кроме того, подобные руководители более склонны к сделкам по слияниям и поглощениям вообще и к убыточным в частности. Излишне самоуверенные менеджеры снижают прибыли компаний, в которых работают. А убежденные в своей непогрешимости следователи портят свой в целом безупречный послужной список.

Успех угрожает положить конец необходимому процессу постоянной, непрекращающейся учебы – если активно не сопротивляться этому, ежечасно и ежеминутно. Победа как ничто другое вынуждает нас перестать сомневаться и ставить перед собой задачи, насущные для холмсовского мышления.

Как заметить признаки чрезмерной самоуверенности

Пожалуй, с излишней самоуверенностью успешнее всего можно бороться, если знать, когда она проявится с наибольшей вероятностью. Например, Холмсу известно, в какой мере ошибки мышления обусловлены былым успехом и опытом. Именно это знание помогло ему мастерски расставить ловушку на злодея, сыгравшего центральную роль в трагедиях «Собаки Баскервилей». Когда подозреваемый узнаёт, что на место преступления прибыл Шерлок Холмс, Ватсон опасается, что в итоге поймать злоумышленника с поличным будет труднее. «Все-таки жалко, что он нас увидел!» – говорит Ватсон Холмсу. Но Холмс считает, что у этого обстоятельства есть не только минусы. «Я сначала сам об этом пожалел», – признаётся он и добавляет, что преступник, зная о его приезде, может «решиться на какой-нибудь отчаянный шаг. Как и большинство незаурядных преступников, Стэплтон, вероятно, слишком полагается на свою хитрость и воображает, что обвел нас вокруг пальца».

Холмс знает, что удачливый преступник, скорее всего, падет жертвой собственного успеха. Значит, надо ждать проявлений хитроумия, которое слишком высоко ставит себя, а следовательно, недооценивает противника и переоценивает собственные возможности. Этим знанием Холмс не раз пользовался при поимке злоумышленников, и не только в Баскервиль-холле.

Но заметить чрезмерную самоуверенность или ее первые признаки в окружающих – одно дело, а выявить ее в себе – совершенно другое и гораздо более трудное. Отсюда и вопиющие ошибки Холмса в Норбери. Но, к счастью для нас, психологи добились значительного прогресса в выявлении ситуаций, при которых нас чаще подстерегает опасность чрезмерной самоуверенности.

Среди них преобладают четыре совокупности обстоятельств. Во-первых, чрезмерная самоуверенность проявляется особенно часто при столкновениях с трудностями: например, когда мы вынуждены делать выводы по делу, все факты которого знать невозможно. Это так называемый «эффект трудности-легкости». Нам свойственно проявлять недостаточную уверенность при решении легких задач и чрезмерную уверенность при решении трудных. Это означает, что мы недооцениваем свою способность преуспеть, когда все указывает на потенциальный успех, и переоцениваем эту способность, когда признаки гораздо менее благоприятны, то есть нам не удается в достаточной мере приспособиться к изменению внешних обстоятельств. Так, при выполнении теста «выбор-50» участники эксперимента должны выбрать один из двух вариантов, а затем оценить свою уверенность в этом выборе по шкале от 0,5 до 1. Ученые неоднократно убеждались, что по мере усложнения трудности выбора несоответствие между уверенностью и точностью (то есть чрезмерная самоуверенность) резко возрастает.

Одна из сфер преобладания эффекта «трудности-легкости» – прогнозы на будущее, задача не просто трудная, а в сущности, невыполнимая. Но невозможность выполнить ее не мешает людям предпринимать попытки и демонстрировать избыток уверенности в своих прогнозах, основанных на собственных представлениях и опыте. Возьмем для примера фондовый рынок. По сути дела, предсказать движение конкретной ценной бумаги невозможно. Да, можно иметь опыт в этой сфере и даже быть экспертом, тем не менее это все те же попытки предсказать будущее. В таком случае, разве удивительно, что одни и те же люди временами добиваются невероятных успехов, а в других случаях терпят сокрушительное фиаско? Чем больше успех, тем выше вероятность, что обладатель припишет его исключительно своим способностям, а не чистой случайности, везению, которое во всех предсказаниях является неотъемлемым элементом условия задачи. (На самом деле это же справедливо для всех азартных игр и пари, но почему-то именно применительно к фондовому рынку людям проще считать себя носителями глубинного эмпирического превосходства.)

Во-вторых, чрезмерная самоуверенность усиливается по мере того, как ситуация становится знакомой. Когда я что-то делаю в первый раз, я, скорее всего, буду действовать осторожно. Но если мне уже удалось несколько раз справиться с одним и тем же делом, я все охотнее буду доверять своим способностям и стану самоуспокоенной, даже если ландшафт изменится (это, к слову, о чрезмерно самоуверенных водителях). Когда перед нами стоит знакомая задача, мы чувствуем себя спокойнее, считаем, что нам вовсе незачем проявлять такую же осторожность, как в тех случаях, когда мы пробуем нечто новое или еще не опробованное. В одном классическом примере Эллен Лангер обнаружила, что люди с большей вероятностью поддаются иллюзии контроля (при таком проявлении самоуверенности мы считаем, что контролируем окружение в большей степени, чем есть на самом деле), когда играют в знакомую лотерею, чем в тех случаях, когда играют в незнакомую.

Здесь есть нечто от формирования привычки, о чем мы уже говорили. Каждый раз, когда мы что-то повторяем, мы ближе знакомимся с ним и наши действия становятся все более автоматическими, поэтому мы с меньшей вероятностью уделяем достаточное внимание тому, что делаем. Вряд ли Холмс допускал в ранних делах такие ошибки, как в «Желтом лице»: в рассказе говорится, что эта история произошла на более позднем этапе карьеры сыщика и напомнила ему обычный шантаж, с которым Холмс неоднократно сталкивался прежде. Холмсу прекрасно известно, насколько опасным может быть ощущение уже знакомого, по крайней мере когда речь идет о других людях. В «Истории жилички под вуалью» (The Adventure of the Veiled Lodger) он рассказывает об опыте супружеской пары, которая слишком долго кормила льва. «На следствии о смерти говорилось, что по некоторым признакам лев был опасен, но, как всегда бывает, привычка порождает небрежность, и вот – эта трагедия» [22] . Все, что остается Холмсу, – применить ту же логику к себе.

В-третьих, избыточная самоуверенность нарастает одновременно с накоплением информации. Если мне известно о чем-либо достаточно много, скорее всего, я буду считать, что справлюсь с этим делом, даже если дополнительная информация не влечет за собой существенного увеличения моих знаний. Именно этот эффект мы наблюдали ранее, в эксперименте с участием психологов-консультантов, высказывающих суждения: чем больше информации о пациенте они получали, тем увереннее считали поставленный диагноз точным, хотя в действительности эта уверенность становилась все менее оправданной. Что касается Холмса, во время поездки в Норбери его запас подробностей неуклонно пополняется. Но все эти подробности даны с точки зрения мистера Манро, который сам не подозревает, какие из них наиболее важны. Тем не менее изложенное выглядит на редкость правдоподобно. Теория Холмса, безусловно, охватывает все факты, точнее, известные факты. Однако Холмс не учитывает того, что вся эта обильная информация продолжает быть избирательной. Множество сведений мешает ему расслышать тревожный сигнал: по-прежнему еще ничего не известно о главном действующем лице, обладающем наиболее существенной информацией, – о миссис Манро. Как всегда, количество отнюдь не означает качества.

И наконец, чрезмерная самоуверенность возрастает во время действия. При активной вовлеченности мы становимся более уверенными в том, что делаем. В еще одном классическом исследовании Лангер обнаружила, что участники, которые подкидывали монету сами (в отличие от тех, кто наблюдал, как ее подкидывали другие), предсказывали выпадение орла или решки с большей уверенностью в своей точности, несмотря на то что объективно вероятность правильных предсказаний не менялась. Более того, участники, которые сами выбирали лотерейный билет, были более уверены в том, что им повезет, чем те, кто получал лотерейный билет, выбранный кем-то другим. В реальной жизни подобный эффект проявляется столь же отчетливо. Еще раз приведем в качестве примера трейдеров. Чем больше они торгуют, тем более им свойственна уверенность в своей способности прибыльно торговать. В итоге они зачастую выходят за рамки имеющихся средств и подрывают собственные предыдущие достижения.

Но кто предупрежден, тот вооружен. Зная обо всех этих ловушках, можно их избежать. Все сводится к идее, выраженной в начале главы: необходимо продолжать учиться. Лучшее, что мы можем сделать, – признать, что рано или поздно и мы споткнемся, если не в результате застоя, то от чрезмерной самоуверенности, почти диаметральных противоположностей, тесно связанных друг с другом (я говорю «почти», потому что чрезмерная самоуверенность создает иллюзию движения – в отличие от привычного застоя, – однако это движение не обязательно куда-то ведет), и продолжать учиться.

Заканчивая расследование в рассказе «Желтое лицо», Холмс еще раз обращается к своему спутнику: «Ватсон, если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: «Норбери» – и вы меня чрезвычайно этим обяжете». Холмс прав: такое дело ни в коем случае не следует забывать. Даже лучшие из нас, в особенности самые лучшие, нуждаются в напоминании, что нам свойственно ошибаться и что мы способны обманывать самих себя, с полной уверенностью совершая грубейшие ошибки.

А теперь – хорошие новости

Продолжать учебу никогда не поздно, даже если однажды вы уже прекратили ее. Мы открыли главу рассказом «Алое кольцо», торжеством принципа непрерывного обучения, которого придерживался Холмс. В каком году был совершен этот подвиг неугасающей любознательности и неиссякающего стремления ставить перед своим разумом новые, все более трудные испытания? В 1902-м [23] . А в каком году произошли события, описанные в «Желтом лице», когда самоуверенность великого сыщика одерживает верх над его же принципом неустанной учебы? В 1888-м. Эти хронологические подробности я привожу, чтобы указать на очевидное и вместе с тем важнейшее свойство человеческого разума: мы никогда не перестаем учиться. Холмс, который берется за дело о таинственном жильце и в конце концов проникает в сложную сеть тайных обществ и международных криминальных кругов (отсюда и название «Алое кольцо» – речь идет о тайном итальянском преступном синдикате, на счету которого немало злодеяний), – уже не тот Холмс, который по явной невнимательности допустил столь досадные ошибки в «Желтом лице».

У Холмса случались свои «Норбери». Однако он предпочел усвоить их уроки и в результате стал мыслить еще успешнее, отточил и без того невероятно острый разум. И мы тоже никогда не перестаем учиться, даже если не подозреваем об этом. К моменту событий, описанных в «Алом кольце», Холмсу исполнилось сорок восемь лет. Согласно обычным меркам, в таком возрасте человек уже не способен кардинально измениться, по крайней мере на фундаментальном уровне мозга. До недавнего времени считалось, что все хоть сколько-нибудь значительные нейронные изменения могут происходить самое позднее в третье десятилетие нашей жизни, когда окончательно оформляется наша нейронная сеть. Однако новые исследования указывают, что дело обстоит совсем иначе. Мы не просто можем продолжать учиться: сама структура нашего мозга может меняться и развиваться более сложными способами на протяжении гораздо более длительного периода, даже в преклонном возрасте.

В одном исследовании взрослых людей в течение трех месяцев учили жонглировать тремя мячиками. Сканирование мозга этих людей, а также тех, кто не учился жонглировать, проводили за этот период трижды: до начала тренировок, в тот момент, когда у обучающихся жонглированию начинало хоть что-нибудь получаться (например, им удавалось жонглировать хотя бы минуту), и через три месяца после второго сканирования, когда их просили полностью перестать заниматься жонглированием. Поначалу снимки серого вещества не выявили никакой разницы между «жонглерами» и «нежонглерами». Но к тому времени, как «жонглеры» приобрели некоторый опыт, явные изменения стали очевидными: у «жонглеров» отмечалось двустороннее (то есть в обоих полушариях) увеличение объема серого вещества в медиальной височной зоне и в области левой задней внутритеменной борозды – участков, связанных с обработкой и сохранением в памяти сложной зрительно-двигательной информации. Учились не только сами «жонглеры», но и мозг этих людей, причем изменяясь куда фундаментальнее, чем это ранее считалось возможным.

Более того, подобные нейронные изменения могут происходить гораздо быстрее, чем мы в состоянии представить. Обучая группу взрослых людей отличать различные оттенки двух цветов, зеленого и синего, в течение двух часов (для обучения были взяты четыре оттенка, различимые визуально, но не лексически, и носящие произвольно присвоенные им названия), ученые заметили увеличение объема серого вещества в области зрительной коры головного мозга V2/3, которая, как известно, имеет отношение к цветовому зрению. Всего через два часа мозг уже демонстрировал восприимчивость к новой информации и обучению на глубинном, структурном уровне.

Даже сфера, которая традиционно считалась прерогативой молодежи, – изучение новых языков – продолжает изменять ландшафт мозга в более позднем возрасте. Когда группа взрослых учеников проходила интенсивный девятимесячный курс современного китайского, белое вещество их мозга неуклонно преобразовывалось (по данным ежемесячных исследований) в языковых зонах левого полушария и аналогичных им зонах правого полушария, а также в колене (передней оконечности) мозолистого тела – сети нервных волокон, соединяющих два полушария (мозолистое тело мы уже упоминали, говоря о пациентах с разделенными полушариями мозга).

Только представьте себе, как меняется нейронная сеть в крайних случаях, когда человек теряет зрение, функции какой-либо конечности, претерпевает другие, не менее радикальные телесные изменения. Работа целых зон мозга оказывается направленной на развитие новых функций, участкам с потерянными функциями находится сложное новаторское применение. Наш мозг способен в ходе обучения совершать подвиги, которые не назовешь иначе как чудом.

Но и это еще не все. Теперь уже ясно, что практическое применение усвоенных сведений даже пожилым человеком может сделать обратимыми симптомы когнитивной деградации, которые уже проявились . Я выделила эти слова курсивом исключительно от восторга. Это же удивительно – знать, что, даже если мы всю жизнь ленились, мы можем значительно измениться и починить свой мозг, если будем помнить и воплощать в жизнь самые важные уроки Холмса.

Разумеется, у всего есть и обратная сторона. Наш мозг не только учится на протяжении всей жизни и при этом продолжает меняться: одновременно происходит процесс «отучения». Задумайтесь над следующим: в исследовании с жонглированием к моменту третьего сканирования объем серого вещества, который еще три месяца назад так заметно увеличился, вдруг резко сократился. А как же тренировки? Обратный процесс начался не только на уровне результативности внешних действий, но и на нейронном уровне. Что это значит? Наш мозг учится независимо от того, знаем мы об этом или нет. Если мы не занимаемся укреплением нейронных связей, мы их теряем.

Наше обучение может прекратиться, если мы сочтем нужным. Но мозг учиться не перестанет никогда. Мозг будет и дальше реагировать на то, как мы решим пользоваться им. Разница не только в том, учимся мы или нет, но и в том, чему и как мы учимся. Мы можем научиться быть пассивными, остановиться, ничему не учиться и точно так же можем научиться быть любознательными, пытливыми, продолжать приобретать знания, которые никогда прежде не считали необходимыми. Следуя примеру Холмса, мы учим наш мозг быть активным. Если же мы не воспримем этот пример, если удовлетворимся достигнутым, дойдем до определенной точки и решим, что нам хватит и этого, то результат обучения будет прямо противоположным.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ О ШЕРЛОКЕ ХОЛМСЕ

«Никакой выгоды оно вам не сулит…», «Искусство для искусства…» – рассказ «Алое кольцо».

«Сейчас же приходите, если можете. Если не можете, приходите все равно…», «Я был где-то в одном ряду с его скрипкой, крепким табаком, его дочерна обкуренной трубкой и справочниками…» – рассказ «Человек на четвереньках».

«Подоплекой здесь шантаж, или я жестоко ошибаюсь…» – рассказ «Желтое лицо».

«Как и большинство незаурядных преступников, Стэплтон, вероятно, слишком полагается на свою хитрость…» – повесть «Собака Баскервилей», гл. 12 «Смерть на болотах».

Часть 4 ИСКУССТВО И НАУКА САМОПОЗНАНИЯ

Глава 7 ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ «ЧЕРДАК»: ОБОБЩЕНИЕ

На первых страницах повести «Собака Баскервилей» Ватсон входит в гостиную дома номер 221В по Бейкер-стрит и видит палку, забытую неким Джеймсом Мортимером. Ватсон решает воспользоваться случаем и применить методы Холмса на практике, посмотреть, какое мнение он сможет составить о Джеймсе Мортимере по виду этой палки, однако его размышления прерывает вопрос товарища: «Ну-с, Ватсон, какого вы мнения о ней?»

Ватсон потрясен: приятель сидит спиной к нему, за обеденным столом. Как можно было узнать, чем занят он, Ватсон, и о чем думает? Можно подумать, у Холмса есть глаза на затылке.

«Чего нет, того нет, – говорит Холмс. – Зато передо мной стоит начищенный до блеска серебряный кофейник». И продолжает настаивать: «А в самом деле, Ватсон, что вы скажете о палке нашего посетителя?.. Обследуйте палку и попробуйте воссоздать по ней образ ее владельца, а я вас послушаю».

Ватсон азартно включается в игру, старательно следуя обычному подходу товарища. «По-моему, этот доктор Мортимер – преуспевающий медик средних лет, к тому же всеми уважаемый, поскольку друзья наделяют его такими знаками внимания, – начинает Ватсон. – Кроме того, я склонен думать, что он сельский врач, а следовательно, ему приходится делать большие концы пешком».

Первая часть вывода звучит вполне убедительно. Но каким образом Ватсон пришел ко второму? «Потому что его палка, в прошлом весьма недурная, так сбита, что я не представляю себе ее в руках городского врача», – объясняет он.

Холмс доволен. «Весьма здравое рассуждение», – восклицает он. Что же дальше?

«Опять же надпись: “От друзей по ЧКЛ”, – Ватсон замечает гравировку на палке. – Полагаю, что буквы “КЛ” означают клуб, вернее всего охотничий, членам которого он оказывал медицинскую помощь, за что ему и преподнесли этот небольшой подарок».

«Ватсон, вы превзошли самого себя», – отвечает Холмс, называет товарища «проводником света», способным зажигать в других талант, и заканчивает похвалу словами: «Я у вас в неоплатном долгу, друг мой».

Неужели Ватсон наконец освоил этот фокус? Неужели научился рассуждать так, как это делает Холмс? По крайней мере минуту он наслаждается похвалами. Пока Холмс не берет у него палку и не замечает, что «кое-какие данные здесь, безусловно, есть» и могут послужить основой для умозаключений.

«Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? – спрашивает Ватсон – как он сам признаётся, не без самодовольства. – Надеюсь, я ничего серьезного не упустил?»

Не то чтобы упустил. «Увы, дорогой мой Ватсон, большая часть ваших выводов ошибочна, – говорит Холмс. – Когда я сказал, что вы служите для меня хорошим стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так: ваши промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь. Но сейчас вы не так уж заблуждаетесь. Этот человек, безусловно, практикует не в городе, и ему приходится делать большие концы пешком».

Ватсон воспринимает эти слова как указание, что в целом он прав. Точнее, в той степени, в какой он верно оценил детали. Но прав ли он, если так и не сумел увидеть картину в целом?

С точки зрения Холмса – нет. Например, он полагает, что «ЧКЛ» – скорее «Чаринг-Кросская лечебница», чем какой-либо местный охотничий клуб, и это заключение порождает множество дальнейших выводов. Ватсон удивлен: какими же они могут быть?

«А вам ничего не приходит в голову? – спрашивает Холмс. – Вы же знакомы с моим методом. Попробуйте применить его».

И с этим знаменитым возгласом, или, если угодно, бросив этот вызов, Холмс приступает к своему логическому фокусу, который завершается появлением самого доктора Мортимера в сопровождении кокер-спаниеля, о существовании которого сыщик только что догадался.

Эта непродолжительная беседа содержит все элементы научного подхода к мышлению, который мы исследовали на всем протяжении нашей книги, и служит почти идеальной отправной точкой для разговора о том, как сделать процесс мышления единым целым и что может помешать такому процессу объединения. На примере с палкой доктора Мортимера мы видим, как можно, рассуждая правильно, тем не менее не достичь цели. Этот эпизод демонстрирует основополагающую границу между теорией и практикой, между знаниями о том, как следует мыслить, и практическим применением этих знаний.

Ватсон множество раз наблюдал за работой Холмса, но, когда пришло время применить те же принципы самостоятельно, потерпел фиаско. Почему? Как можно помочь ему измениться к лучшему?

1. Познайте себя – и свое окружение

Как всегда, начнем с азов. Как мы сами воспринимаем ту или иную ситуацию? Как оцениваем происходящее еще до того, как приступим к процессу наблюдения?

Рассуждения Ватсона начинаются с собственно палки – «хорошей толстой палки с набалдашником», «в прежние времена с такими палками – солидными, увесистыми, надежными – ходили почтенные домашние врачи». К первой части нет никаких претензий, мы видим описание внешнего вида палки. Но присмотримся к продолжению. Что это – наблюдение в чистом виде или скорее домысел?

Ватсон не успел приступить к описанию палки, как его восприятие оказалось под влиянием личной предубежденности, собственного опыта, истории и взглядов, формирующих его мысли так, что он об этом не подозревает. Палка уже не просто палка. Это палка домашнего врача прежних времен со всеми характеристиками, которые подразумевает эта связь. Мгновенно сложившийся образ домашнего врача оказывает воздействие на все суждения, которые высказывает далее Ватсон, однако он ничего подобного не замечает. У него не мелькает даже мысли о том, что аббревиатура «ЧКЛ» может означать известную больницу – об этом Ватсону как врачу полагалось бы знать, однако он лишь коснулся вопроса о профессии доктора Мортимера, но так и не понял, что буквы относятся к названию больницы.

Вот фрейм, или подсознательный прайминг, во всей красе. Кто знает, какие еще предубеждения, стереотипы и тому подобное будут еще извлечены из углов «мозгового чердака» Ватсона? Явно не сам Ватсон. Но нам известно одно. Любая эвристика, или, как мы помним, эмпирический метод, способный повлиять на окончательные суждения Ватсона, скорее всего, берет начало в исходной бездумной оценке.

С другой стороны, Холмс понимает: началу мозгового штурма обязательно предшествует некий этап. И в отличие от Ватсона, он не занимается не вполне осознанными наблюдениями, а так сказать, руководит этим процессом с самого начала – причем начинается тот задолго до осмотра палки. Холмс охватывает ситуацию в целом, вместе с доктором и палкой, еще до того, как приступает к подробным наблюдениям, касающимся объекта, который представляет для него интерес. Для этого он делает нечто гораздо более прозаическое, чем может предположить Ватсон: смотрит в отполированный серебряный кофейник. Ему незачем даже применять способности к дедукции: если можно воспользоваться отражающими свойствами поверхности, зачем упускать такой случай?

Так и нам не мешает посматривать по сторонам, искать, нет ли где-нибудь уже готового «зеркала», прежде чем кидаться в бой очертя голову. Такое «зеркало» может нам помочь критически оценить ситуацию в целом – вместо того чтобы позволять разуму бездумно забегать вперед и хвататься за первый попавшийся предмет с нашего «чердака», да еще без нашего ведома и контроля.

Под оценкой окружения можно подразумевать разные действия, в зависимости от выбора, который мы делаем. Для Холмса это наблюдение за происходящим в комнате, за действиями Ватсона и легко доступным отражением в кофейнике. В любом случае ясно: перед рывком понадобится сделать паузу. Ни в коем случае нельзя забывать: оценить обстановку необходимо еще до того, как будут предприняты какие-то действия или даже запущен холмсовский процесс мышления. Ведь пауза и размышление – первый этап этого процесса. Точка, от которой ведется отсчет наблюдений. Прежде чем мы начнем собирать детали, нам необходимо знать, будем ли мы собирать их вообще, и если да, то какие именно.

Помните: важна именно конкретная, вдумчивая мотивация. Ее значение чрезвычайно велико. Цели надо определить и обозначить заранее. Пусть они показывают вам, как идет процесс. Пусть дают понять, как мы распределяем свои драгоценные когнитивные ресурсы. Мы должны продумать их, записать, сделать их как можно более четкими. Конечно, Холмсу незачем вести подобные записи, но большинству людей они необходимы – по крайней мере, когда речь идет о действительно важных решениях. Прежде чем мы отправимся в мысленное путешествие, этот этап поможет прояснить важные моменты: чего я хочу добиться? Что это означает для моего мыслительного процесса в будущем? Если ничего не ищешь, не обязательно ничего не найдешь. Но для того, чтобы найти, сначала надо знать, где вести поиски.

2. Наблюдайте – внимательно и вдумчиво

Рассматривая палку, Ватсон обращает внимание на ее размеры и вес. Кроме того, он замечает сбитый наконечник – признак частой ходьбы по пересеченной местности. И наконец, он смотрит на гравировку «ЧКЛ» и делает выводы, уверенный, что от его взгляда ничто не ускользнуло.

Холмс же в этом не уверен. Прежде всего, он не ограничивает свои наблюдения палкой как физическим объектом: ведь его изначальная цель, определившая первые этапы процесса, – узнать что-нибудь о владельце палки. «Только рассеянные способны оставить свою палку вместо визитной карточки, прождав больше часа в вашей гостиной», – говорит он Ватсону. Ну разумеется, палку же позабыли. Естественно, Ватсону известно об этом, однако он не в состоянии данный факт осознать.

Более того, палка создает собственный контекст, свою версию биографии владельца, если угодно, поскольку на палке есть гравировка. Если Ватсон расшифровывает буквы «ЧКЛ» исключительно в свете своих подсознательных и предвзятых представлений о деревенском враче, Холмс понимает, что рассматривать их следует сами по себе, без каких-либо предварительных допущений, и тогда палка сообщает совсем другое. Почему врач получил ее в подарок? Или, говоря словами самого Холмса, «почему был сделан этот подарок? Когда его друзья сочли нужным преподнести ему сообща эту палку в знак своего расположения?». Такая отправная точка подсказана истинным наблюдением, касающимся надписи, а не предубеждением, вдобавок она указывает на предысторию, к которой можно выйти путем тщательных умозаключений. Контекст – неотъемлемая составляющая ситуации, а не аксессуар, который выбирается по своему усмотрению.

Что касается самой палки, то и в этом случае добрый доктор не проявил должной осмотрительности в своих наблюдениях. Прежде всего, он просто бросает взгляд на палку, в то время как Холмс «несколько минут разглядывал ее невооруженным взглядом. Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил сигарету в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло». Это уже более подробное изучение под всевозможными углами, применение многочисленных подходов. Конечно, метод не столь быстрый, как тот, которым пользуется Ватсон, но гораздо более скрупулезный. И хотя наградой за такой подход могут и не стать новые подробности, заранее угадать это невозможно, поэтому ни в коем случае не стоит отказываться от него тем, кто хочет проявить истинную наблюдательность. (Впрочем, для нас окно и увеличительное стекло, скорее, метафора, означающая пристальность, скрупулезность, а значит, и время, потраченное на изучение проблемы.)

Да, Ватсон замечает размеры палки и сбитый наконечник. Однако он не видит, что почти посередине отчетливо обозначены следы зубов. Следы зубов – на палке? Не требуется большого ума, чтобы понять: это наблюдение подразумевает существование собаки, которая носила палку, причем носила часто вслед за своим хозяином (о чем говорит Холмс). Эти подробности тоже относятся к наблюдениям, являются частью биографии доктора Мортимера. Более того, как указывает своему другу Холмс, расстояние между следами зубов позволяет определить размеры челюстей собаки, а значит, приблизительно представить ее породу. Разумеется, для этого понадобится забежать вперед и перейти к умозаключению – но оно невозможно без выбора необходимых деталей и оценки их значимости для нашей конечной цели.

3. Проявляйте воображение – не забывайте застолбить пространство на «чердаке», даже если оно вам может не понадобиться

Вслед за наблюдениями наступает стадия, требующая пространства для творчества, времени для размышления и обследования всех углов и закоулков вашего «чердака», – стадия воображения. Это передышка для разума, задача на три трубки, игра на скрипке, поход в оперу, на концерт, в музей, прогулка, душ и что угодно еще, лишь бы это занятие помогало вам абстрагироваться от ситуации, о которой идет речь, а потом снова двинуться вперед.

Здесь нам следует признать, что Ватсону просто не хватает времени, чтобы абстрагироваться, так как Холмс ставит его в затруднительное положение, бросает вызов, призывая применить его методы и благодаря им понять, что буквы «ЧКЛ» означают Чаринг-Кросскую лечебницу, а не какой-нибудь охотничий клуб. Ватсону вряд ли стоит рассчитывать на отдых за сигаретой или рюмкой коньяка.

Тем не менее наш доктор способен предпринять нечто не столь радикальное и куда более подходящее для решении не слишком масштабной задачи – все же речь не идет о раскрытии настоящего преступления. В конце концов, далеко не всякая задача требует трех трубок. Порой бывает достаточно сделать умозрительный шаг назад. Мысленно отстраниться, абстрагироваться, взять паузу, задуматься и переосмыслить и заново обобщить подробности в более сжатых временных рамках.

Но Ватсону это не удается. Он даже не пытается помедлить и задуматься в ответ на предложение Холмса поступить таким образом и говорит, что сделал лишь «очевидные выводы», но копнуть глубже не в состоянии.

Сопоставим подходы Ватсона и Холмса. Ватсон действует напрямик: от наблюдений, касающихся прочности и формы палки, переходит к образу домашнего врача в старинном духе, от «ЧКЛ» – к какому-нибудь охотничьему клубу, от сбитого наконечника – к деревенскому врачу, от Чаринг-Кросса – к переезду из города в деревню, и этим ограничивается. У Холмса же проходит несколько больше времени между наблюдениями и выводами. Вспомним: сначала он слушает Ватсона, затем изучает палку, снова беседует с Ватсоном и наконец, когда начинает перечислять собственные выводы, делает это далеко не сразу. Скорее, он задает себе вопросы, предполагающие ряд ответов, и лишь потом останавливается на одной из возможных версий. Он рассматривает различные комбинации: может ли доктор Мортимер быть врачом с солидной лондонской практикой? Штатным консультантом? Куратором, живущим при лечебнице? Практикантом? А потом он выбирает ту из них, которая наиболее вероятна в свете всех прочих наблюдений. Он не делает выводы, а скорее, размышляет и перебирает варианты. Он задается вопросами и взвешивает ответы. И лишь после этого начинает формулировать умозаключения.

4. Делайте выводы – но лишь из собственных наблюдений и ни из чего больше

От палки к «преуспевающему медику средних лет, к тому же всеми уважаемому», «сельскому врачу, которому приходится делать большие концы пешком» и который «оказывал медицинскую помощь» местному охотничьему клубу, за что и получил в подарок вышеупомянутую палку, – маршрут Ватсона. И от той же палки к «бывшему консультанту или куратору» при Чаринг-Кросской лечебнице, «симпатичному человеку лет тридцати, нечестолюбивому, рассеянному и нежно любящему свою собаку», – нет, кокер-спаниеля, – и получившему палку по случаю отъезда из Чаринг-Кросса в провинцию, – курс, выбранный Холмсом. Одна и та же отправная точка и совершенно разные умозаключения (с единственной точкой пересечения: деревенский врач, который много ходит пешком). Как эти два человека пришли к различным результатам, имея дело с одной и той же задачей?

Ватсон сделал два правильных вывода: палка принадлежит деревенскому врачу, и этот врач ходит пешком, навещая пациентов. Но почему же он немолод и солиден? Откуда взялся этот образ добросовестного и преданного делу семейного врача? Отнюдь не из наблюдений. Это плод воображения Ватсона, его непосредственной реакции на палку – точь-в-точь такую, с какими «ходили почтенные домашние врачи».

Сама по себе палка лишена подобных свойств, она разве что «солидна». Это просто предмет, имеющий определенные признаки. Но для Ватсона она сразу обретает историю. Она воскрешает воспоминания, не имеющие отношения к конкретному делу и представляющие собой разрозненные предметы «чердачной» обстановки, приведенные в движение неким ассоциативным процессом мышления, о котором сам Ватсон не подозревает. То же самое относится к местному охотничьему клубу. Ватсон так сосредоточивается на выдуманном им почтенном и солидном деревенском медике, что ему представляется вполне логичным получение палки в подарок от членов охотничьего клуба, которым, вероятно, оказывал некую врачебную помощь доктор Мортимер. По сути дела, у Ватсона нет обоснованных, логических шагов, приводящих к этим выводам. Их порождает избирательность фокуса и образ врача в его воображении. Как почтенный и пожилой семейный человек, доктор Мортимер наверняка состоит в местном охотничьем клубе, где всегда готов оказать помощь. Хирургическую? Разумеется. Образованный человек, занимающий такое положение, просто обязан быть хирургом.

От внимания Ватсона полностью ускользают буквы «Ч. К. Х. О.» после фамилии Мортимера (позднее сам Мортимер указывает на это, поправляя Холмса, назвавшего его доктором: «Что вы, что вы! У меня нет докторской степени, я всего лишь скромный член Королевского хирургического общества») – дополнение, опровергающее статус Мортимера, порожденный гиперактивным мозгом Ватсона. И, как мы уже упоминали, Ватсон никак не отмечает тот факт, что палку забыли в гостиной, а визитной карточки не оставили. Память Ватсона в этом примере так же бездумно избирательна, как его внимание, – ведь он увидел буквы «Ч. К. Х. О.», едва в первый раз взглянул на палку, однако эту аббревиатуру полностью заслонили подробности, которые разум подкинул по своему почину, руководствуясь видом самой палки. Ватсон с самого начала знает, что палку забыл ее хозяин накануне вечером, но не считает этот факт важным или даже просто достойным упоминания.

Версия Холмса возникает в результате совершенно иного мыслительного процесса, полностью осознанного и осознающего полученную информацию, стремящегося охватить все свидетельства, а не только избранные, использовать наблюдения в целом, а не сосредоточиваться на отдельных компонентах, окрашенных более ярко по сравнению с остальным.

Прежде всего, возраст посетителя. «Отметьте, – говорит Холмс Ватсону, убедив его, что наиболее вероятное значение аббревиатуры ЧКЛ – “Чаринг-Кросская лечебница”, а не какой-то охотничий клуб (ведь речь идет о враче; разве не логично предположить, что он получил подарок от больницы, а не от охотников? Какая из двух расшифровок предпочтительнее с учетом объективной информации, а не ее субъективной версии?), – что он не мог состоять в штате консультантов лечебницы, ибо это позволено только врачу с солидной лондонской практикой, а такой врач вряд ли уехал бы из города». (Мы уже знаем, что на этот переезд в деревню, выводы о котором сделаны на основании палки, Ватсон старательно указывал.) Логично. Человек, преуспевающий настолько, чтобы стать штатным врачом, едва ли снялся бы с места и уехал, разве что ввиду непреодолимых обстоятельств. Но палка о подобных обстоятельствах не говорит, следовательно, из данных свидетельств делать такого вывода нельзя (чтобы не впасть в ошибку, которую совершает Ватсон, создавая свою версию истории врача, порожденную его разумом, а не основанную на объективных наблюдениях).

Так кто же он, Мортимер? Холмс рассуждает так: «Если он работал там, не будучи штатным консультантом, значит, ему отводилась скромная роль куратора, живущего при лечебнице, то есть немногим большая, чем роль практиканта. И он ушел оттуда пять лет назад – смотрите дату на палке». И вот ватсоновский медик средних лет становится «человеком лет тридцати». Отметим также, что если Холмс уверен насчет возраста посетителя – ведь он перебрал все варианты прежних должностей Мортимера, пока не осталась единственная версия, косвенно указывающая на возраст (вспомним: «оставшиеся несколько объяснений подвергаются проверке одно за другим, пока то или другое не получит значительное подкрепление»), – он все же не заходит так далеко, как Ватсон, утверждая, что человек, о котором идет речь, может быть только хирургом. С таким же успехом его можно назвать терапевтом. Доказательств нет, ничто не указывает ни в ту, ни в другую сторону, а Холмс делает выводы лишь в том случае, если к ним ведут свидетельства. Обратное было бы столь же ошибочным, сколь и чрезмерная осторожность в выводах.

Что можно сказать о характере хозяина палки? «Что же касается прилагательных, то, если не ошибаюсь, я употребил следующие: симпатичный, нечестолюбивый и рассеянный». (Нет, он не ошибся.) Каким образом он пришел к этому выводу? Оказывается, отнюдь не так же бездумно, как Ватсон, наделивший посетителя другим набором черт. «Уж это я знаю по опыту, – говорит Холмс. – Только симпатичные люди получают прощальные подарки, только самые нечестолюбивые меняют лондонскую практику на сельскую, и только рассеянные способны оставить свою палку вместо визитной карточки, прождав больше часа в вашей гостиной». Каждая черта возникает непосредственно из наблюдений (пропущенных через время и пространство воображения, пусть и всего за несколько минут), сделанных Холмсом ранее.

От объективного факта – к рассмотрению многочисленных возможностей и сужения их спектра до наиболее вероятных. Никаких посторонних деталей, никаких пробелов, заполненных не в меру ретивым воображением. Научная дедукция в ее лучшем проявлении.

И наконец, почему Холмс наделяет доктора Мортимера собакой, причем совершенно определенной? Мы уже упоминали о следах зубов, которые проглядел Ватсон. Но эти отметины, а точнее, расстояние между ними, имеют весьма специфический вид – «для терьера такие челюсти слишком широки, а для мастифа узки». Холмс вполне мог прийти к выводу о кокер-спаниеле самостоятельно, следуя той же логической цепочке, но ему помешало появление собаки вместе с хозяином. Этим и завершилась череда умозаключений. Но разве она не была ясной на всем своем протяжении? Разве не вызывала желание воскликнуть: «Это же элементарно! Как я сам не додумался?» Именно таким свойством и должна обладать настоящая дедукция.

5. Учитесь – как на своих ошибках, так и на успехах

Наблюдая за оплошностями Ватсона на данном конкретном примере, Холмс узнаёт еще больше о подводных камнях мыслительного процесса, о тех моментах, когда мысли легко могут направиться по неверному пути, а также понимает, куда ведет этот путь. После разговора с Ватсоном он защищает собственные рассуждения от власти активировавшихся стереотипов и сокрушительного воздействия неверно выбранной точки отсчета на дальнейшие рассуждения, а также от ошибки, когда вместо того, чтобы учитывать все наблюдения, человек сосредоточивается только на самых заметных, недавних или иным образом выделяющихся из общего ряда. Обо всем этом Холмс знал и ранее, но каждый новый случай служит напоминанием, подкреплением, новым проявлением в ином контексте, в итоге знаниям Холмса не грозит застой.

И если бы Ватсон проявил должное внимание, он сделал бы подобные выводы, извлек уроки из поправок Холмса, научился определять моменты, когда ему свойственно допускать ошибки, и в следующий раз мог бы действовать правильнее. Увы, он выбирает другой путь, сосредоточивается на заявлении Холмса о том, что он, Ватсон, на этот раз не так уж заблуждается: «Этот человек, безусловно, практикует не в городе, и ему приходится делать большие концы пешком». Вместо того чтобы попытаться понять, почему именно эти две детали оказались верными, а все остальные выводы – ошибочными, Ватсон восклицает: «Значит, я был прав» – и отказывается от возможности чему-нибудь научиться, предпочитая ей избирательную сосредоточенность на доступных наблюдениях.

Обучение – это замечательно, но его необходимо переводить с теоретического уровня на практический, причем регулярно, чтобы знания не начали покрываться пылью, а «чердак», дверь которого не открывали годами, не пропах затхлостью.

Всякий раз, когда у нас возникает желание не слишком усердствовать, нам стоило бы вспоминать образ заржавленной бритвы из «Долины страха»: «Позади осталась череда скучных, бессодержательных недель, и вот наконец появился подходящий объект для приложения тех редкостных способностей, которые – без применения – становятся в тягость. Ум Шерлока Холмса, подобно острой бритве, в бездействии тупел и покрывался ржавчиной». Представьте себе эту старую, затупившуюся бритву, покрытую рыжими чешуйками ржавчины, представьте грязь и упадок настолько осязаемый, что к такому предмету даже не хочется прикасаться, извлекая его из забвения, и запомните: даже когда все идет вроде бы замечательно и принимать серьезных решений не приходится, этой бритвой необходимо пользоваться. Тренировки разума, пусть даже самые незначительные, помогут ему сохранить остроту для важных дел.

Пора вести дневник

Отвлечемся ненадолго от доктора Мортимера. Одна моя близкая подруга, назовем ее Эми, долгое время страдала мигренями. Боли начинались внезапно, как гром среди ясного неба. Один раз она подумала, что умирает, другой – что подхватила ужасный норовирус, вспышка которого как раз наблюдалась в то время. Ей понадобилось несколько лет, чтобы научиться распознавать первые признаки мигрени и мчаться в ближайшую темную комнату с дозой имитрекса еще до того, как начиналась паника «я умираю» или «у меня жуткий желудочный грипп». Но со временем Эми научилась более-менее справляться с приступами. За исключением тех случаев, когда мигрень мучала ее несколько раз в неделю, а острая боль мешала работать, писать, заниматься чем-либо еще. Или если мигрень наваливалась в самый неподходящий момент, когда темная комната и лекарство были недоступны. И Эми приходилось оставаться на посту.

Целый год Эми меняла одного терапевта за другим. Во время первого приема она обычно жаловалась на мигрени. Так происходило до тех пор, пока один из врачей вместо того, чтобы сочувственно закивать и вновь прописать ей имитрекс, задал неожиданный вопрос: доводилось ли Эми вести дневник мигрени?

Эми растерялась. Вести дневник предполагалось от имени мигрени? Или попытаться описать симптомы в назидание потомкам, невзирая на боль? Нет, все оказалось гораздо проще. Врач дал ей стопку бланков с графами «Время начала/завершения», «Настораживающие признаки», «Продолжительность сна», местом для описания пищи, съеденной в тот день, и т. п. После каждого приступа мигрени Эми следовало заполнять такой бланк задним числом, стараясь припомнить подробности как можно точнее. И продолжать в том же духе, пока не наберется около дюжины описаний.

Эми позвонила мне, чтобы поделиться своими мыслями о подходе нового врача: возня с бланками казалась ей нелепостью. Ей известно, отчего у нее возникают мигрени, уверенно заявила мне Эми. Всему виной стресс и перемены погоды. Тем не менее она сказала, что попробует вести дневник, хотя бы ради смеха и вопреки своим сомнениям. Я посмеялась вместе с ней.

Я не рассказывала бы сейчас об этом случае, если бы результаты не ошеломили нас обеих. Во время первой встречи врач спросил Эми, не бывает ли у нее мигреней от кофеина. А от спиртного? Эми, хорошо знакомая с подобными вопросами, отрицательно покачала головой. Нет, никогда. Между этими явлениями нет никакой связи. А дневник мигрени рассказал совсем иную историю. Крепкий черный чай, особенно выпитый во второй половине дня, почти всегда входил в список съеденного и выпитого Эми непосредственно перед приступом. Гораздо чаще, чем бокал вина, который тоже оказывался частым виновником мигреней. Продолжительность сна, как казалось Эми, не имела никакого отношения к мигреням. Но на самом деле имела. Количество часов сна в те дни, когда Эми было трудно даже шевелиться, неизменно оказывалось намного меньше обычного. Сыр (сыр? надо же!) тоже вошел в список. В чем-то Эми оказалась права: стресс и перемены погоды всегда провоцировали приступы.

Вот только обнаружилось, что права Эми лишь частично. Подобно Ватсону, она настаивала на своей правоте, хотя степень той была ограниченна. Два выбранных Эми фактора выглядели настолько выраженными, что она не замечала никаких других. И ни разу не попыталась проследить связи, которые задним числом оказались очевидными.

Конечно, знать причину – это лишь полдела. Мигрени по-прежнему мучают Эми чаще, чем ей хотелось бы. Но, по крайней мере, теперь она может контролировать ряд провоцирующих факторов гораздо лучше, чем прежде. Первые симптомы она стала замечать раньше, особенно когда позволяла себе то, чего не следовало бы, например немного вина и сыра… да еще в дождливый день. В таких случаях ей иногда удается принять лекарство до того, как разыграется головная боль, и по крайней мере на время обхитрить ее.

Мигренями страдают не все. Но каждому приходится делать выбор и принимать решения, обдумывать проблемы и дилеммы, причем делать это ежедневно. И вот что я советую, чтобы ускорить обучение и усвоить методы, которыми так великодушно поделился с нами Холмс: необходимо вести дневник решений. Я имею в виду, не в переносном смысле, а в буквальном, физическом, – вести записи так, как делала Эми в отношении своих мигреней и провоцирующих факторов.

Когда мы делаем выбор, устраняем проблему, приходим к решению, мы можем фиксировать этот процесс в едином месте. Мы можем внести в наш дневник список наблюдений, чтобы вспомнить их, когда придет время; туда же можно включить наши мысли, заключения, цепочки рассуждений, то, что нас заинтересовало. А можно пойти еще дальше: вести записи о завершенных делах. О том, есть ли у нас какие-либо сомнения и возражения, обдумывали ли мы другие варианты (во всех случаях следует конкретно указать, какие именно). В дальнейшем мы сможем пересматривать каждую запись и дополнять ее указаниями о последствиях, которые имело наше решение. «Остался ли я доволен? Жалел ли, что не поступил иначе? Прояснилось ли сейчас то, чего я не замечал раньше?»

Для тех случаев выбора, для которых мы не записали никаких наблюдений и не составили списков, можно все равно попытаться изложить, что происходило у нас в голове в тот момент. «О чем я думал? На чем основано мое решение? Какие чувства я испытывал в тот момент? Каков был контекст (я был в состоянии стресса? Взволнован? Мне было лень? День был обычным или нет? Отличался ли он чем-нибудь, и если да, то чем?)? Затрагивало ли это решение кого-нибудь, кроме меня, и если да, то кого? Что было поставлено на карту? Какова была моя цель, изначальная мотивация? Достиг ли я цели, которую поставил перед собой? Отвлекало ли меня что-нибудь?» Другими словами, надо попытаться уловить как можно бóльшую часть нашего мыслительного процесса и его результат.

А потом, когда таких записей соберется не меньше десятка, можно начать перечитывать их. Можно просмотреть их все за один присест. Все эти мысли о никак не связанных друг с другом вопросах, от начала до конца. Есть вероятность, что мы заметим то же самое, что увидела Эми, перечитывая свои «дневники мигрени»: что мы делаем одни и те же привычные ошибки, мыслим одинаковым привычным образом, становимся жертвами одних и тех же воздействий контекста и т. п. И что мы никогда не замечаем этих привычных событий – точно так же, как Холмс не подозревает, что проявляет недостаток внимательности в ситуациях, когда возможно сознательное изменение внешности.

И действительно, записывая то, что, как нам кажется, мы знаем как свои пять пальцев, двигаясь по следам, по которым мы не считаем нужным проходить вновь, мы приобретаем привычку, невероятно полезную даже для самых выдающихся экспертов. В 2006 г. группа врачей обнародовала результаты революционного исследования: им удалось снизить количество случаев заражения крови в результате катетеризации, грозящих затратами и возможным летальным исходом. Согласно оценкам, в год таких случаев заражения насчитывалось около 80 тыс. (из них со смертельным исходом – до 28 тыс.), стоимость лечения достигала 45 тыс. долларов на одного пациента. В отделениях интенсивной терапии Мичигана количество случаев заражения удалось снизить с 2,7 на 1000 пациентов до нуля всего за три месяца. По прошествии 16 и 18 месяцев количество случаев заражения на 1000 пациентов снизилось с исходного значения 7,7 до 1,4. Как такое возможно? Неужели врачи изобрели некий чудесный метод?

На самом деле их метод был настолько простым, что многие врачи возмутились, узнав, как легко им утерли нос. Исследователи учредили список обязательных действий. В него входило всего пять простых пунктов, таких элементарных, как мытье рук и обработка кожи пациента перед введением катетера. Разумеется, в напоминаниях о таких простейших действиях никто не нуждался. И тем не менее при наличии напоминаний количество случаев инфекции резко снизилось почти до нуля. (Задумаемся о том, что это означает: до введения списка обязательных действий ряд очевидных правил не соблюдался или соблюдался нерегулярно.)

Ясно, что сколь бы выдающимся специалистом в каком-либо деле мы ни стали, мы в состоянии забыть даже простейшие детали этого дела, если действуем бездумно, независимо от степени собственной мотивированности на успех. Все, что побуждает нас к вдумчивости, будь то памятка или нечто совершенно иное, способно оказать значительное влияние на нашу способность удерживаться на высоком экспертном уровне и постоянно демонстрировать отличную результативность.

Способность человека приспосабливаться поразительна. Как уже не раз подчеркивалось, наш мозг способен создавать всё новые нейронные сети в течение длительного времени. Клетки, срабатывающие вместе, объединяются в одну сеть. А если они начинают срабатывать в разных комбинациях с достаточным количеством повторов, конфигурация сети тоже будет меняться.

Причина, по которой я делаю акцент на необходимости практики, заключается в том, что только практика позволит нам применять методику Холмса в реальной жизни, в ситуациях, гораздо более нагруженных в эмоциональном отношении, чем можно представить себе по результатам любого эксперимента, связанного с мышлением. Нам необходимы умственные тренировки, подготовка к этим эмоциональным моментам, к периодам, когда игра обстоятельств против нас особенно заметна. Легко забыть, как быстро наш разум выбирает знакомые пути, когда времени на размышление у нас нет, или в напряженных условиях другого рода. Тем не менее только нам решать, какими будут эти выбранные пути.

Труднее всего применять логику Холмса в те моменты, когда от нее зависит особенно многое. Следовательно, все, что нам остается, – практиковаться, пока мы не приобретем настолько прочную привычку, что даже в условиях самого острого стресса наше мышление останется прежним, приобретенным нами упорным трудом.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ О ШЕРЛОКЕ ХОЛМСЕ

«Вы же знакомы с моим методом. Попробуйте применить его…», «Ну-с, Ватсон, какого вы мнения о ней?» – повесть «Собака Баскервилей», гл. 1 «Мистер Шерлок Холмс».

«Если я берусь распутать загадку, я должен знать мельчайшие подробности…» – рассказ «Алое кольцо».

«Ум Шерлока Холмса, подобно острой бритве, в бездействии тупел и покрывался ржавчиной…» – повесть «Долина страха».

Глава 8 МЫ ВСЕГО ЛИШЬ ЛЮДИ

Однажды утром в мае 1920 г. Эдвард Гарднер получил письмо от друга. В письмо были вложены две небольшие фотографии. На одной группа существ, напоминающих эльфов, танцевала на берегу ручья, а девочка наблюдала за ними. На другой крылатое существо, которое Гарднер принял за гнома, сидело возле другой девочки, протягивающей к нему руку.

Гарднер был теософом, то есть верил, что знания о Боге можно приобрести посредством духовного экстаза, непосредственной интуиции или особых личных взаимоотношений с духовным миром (популярное слияние восточных идей о реинкарнации и возможности путешествий духа). Эльфы и гномы казались бесконечно далекими от какой бы то ни было реальности, с которой он сталкивался за пределами книг, но, если любой другой человек только посмеялся бы и отложил в сторону письмо вместе со снимками, Гарднер захотел разобраться в этом случае. И в ответном письме он спросил у друга, нельзя ли получить негативы этих кадров.

Когда прибыли негативы, Гарднер безотлагательно переслал их Гарольду Снеллингу, выдающемуся знатоку фотографии. Говорили, что от взгляда Снеллинга не ускользает ни одна подделка. Лето продолжалось, Гарднер ждал ответа от эксперта. Неужели эти снимки – не просто искусный фотомонтаж?

К концу июля Гарднер получил вердикт: «Эти два негатива, – писал Снеллинг, – совершенно настоящие, подлинные фотографии с однократной экспозицией, сделанные на открытом воздухе, демонстрирующие движения эльфов. На них нет ни малейших признаков студийной работы с применением картонных или бумажных моделей, темного фона, нарисованных фигурок и т. п. По моему мнению, это два настоящих неретушированных снимка».

Гарднер пришел в восторг. Но далеко не всех убедило мнение эксперта. Изображение выглядело совершенно невероятно. Разобраться в этом деле решил один из скептиков – сэр Артур Конан Дойл.

Конан Дойл действовал в высшей степени педантично. По крайней мере, в этом случае он применил методику созданного им персонажа. И запросил подтверждений у бесспорного авторитета в области фотографии, компании Kodak, тем более что снимки были сделаны фотоаппаратом именно ее производства.

Компания Kodak отказалась выносить официальный вердикт. Эксперты определили, что фотографии действительно сделаны при однократной экспозиции и не носят видимых признаков подделки, но делать на этом основании вывод о подлинности снимков – это уже чересчур. Фотографии могут быть поддельными, даже если на них нет видимых признаков подделки, ведь, так или иначе, эльфов не существует. Следовательно, снимки просто не могут быть подлинными.

Конан Дойл отверг последнее как сбой логики, типичный «порочный круг» аргументации. Однако прочие утверждения выглядели здравыми. Никаких следов подделки. Однократная экспозиция. Явно убедительное заключение, особенно если дополнить его вердиктом Снеллинга. Единственный негативный отзыв, высказанный экспертами Kodak, – в чистом виде предположение, а кому, как не создателю Холмса, знать, что предположения не следует принимать во внимание?

Оставалось получить подтверждение лишь по последнему пункту: а что же девочки, изображенные на снимках? Какие свидетельства могут предложить они – за подлинность фотографий или против нее? Увы, сэр Артур уезжал в Австралию, отменить или отложить поездку было невозможно, поэтому он просил Гарднера отправиться вместо него туда, где были сделаны снимки, – в маленькую западно-йоркширскую деревушку Коттингли – и поговорить с родственниками девочек, запечатленных на фотографиях.

В августе 1920 г. Эдвард Гарднер в первый раз встретился с Элси Райт и ее двоюродной сестрой Фрэнсис Гриффитс, шестью годами моложе Элси. Гарднеру сообщили, что снимки были сделаны три года назад, когда Элси было шестнадцать лет, а Фрэнсис десять. Родители не верили их рассказам об эльфах, живущих у ручья, и девочки решили подкрепить свои рассказы вещественным доказательством. Результатом стали фотографии.

Элси и Фрэнсис произвели на Гарднера впечатление скромных и искренних девушек. Они были благовоспитанными и порядочными провинциалками, вряд ли гнались за личной выгодой и слышать не желали о плате за фотографии. Мало того, они просили не упоминать их имен в том случае, если снимки будут опубликованы. И хотя мистер Райт, отец Элси, скептически называл эти кадры детской шалостью, Гарднер был убежден, что они подлинные: эльфы действительно существуют. Девушки не лгут. По возвращении в Лондон Гарднер отправил Конан Дойлу отчет о поездке, сообщив, что полностью удовлетворен ею. Пока что концы сходились с концами.

Но Конан Дойл все-таки решил получить и другие подтверждения. Ведь результаты научных экспериментов считаются достоверными, если их можно воспроизвести вновь. Поэтому Гарднер еще раз отправился в провинцию, на этот раз с двумя фотоаппаратами и двумя дюжинами специально помеченных фотографических пластинок, незаметно подменить которые было бы невозможно. Он оставил привезенное девушкам, попросив их еще раз запечатлеть эльфов, предпочтительно в солнечный день, при наилучшем освещении.

Разочарование его не постигло. В начале осени он получил еще три фотографии. На них были изображены эльфы. Фотопластинки оказались теми же самыми, которые привез он. Никаких свидетельств фальсификации обнаружить не удалось.

Это доказательство убедило Артура Конан Дойла. Эксперты согласились с ним (хотя, разумеется, неофициально). Воспроизведение эксперимента прошло гладко. Девушки явно ничего не скрывали и заслуживали доверия.

В декабре знаменитый создатель Шерлока Холмса опубликовал первоначальные фотографии с рассказом о процессе подтверждения их подлинности в журнале The Strand Magazine, в том же самом, где публиковались повествования о самом Холмсе. Статья была снабжена заголовком: «Сфотографированы эльфы: эпохальное событие». Два года спустя он издал книгу «Пришествие эльфов» (The Coming of the Fairies), в которой подробно рассказывалось о первоначальном расследовании, а факт существования эльфов дополнительно подтверждал ясновидящий Джеффри Ходсон. Конан Дойл принял решение и не собирался менять его.

Как мог Конан Дойл провалить тест на холмсовское мышление? Что подтолкнуло этого явно разумного человека к выводу, будто эльфы существуют, – только на основании того, что эксперт подтвердил: фотографии из Коттингли – не подделка?

Сэр Артур потратил столько сил на подтверждение подлинности снимков, что ни разу не задался очевидным вопросом: почему в попытках определить подлинность никто не пробовал установить, нет ли более простого способа сфальсифицировать сами изображения эльфов? Легко согласиться с логичным утверждением, что десятилетняя и шестнадцатилетняя девочки вряд ли могли сфабриковать фотографии, удовлетворившие экспертов, но как насчет сфабрикованных эльфов? Рассмотрите снимки на предыдущих страницах. Теперь, по прошествии времени, очевидно, что они ненастоящие. Разве эльфы выглядят живыми? Или, скорее, напоминают вырезанные из бумаги и продуманно расположенные фигурки? Почему они настолько контрастные? Почему не движутся их крылья? Почему никто не последовал за девушками, чтобы лично увидеть эльфов?

Конан Дойл мог бы копнуть глубже и должен был сделать это, когда речь зашла о девочках с фотографий. Тогда он узнал бы, что Элси – талантливая художница, вдобавок, как оказалось, работавшая в фотостудии. Кроме того, он мог бы обнаружить некую книгу, изданную в 1915 г., с иллюстрациями поразительно напоминавшими эльфов на первых снимках.

Холмс определенно не попался бы на подобную уловку. Не было ли у эльфов помощников-людей, которые помогли этим существам попасть в кадр и, так сказать, явить свое существование? – вот какой вопрос задал бы сыщик в первую очередь. Невероятное – еще не значит невозможное, однако без соответствующих веских доказательств не обойтись. Совершенно ясно, что именно их сэр Артур Конан Дойл раздобыть не смог. Почему? Как мы вскоре убедимся, когда нам по-настоящему хочется поверить во что-либо, то мы становимся гораздо менее скептичными и дотошными и принимаем доказательства далеко не столь придирчиво, чем когда те подтверждают явление, верить в которое нам не хочется. Другими словами, в подобных случаях мы не обременяем себя особо тщательной проверкой. Для Конан Дойла существование эльфов стало как раз таким случаем.

Принимая решение, мы делаем это в рамках контекста знаний, доступных нам в настоящий момент, а не глядя из будущего. В названном контексте бывает непросто найти баланс между требуемой непредубежденностью и тем, что считается объективным критерием в контексте данного времени. Нас тоже можно обманом убедить в том, что эльфы (или еще что-нибудь) действительно существуют. Достаточно лишь верно выбранного окружения и мотивации. Задумайтесь об этом, прежде чем осуждать Конан Дойла за глупость (надеюсь, к концу главы вы будете меньше склонны к осуждению).

Мы – заложники наших знаний и мотивации

Закройте глаза и представьте себе тигра. Он лежит на зеленой траве, купаясь в лучах солнца. Вылизывает лапы. Лениво зевает, перекатывается на спину. Неподалеку слышится шорох. Возможно, это ветер, но тигр настораживается. Мгновение – и он уже стоит на всех четырех лапах, выгнув спину плавной дугой, вжав голову в плечи.

Вы видите его? Как он выглядит? Какого цвета шерсть? Есть ли на ней полосы? Какого они цвета? А глаза? А морда (есть ли у тигра усы)? Какова текстура шерсти? Вы видите клыки, когда тигр открывает пасть?

Если вы похожи на большинство людей, ваш тигр оранжевого цвета, с темными или черными полосами на морде и боках. Возможно, вы не забыли добавить характерные белые пятна на голове и животе, кончиках лап и горле. Или же не сделали этого, и тигр у вас получился почти одноцветный. Возможно, у вашего тигра черные глаза. Или синие. В равной степени вероятно и то и другое. Может, вы видите, как он обнажает клыки. Или не видите их.

Но одна деталь неизменна почти для всех: преобладающий цвет вашего тигра – какой-нибудь из оттенков темно-оранжевого или рыжего цвета, нечто среднее между цветом огня и патоки. Вряд ли это редкий белый тигр-альбинос, белый цвет шерсти которого обусловлен двойным рецессивным геном, который встречается так редко, что эксперты оценивают его появление в естественных условиях следующим образом: в дикой природе белым рождается примерно один из десяти тысяч тигров. (На самом деле они вовсе не альбиносы. Это состояние называется лейкизм и является результатом снижения уровня всех кожных пигментов, а не только меланина.) Вряд ли это будет и черный тигр, так называемый меланист. Эта разновидность окраски – без полос, без цветовых переходов, шерсть глубокого и ровного черного цвета – объясняется мутацией гена, отвечающего за агути-фактор (многоцветную зональную окраску каждой шерстинки). И то и другое встречается редко. Ни один из этих двух окрасов не всплывает в голове, когда требуется представить себе типичного тигра. Тем не менее все три животных – представители одного и того же вида, Panthera tigris.

А теперь снова закройте глаза и вообразите другое животное – осьминога-имитатора, который водится на океанском дне вблизи некоторых рифов. Вода серовато-голубая, неподалеку проплывает стайка рыб.

Вы озадачены? Вот подсказка. Длина этого осьминога – примерно 60 см, на теле есть коричневые и белые пятна и полосы – за исключением случаев, когда их там нет. Видите ли, имитатор умеет маскироваться более чем под 15 различных обитателей моря. Его можно принять за медузу из рассказа «Львиная грива», поразившую столько жертв чуть ли не на глазах растерявшегося Холмса. Он может стать похожим на полосатую морскую змею, на плоскую, как лист, камбалу или приобрести сходство с нахохлившимся индюком на человеческих ногах. Может менять цвет, размер, форму в любой момент. Иначе говоря, представить себе такое существо почти невозможно. Оно сочетает в себе множество животных, так что в любой отдельно взятый момент нельзя вычленить какое-то одно.

А теперь я скажу вам еще кое-что. Одного из животных, упомянутых в предыдущих абзацах, в действительности не существует. Возможно, когда-то оно и обитало на Земле, но теперь сохранилось лишь в легендах. О каком из них вы подумали? О рыжем тигре? О белом? О черном? Об осьминоге-имитаторе?

Правильный ответ – черный тигр. Хотя с генетической точки зрения его существование выглядит правдоподобно и то, что нам известно о генетическом наследовании тигра и его геноме, подтверждает такую теоретическую возможность, настоящего тигра-меланиста никто и никогда не видел. Да, говорят, будто такого тигра видели, – но это лишь голословные утверждения. Попадались также экземпляры-псевдомеланисты, полосы у которых были такими широкими и близко расположенными, что почти сливались, создавая впечатление меланизма. Существовали темно-коричневые тигры с черными полосами. Некоторые черные тигры оказывались в конце концов черными леопардами – такая путаница встречается особенно часто. Но настоящего черного тигра никто не видел. Не зафиксировано ни одного подтвержденного и проверенного случая. Ни единого.

Тем не менее вы, вероятно, без труда поверили в его существование. На протяжении веков людям явно хотелось, чтобы черный тигр существовал. Черные звери фигурируют в одной вьетнамской легенде, за их поимку не раз назначались награды, одного даже преподнес в дар Наполеону король Явы (увы, подарок оказался опять-таки леопардом). Существование такого животного представляется логичным. Оно имеет определенное сходство с животными, о реальности которых нам известно. И потом, почему бы и нет?

С другой стороны, осьминог-имитатор до сравнительно недавнего времени оставался персонажем легенд. Он был обнаружен лишь в 1998 г. группой рыбаков у побережья Индонезии. Сообщение об этом событии выглядело так неправдоподобно и странно, что понадобилось отснять часы видеоматериалов, чтобы убедить скептически настроенных ученых, что такое существо действительно есть. Мимикрия – довольно распространенное явление в царстве животных, однако никогда прежде не был найден вид, способный принимать столь многочисленные обличия, и никакие осьминоги прежде не пытались изображать других животных.

Дело в том, что выглядящий научным контекст способен с легкостью ввести в заблуждение, заставить поверить в реальность того, чего на самом деле не существует. Чем больше нам предложено цифр и подробностей, чем чаще мы читаем замысловатые научные термины («меланист» вместо «полностью черного животного», «агути-фактор» вместо «пестрой окраски шерсти», а также такие слова, как «мутация», «полиморфизм», «гены»), нагроможденные один на другой, – тем больше вероятность, что мы поверим в реальность того, что этими словами описывается. И наоборот, слишком легко поверить в неправдоподобность, нереальность и неубедительность явления, которого мы никогда не видели и даже не подозревали о его существовании.

...