Носферату

— На всю жизнь…

— И ты приведешь свою Анхен в пасть льва, человек с лицом Жана Кокто и душой Мефистофеля? Ты хочешь познакомить ее со мной и… с Гретой?! Всё к ее ногам, даже дружбу?! — Моя старушка Маха была так удивлена, что забыла придать голосу нейтральную ироничную окраску. Вопрос вышел каким-то до неприличия интимным. И я очередной раз подумал, что все-таки как был, так и остался слепоглухонемым дураком, который за почти двадцать лет так и не увидел за ее циничной бравадой надежду на то, что я никогда не встречу женщину лучше моей соседки по парте Машки Ивановой. Я встретил. И отступать было поздно и глупо. Доктор сказал «в морг», значит, в морг.

— Я хотел бы, чтобы три самых дорогих для меня на этой планете человека встретились и стали друзьями.

— Н-да, — протянула Машка, словно задумавшись.

Но через секунду она уже была самой собой, железной Марь.

— Ладно, вскрытие завтра в восемь. Тело с тебя. С Гретой я договорюсь.

— Маш, — начал я сердито, но Марь пробормотала: «Извини, Ферро, корпоративная линия, первая ступень. Работа прежде всего. Перезвоню» — и отключилась.

Мне почему-то показалось, соврала.

Я почувствовал непреодолимое желание позвонить Анне. Но передумал, решив, что не стоит отвлекать ее в столь важный момент, сунул ком в карман и отправился в ближайшую забегаловку, чтобы заткнуть фастфудом ворчащую пасть желудка.

Взялся за ручку двери волшебного местного салунообразного погребка, но в то же самое мгновение отпрыгнул в сторону, отдернув руку. Чутье снова не подвело меня, и из дверей вылетела высокая блондинка с блеклыми синими глазами и молниеносным жестом остановила такси. Она двигалась быстро, но на удивление спокойно. Именно это удивление и заставило меня засмотреться вслед удаляющейся машине, поэтому вывернувший из-за угла высокий, квадратный от спортивного прилежания парень едва не сбил меня с ног. Но я всегда гордился тем, что крепко стою на своих двоих. Естественно, готов, для пользы дела и с уверенностью в результате, изредка красиво поваляться в пыли у ног хорошенькой женщины. Однако это не означает, что я опущусь на колени при столкновении с препятствием, даже если это препятствие в категории от 90 до 120 мышцекилограмм.

Парень посмотрел на меня с игривостью двухгодовалого бычка, нашедшего пустое жестяное ведро. Я мысленно представил, как меня с грохотом катают по забетонированной площадке перед салуном, и попытался сконцентрировать в область кулаков сакральное знание смертоносной борьбы баритсу, столь великолепно воспетой Артуром Конаном Дойлом. Борьбы, которой, в общем-то, как бы и нет, но если очень разозлиться, испугаться и поднапрячься, то вполне может появиться.

Однако мне не суждено было стать родоначальником грианской школы баритсу. Парень уже по-боксерски тряхнул бритой головой, но из-за того же угла появились трое его спутников, один из которых успел схватить задиру за плечо.

— Пань, было ж говорено, не драться, — наставительно проговорил он по-французски с отчетливым малоросским выговором.

— На людей бросается, — с кокетливой небрежностью заявил по-русски квадратный Паня, не спуская с меня глаз. Малоросс перевел на меня взгляд, и в нем на мгновение забрезжило узнавание, а затем и радость.

— Да ты что, Паня! — возопил он, тоже переходя на русский, и мой переводчик за ухом мгновенно замолк, предоставляя мозгу отдуваться самостоятельно. — Это ж Носферату Александрович. Его шеф в консультанты звал, когда мы профессоров брали. С тебя тогда еще из получки за андроида десять процентов вычли. Ну, за то, что ты его к Штоффе послал. А он там самоликвидировался, да так рвануло, что чуть ценного ученого не угробило…

Ребята заржали, а Паня угрюмо отвел глаза и посмотрел себе под ноги. Меня подхватили и внесли в забегаловку. Из-за углового столика поднялся Санек и протянул ко мне огромные ручищи:

— Шатов! А вы какими судьбами в Чигги? А Анечка Моисеевна с вами, я надеюсь? Говорили, у вас сотрудничество полным ходом…

Санек подмигнул мне, я кивнул, а ребята быстро рассредоточились за столом и оперативно заказали по пинте. Худая, слишком изящная для такого маленького и простенького бара официантка, видимо, биологическая землянка, убрала со столика полупустую тарелку с зеленой диетической дрянью и круглый бокал и потянулась к тарелке, стоящей перед Саньком, но он жестом остановил ее и попросил повторить.

— Ферро Александрович. Не ожидал вас увидеть, чес-слово, не ожидал. Как все-таки тесен мир. Уже и Земли-то в иллюминаторе не видно, а встретились… Пес знает где, на краю вселенной, в каком-то занюханном баре…

Без формы и уставного выражения на лице Санек выглядел на тридцать с крошечным хвостиком, но почему-то мне совершенно не хотелось называть его по имени. Возможно, потому, что я был совершенно уверен — Александром он никогда не был. А Саньком нарекла его не мама, а усатый краснолицый дядя с живописным каскадом подбородков, стекающих на увешанную наградами грудь, и такими погонами, от одного вида которых у простого смертного волосы любой длины должны были вставать по стойке «смирно». Саньку могло на деле оказаться как двадцать восемь, так и пятьдесят один, но сейчас он выглядел моим ровесником, был весел, доброжелателен, окружен друзьями и в неформальной обстановке распрощался наконец со своим прапорщицким лексиконом. Через пару минут я почувствовал к нему и его ребятам некоторое расположение и даже расслабился. В конце концов, вместо того, чтобы получить по моим распрекрасным мордасам, я разжился неплохой компанией, в которой можно было без особенных проблем пропустить стаканчик-другой, а то и третий. Если уж моей возлюбленной возжаждалось разжиться умопомрачительными грианскими шмотками, а подругам необходимы сутки на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что у меня теперь есть эта самая возлюбленная, то я могу себе позволить немного отдохнуть.

— Носферату Александрович, вы, если не секрет, тут по служебным или по личным? — Санек поднял белесые брови и жизнерадостно улыбнулся.

— На заслуженном отдыхе, — в тон ему ответил я, — почиваю на лаврах нашего с вами дела.

— Ну вот и я вроде того… Вывез парней, так сказать, на картошку. Матери второй год обещаюсь внешний аквариум установить, вот и договорились, — отозвался Санек, и мне почему-то показалось, что на мгновение выражение его глаз немного не соответствовало веселому и открытому лицу. Но я всегда придерживался закона: садишься с человеком за чарку — выпивай до дна с верой, что вино не отравлено. А не веришь — не садись. Санек и его команда вели себя как друзья, а значит, следовало засунуть свою журналистскую подозрительность поглубже в бессознательное и просто наслаждаться хорошей компанией. Это был тот случай, когда проявлять излишнюю бдительность не только неприлично, но и не особенно нужно мне самому.

Поэтому я решил принять на веру, что у Санька есть мать, которой до зарезу понадобился внешний аквариум.

— Она меня постоянно пилит. Мол, ты начальник. У тебя люди в подчинении. Вот и проявил бы волю к власти, привел подчиненных матери пособить, — продолжал Санек. — Ну, я ребятам клич кинул, согласились.

— Попробуй не согласись, — весело подмигивая начальнику, загоготал Паня, — в бараний рог согнет и скажет, что так и было.

Ребята рассмеялись. Похоже, шеф дал отмашку на неформальное общение, и парни старались как могли. Санек, едва сдерживая улыбку, почесал указательным пальцем щеку и продолжил:

— У меня мать на первом материке живет. В Докраве, в семнадцатом районе. А первый материк рейсы с Земли второй месяц не пускает. Бюрократы фиговы… Приходится через Чигги лететь. У Марь Ванны всегда рейсы в Россию есть. Да только наши там тоже… Представляешь, они же все наше инкогнито блюдут, мать их. Туда нас по одним документам отправили, а обратно летим — половина бумаг на другие имена приходит. Зарапортовались. Вот, третий день торчим, ждем, когда наши расейские власти бардак разгребут и нормальные ксивы подгонят. Этим троим счастливчикам через час на космолет… — Санек указал кивком на парней, унявших возле бара боевой пыл квадратного Пани. — А нам с Паньком еще долго на солнышке лежать. Мы очень гордые птицы, пока там одна столица другую не пнет, нам никак не полететь…

Я, как полагается по этикету, сочувственно пожал плечами и покачал головой на манер гоголевской Коробочки. Откровенность представителей спецслужб всегда настораживала меня настолько, что в подобных случаях я предавался редкому и ценному для меня занятию — молчал. Санек внимательно посмотрел мне в глаза и, словно прочитав мысли, добавил:

— Вам ведь наверняка кажется странным, что я здесь с вами так разоткровенничался, да еще при ребятах?! — Вместо ответа я как можно более выразительно поднял брови. — Ну, так мы тут все свои. А свои — это те, кто хорошо знает, где помолиться, а где так постоять. Я, например, прекрасно осведомлен, что вы безошибочно отличаете информацию, которую можно доверить широким массам, от информации, какую не стоит выпускать дальше собственной черепной коробки. А вы знаете, что бывает с теми, кто этой разницы не чувствует. Так что, как говорится, «если ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь», то зачем нам друг перед другом комедию ломать. Так что, — Санек похлопал меня по плечу, — если понадобится карманная армия, то мы с Паней тут еще дня два проторчим, а то и три. Друг на друга уже смотреть противно, так что выручайте, Шатов. Вы и Анна Моисеевна — наша последняя надежда на то, чтобы сносно провести время. А я, между прочим, неплохо смешиваю коктейли. Ребята подтвердят.

Парни согласно кивнули.

И я, властью, данной мне обстоятельствами, решил: пьянству — быть!

* * *

Не могу поручиться за все остальное, но насчет коктейлей Санек не солгал. Когда глубоко за полночь Аполинария Родионовна распахнула перед нами дверь, Анна уже не пыталась поднять голову и покорно висела у меня на плече с врожденной грацией мешка картошки. Я совершенно не чувствовал себя пьяным. Единственным, что говорило об обратном, было всепоглощающее и стойкое ощущение необъятного вселенского счастья. Оно исходило не изнутри, а откуда-то сбоку, где я ключицей чувствовал биение Анниного сердца.

Старушка поцокала языком, покачала головой и глубоко разочарованно вздохнула.

— Где же это вы, други мои, так нарезались?! — сокрушенно пробормотала она, рассматривая бездвижное тело Анны, точнее, ту его симметрично украшенную квадратными карманами джинсов сторону, за которую я придерживал мою возлюбленную, чтобы она не сползала с плеча.

— Йырбодречев, ЯиранилопаАнвоноидор! — бодро сказал я, по мере произнесения слов понимая, что что-то не так.

— Эх ты! — всплеснула руками бабушка Стерн. — Это вас Александр Александрович так отделал. Не зря он говорил, что коктейли сам будет готовить! А каким показался приличным молодым человеком… Да если б я знала, что он поклонник Майна Рида, ни в жизнь бы Анну Моисеевну с вами, обормотами, не отпустила.

— Ирп меч НйамДир? Я ещбоовеннереву, отчКёнаслатичотч-дубин еморкаватсу… — попытался выговорить я, осторожно укладывая Анну на диванчик в холле, пока Полина Родионовна суетилась на кухне, заваривая для нее какие-то отвратительного запаха травы.

— Ну как же, судя по вашему виду, вы, небось, всю «Белую перчатку» перепробовали. «Черного всадника» пили? Такой симпатичный коктейльчик, кофе отдает?! Пили, сама вижу. А язык вам завязало с «Головы сарацина». И я не удивлюсь, если ваш друг окажется вам вовсе не другом, потому что честный человек «Голову сарацина» мужчине весом менее девяноста пяти килограмм, а уж тем более беззащитной, неопытной в деле употребления алкоголя девушке смешивать не станет.

Полина Родионовна присела на краешек дивана и влила Анне в рот чайную ложку отвара. Анна проглотила, закашлялась и, пробормотав «опсиабс», отвернулась к спинке, обхватив ее рукой.

— Вот видите, — укоризненно произнесла Стерн, снова поворачивая Анну к нам лицом и вливая ей в рот новую порцию варева. — Вас я хотя бы понимаю. А у нее даже палиндромная речь отключилась. Если сутки анаграммная будет сохраняться, придется врача вызывать. Позорище вы мое… Коктейли из карты «Белой перчатки» на первых трех материках вообще запрещены. «Сэр Мармадьюк» раньше, лет двадцать назад, на пятом материке был в моде как дуэльное оружие. По стакану, и три часа не пить, не есть. Кто жив остался, тот и прав. И ведь бывалые люди ласты склеивали, а он вам… В дом я больше вашего Сашу не пущу! Даже не просите! — в сердцах воскликнула она, протягивая мне стакан с остатками травяного пойла, подманила взиравшего на нас от двери Витязя, жестом приказала доставить гостью в ее комнату и снова обратилась ко мне: — Советую выпить, Носферату Александрович, хуже вам уже все равно не будет. А вот говорить по-человечески станете часа через два.

— А адуктоывёсв о хялйеткокхитэетеанз? — задал я мучивший меня вопрос.

Старушка хихикнула и лукаво посмотрела мне в глаза.

— Откуда в коктейлях разбираюсь? Да я вообще-то, мой мальчик, не родилась старой благопристойной развалиной. Были, что называется, и мы рысаками. Пивала я «Белую перчатку». И не раз. Но не с непривычки. И не до положения риз. А вы, как дети малые…

И Полина Родионовна медленно пошла наверх, шаркая пестрыми тапками.

— За мной, Панург. Ваша драгоценная уже видит седьмой сон. И можете не волноваться, вам с утра будет значительно хуже, чем ей.

Мне действительно было хуже. Настолько, что я не сразу смог понять, почему нахожусь не в своей постели, а лежу, трогательно свернувшись в позе эмбриона, на полу возле изголовья Анниной кровати.

— Ферро, объясин, то есть объясни, что ты тут делаешь? — нетерпеливо трясла меня за плечо Анна, слегка запинаясь в словах и стыдливо натягивая одеяло до самых плеч. — И почему ты одет?

— Ты хотела сказать, почему ты раздета? — поправил я, пытаясь подняться с пола настолько осторожно, чтобы моя голова не взорвалась, как наполненный водородом воздушный шарик, о который не очень удачливый дурак решил потушить сигарету.

— Нет, Ферро, — решительно сказала она, старательно заглядывая мне в глаза, — то, что ты в моей комнате, а я раздета, меня совершенно не удивляет…

— Ты хочешь выяснить, не воспользовался ли я твоей вчерашней слабостью в своих низменных целях?! — поддразнил я.

Анна тряхнула головой, и ее длинные светло-русые волосы закрыли плечи.

— Нет, Носферату, я хочу выяснить, не воспользовалась ли я сама своей вчерашней слабостью? И перестань улыбаться, мне не до шуток. Между нами что-нибудь было?

Я почувствовал, что с каждой ее возмущенной репликой силы возвращаются ко мне, головная боль отступает и я вполне готов продолжить утреннее развлечение и довести следователя из отдела преступлений в сфере искусства Анну Моисеевну Берг до белого каления.

— Анечка, — прошептал я ей на ухо, нежно касаясь губами мочки и осторожно стягивая за край одеяло, — между нами было столько всего, что так просто и не расскажешь… Так что лучше и не спрашивай, вставай с кровати, одевайся и пошли завтракать, а то что-то от вчерашних напитков во рту совершенно не фиалковое послевкусие…

— А ты попробуй, расскажи, — огрызнулась Анна, возвращая на прежние позиции изрядно сползшее одеяло, — а я подумаю, одеваться мне в твоем присутствии или переругиваться с тобой из-за двери. Ну, что же между нами было?

— Во-первых, — медленно отступая к двери, начал я, — твое одеяло, мой пиджак, брюки, рубашка…

— Гнусная вампирская пакость, — взвизгнула Анна, вскочив и одной рукой придерживая одеяло, другой подхватила подушку и швырнула в мою сторону. — Жди внизу, готовь кофе, чудовище, — услышал я уже из-за двери и медленно побрел по лестнице вниз, стараясь без особенной надобности не тревожить больную голову. Только в дверях кухни я понял, что наша гостеприимная хозяйка, с которой после вчерашнего мне было несколько страшновато встречаться, уже встала. Я услышал из-за двери ее тихое бормотание и тяжелый старческий вздох.

— Гробы, гробы… и только я, старая мухомориха, все живу… — прошептала она, не отрывая глаз от черной пучины кофейной чашки. — Заходите, Носферату Александрович, я все равно слышала ваши шаги, так что придется начинать утро в моей не слишком приятной компании. Тем более что и Анна Моисеевна уже спускается. Поверьте моему опыту, нет такого человека, который наутро после «Головы сарацина» мог бы передвигаться бесшумно. Надеюсь, вы уже способны изъясняться более-менее понятно?

— А что это вы сегодня, Полина Родионовна, с утречка о гробах? — с удовольствием вдыхая запах хорошего крепкого молотого кофе, вопросом на вопрос ответил я, подсаживаясь к столу.

— Так вот, — покачала головой старушка, пододвигая мне пустую чашку, тем самым давая свое царственное благословение на утренний кофе, — документы вам пришли, Носферату. Там, на столике в прихожей. Но вы не торопитесь смотреть. Посидите немного, выпейте кофейку…

Полина Родионовна накрыла мою руку морщинистой старческой ладонью. Я понял, что это был не только ее «гроб». И у меня имелось слишком мало вариантов, чтобы надеяться, что это ошибка.

На Гриане существовал странный, даже забавный закон: «О лице посмертного доверия». Когда-то Машка, уж не знаю, из каких побуждений, вместе с мэром Рости продвигала его на восьмом материке, и на заводах Марь было модно заполнять форму, как ее называли в народе, «о допуске к телу». Проще говоря, человек указывал список людей, которые в случае его смерти получали неограниченный доступ к информации относительно причины, времени, обстоятельств смерти, должны были быть информированы о ходе и результатах следствия, если таковое ведется. А также могли провести собственное независимое расследование, если дело не было возбуждено или результат следствия не явился для данного лица достаточно убедительным.

Похоже, на столике в прихожей лежала в куче сопроводительных документов одна из таких форм, в которой чьим-то, по всей видимости, очень знакомым почерком было вписано мое имя.

Я почему-то подумал, что это Машка. Поэтому в первую минуту заметил только, что ошибся. Что имя человека, решившего доверить мне расследование своей смерти, начиналось не с буквы М, а с какого-то другого грианского крючка. А потом подступила тошнота. И какая-то странная отрешенность. Теперь на этой планете у меня тоже был один гроб. Гретхен.

— Ферро, — осторожно позвала меня Анна, и по сочувственной интонации ее голоса я понял, что пожилая сорока Стерн уже распространила свежую новость, пожалуй, добавив, что я убит горем.

На самом деле такого крепкого на голову парня, как я, не так-то просто убить. Носферату Шатов контужен, но не побежден. Иначе какой был смысл вписывать мое труднопроизносимое имя в форму с бодрым названием «допуск к телу». Но я не хотел видеть ее тело. Не хотел видеть тело, в котором для меня больше не было ничего родного.

— Ферро, — снова произнесла Анна тревожно.

— Зови меня Аурелиано, — ответил я, стараясь ободрить ее. В конце концов, даже в том случае, если коса одной требовательной худощавой старухи просвистела совсем близко от твоего уха, есть повод для радости — ты еще способен слышать, а значит: она не за тобой.

— Ладно, Ферро, ты как? — Анна положила руку мне на плечо. Я прекрасно видел это движение, но почему-то совершенно его не почувствовал.

— Извини, у меня есть дело. — Чтобы не объясняться, я ткнул пальцем в бумаги и, пока Анна вчитывалась в убористые закорючки грианского Гражданского кодекса, выскользнул за дверь, поднялся в свою комнату и набрал по местному номер Марь.

Сперва я не узнал ее, потому что в голосе, ответившем мне, не было ни капли жизни.

— А, отступник! — глухо сказала она. — Все знаю, можешь не подбирать слова. Нет у тебя дара к некрологам. Через пару минут выходи на крылечко, мои ребята за тобой заедут. Только…

Машка осеклась, и я мгновенно догадался, о чем она хотела, но не решалась попросить.

— Я приеду один. Надо поболтать насчет кое-каких бумаг.

* * *

— Она оставила тебе «допуск»?! — вместо приветствия бросилась на меня Машка у самых дверей. Она, похоже, совершенно не спала. Под глазами виднелись сиреневые круги, волосы потускнели, а сережка в правом ухе задралась поперек мочки, открывая крошечный замочек.

— Так, значит, ты все-таки объяснишь мне, что от меня требуется.

Машка нетерпеливо зашагала по кабинету, потом, словно забыв о моем присутствии, уселась за стол и прижала к уху телефонную трубку:

— Матвей? Да, это я. Естественно. Да. Да. — Марь бросила сквозь меня быстрый взгляд. — Здесь. У меня в кабинете. Да, это очень важно для «Нако». И для меня. Дай мне отрядец. И сам приходи. Через полчаса. Ладно, сорок минут. Расскажешь, что к чему.

Видимо, Матвей пытался выиграть время и в надежде узнать подробности обрушил на Марь град наводящих вопросов, на которые она еще пару минут отвечала «да» и «нет», а я совершенно отчаялся проследить нить разговора и переключил внимание на висевший над головой Машки рисунок с корпоративным бутоном лотоса в обрамлении бледно-лиловых, резко замкнутых в траурный обод букв: «Накосивикосэ». «Знание — власть над миром» или что-то в этом роде. Вспомнить я не мог, а переводить с книжного грианского после «Белой перчатки» было делом, заведомо обреченным на провал.

Сама Машка под хороший бокал мартини называла свою империю «Накося выкуси», и сейчас при внимательном всматривании в раскрывающийся бутон лотоса на рисунке в необычном для этого цветка развороте листьев угадывалась рука, недружелюбно и вызывающе сложенная в дерзкий нигилистический кукиш.

Марь оторвалась от телефона, пробормотала «Ну, вот сейчас придут и тебе все популярно…», но, проследив за моим взглядом, замолчала и улыбнулась.

— Заметил-таки… — с удовлетворением пробормотала она, — а то все как-то не вглядываются. Лотос и лотос. Как талантливо нарисовано, а?

— Сама рисовала? — спросил я, надеясь удержать ее в лучшем расположении духа.

— Угу, — согласилась Машка. — Я это называю «Последняя песня тайной свободы». Я с тех пор ни разу кисточку в руки не взяла: цифры, цифры… Сначала работа на грианцев, потом «Нако»… Как-то не до рисования было. Ну, ничего, скоро у меня времени будет хоть завались.

Я недоуменно посмотрел на нее. Машка недвусмысленно провела рукой возле своего горла:

— У «Нако» такая пробоина по правому борту, что ложкой не выхлебаешь, кепкой не заткнешь. Ты ведь видел дядечек на входе?

Я действительно обратил внимание на необычное скопление одинаковых серых пиджаков возле служебных лифтов и стола допусков в лабораторные отсеки. Я еще всерьез подумал о том, что Марь здорово изменилась за последнее время, потому как, сколько я ее знал, Машка Иванова здорово не любила строгих бюрократских троек.

— Ненавижу этих крыс, — продолжала Марь, хлопая ящиками стола. Наконец она достала маленькую синюю пудреницу и принялась ожесточенно шлепать пуховкой по кончику носа. — Патриотка, мать. Решила связи с Землей сохранить, с Россией, мать ее, птицей-тройкой… Да и с налогами так оказалось проще. Короче, «Нако» считается производством, подконтрольным Земле.

— Но ведь жила же раньше… — тихо начал я, открывая ее гневу дорогу к выходу. Марь мгновенно вспыхнула и разразилась потоком многоязычной брани:

— Жила, Шатов, пока был жив сенатор Годфри, — Машка ткнула пальцем в одну из фотографий на столе. — Да только умер старик от инсульта в прошлом году. И знаешь, что они сделали?! Они продали Земле весь восьмой материк. Мол, нам с него и так ничего не видать, потому что три четверти Чигги занимает «Нако» и ее инфраструктура.

— И чего? Земля прижимает? — миролюбиво спросил я, но Машка обреченно хохотнула, метко и смачно плюнула в единственную цветочную плошку на подоконнике. И, исходя из совершенного несоответствия внешнего вида этой керамической миски интерьеру кабинета и по виду заключенного в ней чахлого куста с белыми кулечками цветов, я сделал вывод, что плошка поставлена совсем недавно и именно для целей утишения бури в душе начальницы. Плевок пришелся точно в цель. С длинных тычинок посыпалась на пол золотистая пыльца, но тотчас была сметена струей воздуха из кондиционера.

— Он мне говорит: «Земля прижимает». Земля едет по мне каждый день асфальтовым катком. Они хотят полный контроль над производством. Тут же деньги, Фе, много денег. Очень много. У нас лучшая в Договоре линия андроидов. И они ее хотят. И компьютеры наши чудесные хотят.

— Ну и пес бы с ними, — пробормотал я. — Без тебя ж здесь все развалится. Они это хорошо понимают.

— Хорошо, да не очень, — отозвалась Машка, пристально глядя мне в глаза. — Не надо им меня. Потому что вздорная баба, управлять люблю и умею. Потому что им надо деньги отжать — чтобы роботы роботов собирали и бабло вагонетками на Землю гнали. Они его всей Европой делят — слюна во все стороны.

Машка запустила пальцы в волосы и принялась мерить шагами кабинет.

— А у меня здесь люди, Ферро. И наука. Не станут они эволюционные скачки отслеживать, новые пути искать — лишь бы деньги капали. Они уволят людей. Сохранят по одному обходчику на сектор. А остальные? Здесь весь материк на «Нако» работает. Они просто соберутся и уедут. Не с голоду же дохнуть…

Она остановилась около окна и обхватила руками плечи.