Клуб шальных бабок

Ольга положила в лоток принтера стопку бумаги, нажала на кнопку и подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу. Принтер сыто заурчал, заглатывая лист за листом чистую бумагу и выплевывая аккуратные листы отчета.

Вдруг дверь комнаты отворилась.

Ольга повернулась на этот негромкий звук.

– А, это вы? – проговорила она, увидев, кто пришел, при этом в глазах у нее мелькнула злая радость. – Сейчас, подождите несколько минут, и принтер освободится. Или вам нужен ксерокс?

Ольга потому была так любезна, что хотела выяснить приватно кое-что у этого человека. Тут как раз такой случай, никто не помешает, и деться некуда.

Ей ничего не ответили, и в следующую секунду глаза Ольги удивленно округлились:

– Что это вы? Что…

Она не договорила. Удивление в ее глазах сменилось растерянностью, недоверием и, наконец, откровенным ужасом.

А затем ее глаза утратили всякое выражение, кроме бесконечного изумления открывшейся перед ней истиной.

В отличие от Ольги Ястребовой Татьяна Кнопкина четвертую комнату не любила. Причем практически по той же самой причине.

Когда она входила в множительную комнату, чтобы навести там порядок, и заставала сцену, не предназначенную для чужих глаз, воспитанная Татьяна чрезвычайно расстраивалась. Она испытывала ужасную неловкость, которая переходила в нервный стресс и заканчивалась затяжной бессонницей.

Поэтому, прежде чем войти туда, она непременно стучала в дверь, да еще несколько раз громко кашляла.

Так и на этот раз, прежде чем открыть дверь, Татьяна откашлялась, постучала и только после этого толкнула дверную ручку.

На первый взгляд в четвертой комнате никого не было.

Только лазерный принтер горел желтым глазом, и на столе перед ним громоздилась неровная стопка отпечатанных листов.

– Никогда не уберут за собой и принтер не выключат! – проворчала Татьяна, чья врожденная аккуратность вступала в конфликт с любым беспорядком.

Принтер немного подумал и выплюнул еще один лист, на этот раз последний.

Татьяна подошла к столу с принтером, протянула руку, чтобы нажать кнопку…

И тут она увидела торчащие из-под стола ноги в черных брюках.

В первое мгновение у нее потемнело в глазах. Татьяна просто очень испугалась и бросилась к двери. Она хотела поскорее улепетнуть из злополучной четвертой комнаты, но на пороге затормозила, остановленная врожденной порядочностью.

А вдруг, подумала она, человеку стало плохо, а я, вместо того чтобы оказать ему (точнее, ей – брюки-то женские!) первую помощь, позорно убегаю…

Татьяна вернулась, опустилась на колени и заглянула под стол.

– Что с вами? – проговорила она при этом охрипшим от волнения голосом.

Женщина под столом не ответила.

Татьяна пригляделась к ней и поняла, что ответить она и не могла по самой уважительной из всех причин, как говорил начальник отдела кадров Татьяниного НИИ, «по причине личной смерти».

На горло женщины была накинута петля, сделанная из электрического кабеля в белой пластиковой оплетке.

Женщина была жестоко задушена. Ее глаза страшно выпучены, рот открыт, лицо приобрело отвратительный багрово-синий цвет.

Увидев это ужасное лицо, Татьяна собралась дико заорать.

Но это не получилось из-за неудобного положения: попробуйте заорать, забравшись под стол и скорчившись там в три погибели. Вместо крика у вас получится в лучшем случае сдавленный хрип.

Точно так же случилось и с Татьяной. Хрипло вскрикнув, она попыталась выбраться из-под стола, но вместо этого только больно ударилась затылком об столешницу.

Боль от удара немного отрезвила ее.

Татьяна пригляделась к убитой.

В первый момент она ее не узнала из-за страшного, распухшего и посиневшего лица. Только теперь, внимательно приглядевшись к одежде и прическе, она поняла, что на полу перед ней лежит мертвая Ольга Ястребова.

Тут, к своему стыду, Татьяна почувствовала постыдную, мелкую, недостойную радость.

Ведь Ольга так часто издевалась над ней, так часто говорила ей маленькие и большие гадости, пользуясь тем, что Татьяна не могла и не умела ответить ей тем же.

Татьяна прекрасно понимала свое незавидное положение уборщицы, никогда не лезла к сотрудникам с пустыми разговорами, не ворчала, что приходится много убирать – работа есть работа. Сотрудники относились к ней неплохо, к празднику никогда не забывали дарить мелкие подарки, характер у нее был ровный, она умудрялась ладить даже с главбухом Ниной Семеновной. Впрочем, та, как уже говорилось, пока дело не касалось ее обожаемого сыночка Антосика, была дамой, приятной во всех отношениях.

Только Ольга Ястребова норовила при встрече сказать какую-нибудь гадость, указать на плохое качество уборки, что было несомненным враньем, поскольку Татьяна вылизывала офис, как собственную квартиру. Надзор за уборщицей вовсе не входил в обязанности Ястребовой, однако ей всегда и до всего было дело.

И вот теперь Татьяна глядела на синее лицо и понимала, что Ольга умерла в страшных мучениях, но в душе ее не было сострадания.

Она все пятилась и пятилась к двери, не в силах отвести глаз от распухшего лица убитой Ольги. И вдруг дверь отворилась и стукнула ее по спине. В коридоре стояли Леночка из отдела продаж и этот парень, что заикается… кажется Шурик.

– Вы уже убрали? – вежливо спросила Леночка. – Мне нужно кое-что размножить…

И покраснела, оглянувшись на Шурика.

– Не ходите туда! – непослушными губами выговорила Татьяна, и тут в глазах у нее потемнело, и пол комнаты вдруг стал стремительно приближаться. В последнюю минуту Шурик успел подхватить ее неожиданно сильной рукой. Леночка уже неслась по коридору, призывая помощь.

Надежда Николаевна спала плохо, снились ей заросли фикусов и монстер. Будто бежит она по тропическому лесу, а сзади буквально наступают на пятки грозные дикари с разрисованными краской физиономиями. Вдруг Надежда проваливается в глубокую яму, а дикари пляшут наверху и с радостными криками засыпают ее белым порошком, который отчего-то пахнет ванилью. Порошок добирается все выше и выше, вот уже Надежда погрузилась по шею, вот забиваются ноздри… Надежда чихнула и проснулась.

На груди ее лежал кот Бейсик и старательно обметал лицо хозяйки пушистым хвостом. В носу было щекотно. Надежда еще раз чихнула, да так громко, что кот недовольно соскочил с кровати и перешел на кресло. Там он долго топтался и умывался, пока Надежда приходила в себя от тяжелого сна.

Из кухни доносился звон посуды, а в комнате отчего-то зверски пахло ванилью и перцем. Надежда встала, накинула халат и открыла форточку. Кот недовольно мявкнул: зимой он не любил сквозняков.

– Надя, – в спальню заглянул муж, – не разговаривай с Бейсиком, он наказан!

– Да ну? – удивилась Надежда. – Что же он сделал? Взорвал Смольный или продал врагам чертежи нового ракетного крейсера? Я твердо знаю, что наказать кота ты можешь только за такие преступления.

– Мне не до шуток! – буркнул Сан Саныч, и Надежда заторопилась на кухню.

Кухня по запахам могла спокойно состязаться с базаром небольшого восточного города. Пахло перцем, карри, корицей, ванилью и еще какой-то травкой непонятного названия, которую Надежде привезла приятельница, отдыхавшая в Индии.

Выяснилось, что мерзкий котяра, у которого по ночам бессонница и зуд во всех четырех лапах, умудрился своротить специальную полочку, на которой у Надежды были любовно выставлены красивые баночки со специями. Банки раскатились по полу, так мало этого – рыжий разбойник принялся упорно катать их лапой, в результате чего закрытыми остались только банки с гвоздикой и шафраном, содержимое остальных рассыпалось и перемешалось. Сан Саныч, встав пораньше, понял, что гнев Надежды будет страшен, и поскорее замел все в мусорное ведро. Но запах остался. Сам котяра умудрился вываляться в специях и перенес запах во все помещения большой квартиры.

– Боже мой! – Надежда трагически подняла руки к потолку. – За что мне все это?

– Надя, ты только не перегни палку, я его уже наказал! – Сан Саныч, как всегда, был на страже интересов своего обожаемого кота.

– И как ты его наказал? – с непередаваемым ехидством спросила Надежда.

– Я просто накормил его кошачьим кормом, но лишил всяческих деликатесов. Ничего вкусного: ни ветчины, ни сладкого сырочка, ни копченой рыбки…

– Угу, – Надежда устало махнула рукой, – я так примерно и думала.

– Надя, если ты будешь его бить, мы серьезно поссоримся! – занервничал муж, видя по глазам Надежды, что она не намерена ничего прощать.

– Да я убью его! – заорала Надежда, врываясь в спальню, – как тайфун врывается на острова Тихого океана.

Кот умывался в кресле и взглянул на Надежду из-под лапы с такой голубиной кротостью, что ее ярость перешла уже всякие границы. Но пока она искала, чем бы бросить в это чудовище, Бейсик сгруппировался и одним изящным прыжком взвился на шкаф.

Кот был немолодой, толстый и довольно ленивый. Уже много лет с кресла он прыгал только на стол или на кровать, а на кресло предпочитал забираться не спеша, подтягивая лапы по одной. Очевидно, сейчас он так испугался гнева Надежды, что позабыл о своем возрасте и солидной комплекции.

– Какой молодец! – Сан Саныч проследил за полетом кота и в восхищении прижал руки к сердцу.

– Что б он провалился! – в сердцах пожелала Надежда.

Муж взглянул на часы, охнул и заторопился на работу, а Надежда, проигнорировав молчаливые призывы кота, чтобы его сняли со шкафа, выпила кофе и надолго задумалась.

Откровенно говоря, вся эта история с трупом неизвестной блондинки начала ей надоедать. Крутишься-крутишься как белка в колесе, расспрашиваешь, разнюхиваешь, разведываешь, а воз, как утверждал незабвенный дедушка Крылов, и ныне там! Толком ничего нужного Надежда не узнала. В ресторане блондинку видели уже только убитую. Вопрос о том, кто ее привез на корпоратив, по-прежнему остается открытым. Ну, методом исключения Надежда выяснила, что причастным к этой истории может быть только Сергей Сергеевич Румянцев, но доказательств-то у нее никаких нет! Ведь Сергей Сергеевич – это не тот человек, к которому можно подойти среди бела дня и задать прямой вопрос, зачем он убил сопровождавшую его блондинку.

Надежда прислушалась к себе и поняла, что ни за что не бросит эту историю, теперь это для нее вопрос чести.

Пока что у нее была только одна ниточка – отель «Кроншлот». Вполне естественно было бы предположить, что, раз карточка от номера лежала в кармане шубы убитой блондинки, стало быть, она в том отеле и проживала.

Снова проснулся в душе внутренний голос и начал прорабатывать Надежду посильнее, чем на профсоюзном собрании. Теперь в расследовании наступила совершенно иная фаза.

Если раньше можно было действовать вроде бы случайно – ну, зашла к мужу на работу, встретила старую приятельницу, забежала в ресторан пообедать и так далее, то теперь, собираясь в отель, Надежда должна была подготовиться, чтобы выдать себя за кого-то другого, а это уже чревато неприятностями.

Внутренний голос пытался выяснить, за каким чертом Надежде все это нужно. Ну, ей эта блондинка даже незнакома! И что сказал бы Надеждин муж Сан Саныч…

Упомянув мужа, внутренний голос сделал большую ошибку: Надежда тут же вспомнила об утреннем хулиганстве кота и о возмутительном поведении мужа, который, мало того что сам наглого котяру не наказал, так еще и ей, Надежде, угрожал крупной ссорой, если хоть один рыжий волос упадет с головы этого чудовища! Кот ему дороже жены, Надежда давно это знала!

Таким образом, убедив себя, что руки у нее развязаны и совесть абсолютно чиста, Надежда Николаевна оделась поскромнее и отправилась на дело, оставив без внимания отчаянное мяуканье кота на шкафу.

«Снимите меня! – взывал кот. – Я больше не буду ничего сбрасывать со стола и рвать обои! И разматывать туалетную бумагу тоже не буду! Я даже не стану больше точить когти о мягкую обивку на диване и креслах! И отдам тюбик новой губной помады, и металлическую солонку, и чехол от мобильного телефона, и меховой помпон от домашнего тапочка и многое другое…»

– Ничего-ничего, – ответила Надежда, – посидишь на шкафу и подумаешь о своем поведении. А уж если очень приспичит, то сам слезешь. Сумел нахулиганить – сумей отвечать за свои поступки!

Проведя таким образом воспитательную работу, Надежда захлопнула дверь и удалилась, громко топая. Но через минуту прокралась обратно и приложила ухо к двери. Как она и ожидала, мяуканье прекратилось. Кот успокоился и, надо думать, готовился к отходу ко сну, хоть на шкафу было неудобно и жестко. Ничего, перебьется!

Отель «Кроншлот» располагался в очаровательном старинном особняке неподалеку от Никольского собора и Театральной площади, в том районе, где Фонтанка, Екатерининский и Крюков каналы с перекинутыми через них живописными мостиками делают наш город особенно похожим на тихий уголок Венеции.

В этом отеле селились обеспеченные люди из разных стран нашей огромной планеты и разных городов России, приехавшие в Санкт-Петербург по важным делам, которые они не хотят афишировать, вследствие чего не желают проживать в крупных многолюдных гостиницах вроде «Невского Паласа» или «Астории».

Или те, кто просто любит тишину и готов платить за нее довольно большие деньги.

Надежда Николаевна подошла к резной двери, нажала на бронзовую ручку в форме грифона. Как ни странно, дверь легко открылась, и она оказалась в просторном холле, освещенном приглушенным светом нескольких бронзовых канделябров. В глубине холла виднелся мраморный камин, в котором тлела пара поленьев. Чуть в стороне от камина, возле низкого кожаного дивана, стояла бронзовая скульптура какого-то античного божества.

За стойкой красного дерева стоял портье, весьма респектабельный мужчина средних лет в черном пиджаке. Он встретил Надежду проницательным взглядом настоящего профессионала и проговорил, не повышая голоса:

– Извините, но мне кажется, вы ошиблись адресом.

– Почему это я ошиблась? – Надежда придала своему голосу обиженную и утомленную интонацию и подошла к стойке. – Я пятый год на доставке работаю и ни разу адрес не перепутала! Это ведь отель «Кроншлот», Скобяной переулок, дом шесть?

– Допустим, – признался портье. – А вы по какому вопросу?

– По вопросу доставки срочной корреспонденции! – отчеканила Надежда, доставая из сумки заготовленный конверт. – Для женщины из восьмого номера.

Она облокотилась на стойку и выжидающе уставилась на портье.

За свой внешний вид Надежда могла быть спокойна. Вместо норковой шубки на ней была длинная стеганая куртка с капюшоном немаркого серого цвета. Куртка была относительно новая и очень теплая, Надежда ездила в ней зимой за город. Под курткой просматривался рябенький скромненький свитерок, а довершали прикид удобные ботинки на толстой подошве. Вместительную сумку с длинным ремнем Надежда носила не как все, на плече, а наискосок, как офицерский планшет.

Видя перед собой Надежду, портье никак не мог усомниться в том, что она курьер.

Он чуть нахмурился, раскрыл книгу регистрации и пробежал глазами по последней странице.

Надежда вытянула шею и впилась в страницу взглядом. Она успела прочитать против цифры восемь: Миленко Анна Юрьевна…

В ту же секунду портье захлопнул книгу и поднял на нее глаза:

– Ее нет. Оставьте мне ваше письмо.

– Это не мое письмо, – проворчала Надежда, пряча конверт за спину, – это срочная корреспонденция, которую я должна передать в собственные руки получателя.

– Ничем не могу помочь. – Портье пожал плечами. – Я же вам сказал: ее нет. Или оставьте письмо, или попрошу вас покинуть отель.

На этот раз сквозь его профессиональное спокойствие прорвалось едва заметное раздражение.

– Ой, ну надо же! – Надежда Николаевна пригорюнилась. – Так далеко добиралась и не застала ее!

– Ничем не могу помочь! – повторил портье и недвусмысленно взглянул на дверь.

– Ой, что-то у меня сердце прихватило! – пожаловалась Надежда и тяжело задышала. – Ой, можно мне водички!..

Портье хотел ей что-то ответить, возможно, даже собирался вульгарно выставить ее за дверь, но в это время эта самая дверь распахнулась, и в холл вошла крупная пожилая дама в длинном распахнутом пальто и бесформенной шляпе, напоминающей то ли воронье гнездо после урагана, то ли корзину для грибов, по которой проехал грузовик.

Портье засиял навстречу вошедшей и воскликнул с необычайной приветливостью: