Тайны русской империи

Как же власть императоров стала абсолютной?

Дело в том, что память о республиканских временах, откуда тянулось это делегирование власти сначала патрициям как сословию, а потом императорам, оставалась только у собственно римлян-латинян, для которых это было своего рода национальной традицией. Для огромного же большинства народов, вошедших в Римское государство вследствие его завоеваний, власть императоров воспринималась как власть самобытная и никем не делегированная, то есть абсолютная. Инородцы Рима никак не собирались поддерживать старые республиканские традиции Рима и принимали власть императоров как власть любого другого царя или владыки. И действительно, власть императоров Рима, по своей неограниченности и основанности на силе оружия, все более становилась похожа на восточные деспотии.

Та божественность, которой императоры пытались освятить свою власть, была очень аморфной в духовном смысле. Божеств, почитавшихся в Риме, было множество, и императору и его противникам могли покровительствовать разные потусторонние силы, поэтому на власть смотрели более всего как на успех, а от этого власть любого императора была всегда под большой угрозой узурпации. Прижизненное личное возведение императоров себя в ранг божества также добавляло не много нравственного влияния на разные нации, населявшие империю, привыкшие к своим национальным богам.

Оставалась одна бездуховная материальная сила, которая не могла находить в нации глубокого, а главное, длительного уважения и разумного подчинения.

Судьбоносная роль св. равноапостольного Константина Великого. Империю и императорскую власть спас от судьбы всех деспотических монархий (подобных державе Александра Македонского и разнообразным восточным деспотиям) Константин Великий, сумевший придать римской власти христианский смысл, то есть понятия делегации власти от Бога и обязанности властителя служить Божьему Промыслу.

Еще при императоре Диоклетиане (284—305) территория Римской империи была им разделена на Западную и Восточную. Восточную Диоклетиан взял себе в управление, а в Западную назначил своего друга Максимиана. Кроме того, он назначил еще двух цезарей в помощники: себе — Галерия на Балканский полуостров, а Констанция Хлора — Максимиану, в Испанию, Галлию и Британию.

После Диоклетиана в государстве началась смута, в одно время на римских территориях было шесть императоров. Константин Великий был наследником Констанция Хлора и вел борьбу с наследником Максимиана — его сыном Максенцием. Константин разбил его легионы под Римом и объединил в своих руках все западные владения Рима. В восточной части империи власть в свои руки взял зять Константина — Валерий Лициний, после упорной борьбы с которым в 324 году по Р.Х. Константин стал единовластным правителем Римской империи.

Еще во время борьбы с Максенцием императору Константину Великому было видение на небе креста с надписью «Сим победишь». С тех пор вместо серебряного орла Константин повелел на знамени своего войска изобразить христианский крест.

В своем Миланском эдикте (313 г.) он провозгласил равноправие христиан в империи, а несколько позже ввел, по сути, господствующее положение христиан в Римском государстве, в том числе и привилегию в занятии государственных должностей.

Ища поддержки у христианской церкви, император Константин заботился и о сохранении христианских истин в их непорочности. Так, им был созван Первый Вселенский Собор в Никее в 325 г. Собор осудил ересь Ария и составил Символ Веры.

Наряду с этими грандиозными духовными реформами в жизни империи Константин перенес и столицу Римской империи из Рима на Восток, основав на месте древней греческой колонии Византии город, который впоследствии стал называться Константинополем. Этот акт, но сути, явился попыткой основать Новый Рим, перенеся центр Римского государства из ветхого Рима, который безнадежно разлагался.

«При многих усовершенствованиях правительственного механизма, вводимых императорами, — писал Л.Л. Тихомиров, — при несомненном величии многих императоров, государство, видимо, чахло, потому что под ним погибало живое общество. А это отчасти, конечно, происходило и оттого, что скудные нравственные основы античного общества не могли удерживать в нем лучших людей. Они все уходили в христианство. От кесарей, Сената и республики они уходили ко Христу Распятому, живя с минуты перехода интересами, не имеющими ничего общего с интересами империи»{13}.

Итак, в Римской империи появилась христианская церковь или, сообразно римскому юридическому мышлению, Corpus Christianorum (сословие христиан).

До Константина «тысячелетнее государство и трехсотлетняя церковь стояли друг перед другом чуждые, не желавшие и не искавшие друг друга.

Константин, как государственный человек и ученик христиан, умел, однако, понять, что эти две силы не только могут соединиться, но что соединение им обеим одинаково нужно.

В этом и состоит его великая идея, показывающая в Константине одного из тех немногих исторических гениев, которые умеют открыть человечеству новую линию движения и строения…

Империя Римская уже утратила свой идеократический элемент и разлагалась именно оттого, что не могла его почерпнуть в разлагающемся античном мире. Если бы можно было почерпнуть его в новом мире христианства — это было бы спасением империи, возрождением государственности.

Таким образом, при более глубоком анализе взаимных нужд, казалось, церковь и империя могли протянуть взаимно руку… Константин и решился это сделать»{14}.

Евсевий Памфил — первый историк христианства — в своем «Похвальном слове Царю Константину» так пишет о новом христианском понимании власти: «Миром правит Второе Лицо Троицы — Слово Божие, а от него “заимствует образ верховного царствования сам друг Божий, наш Царь (Константин), и всем, что на земле подчинено его кормилу, управляет, подражая Всеблагому”« (гл. 2). «От этого всеобъемлющего разума он разумен, от этой мудрости — мудр, от причастия этому благу — благ, от общения с этою правдою — праведен, от приятия этой высочайшей силы — мужественен» (гл. 5).

Крест Византийской империи. Эпоха Византии, обнимающая собою свыше тысячелетия (395—1453), получила в западной историографии под влиянием революционно-просветительских идей XVIII века пренебрежительное наименование Средних веков — некоего регрессивного и переходного времени от Античности к Возрождению. Долгое время Византийская эпоха полагалась периодом темным в человеческой истории, и вслед за Гиббоном историю Византии считали лишь историей упадка и разрушения Римской империи, не находя в ней ничего самобытного и отличного от Первого Рима.

Знания о Византии были долгое время столь туманны, что только усилиями таких византинистов XIX — начала XX века, как Финлей, Гопф, Герцберг, Бюри, Гельцер, Гесселинг, Крумбахер, стало возможно изменить восприятие византийской истории. В это же время сложилась и отечественная школа византинистики, представленная именами А.П. Лебедева, А.Л. Спасского, Ф.А. Курганова, Ф.А. Терновского, Н.А. Скабалоновича, В.В. Болотова, И.В. Попова, И.И. Соколова, В.Г. Васильевского, Ф.И. Успенского, А.А. Васильева, Ю. А. Кулаковского и других.

Чем более развивалась византинистика, чем более она углублялась в предмет своего изучения, тем больший интерес вызывала в России империя — наследница великого Рима, ибо Византийская империя почти до самого последнего времени своего существования занимала особое, первенствующее место в культурном мире, распространяя среди варварских племен идеалы христианской жизни.

Эпоха Византии — это время тринитарных споров, выработавших правильное понимание догмата о Святой Троице, Вселенских соборов, защитивших истину православия. Это время формирования новых романо-германских и славянских государств, появления ислама. Это время бесконечных волн восточных завоевателей — начиная с гуннов IV в. и кончая турками века XV. Это время расцвета православной иконописи, храмовой архитектуры, святоотеческого богословия, государственной и военной мысли.

Знаменитый профессор Т.Н. Грановский писал: «Православные подданные православного императора сознавали себя братьями не по происхождению, а по вере. В этом сознании и в нравственной энергии, которую оно сообщало против иноверцев, заключается тайна продолжительного существования Византии при самых неблагоприятных внешних и внутренних условиях. Прибавим к этому образованность, которая служила большею частью для достижения внешних целей и была могущественнейшим рычагом в руках умного правительства, имевшего дело с полудиким врагом» (Сочинения. Т. II. С. 112).

Византийское государство и православная церковь. Идея симфонии властей. Одним из важнейших наследий Византийской империи, безусловно, является идея симфонии властей, соподчиненности и сослужения государства и церкви.

В симфоническом союзе церковь и государство помогают друг другу в лучшем исполнении своих служений в мире, а также взаимоподчиняются друг другу, оставаясь одновременно самостоятельными учреждениями. «Государству требуется помощь со стороны церкви но делам духовным, ради той нравственной силы, которою можно удержать в подданных любовь и стремление к добру, а представителям церкви требуется помощь государства и государственных законов ради большей свободы и облегчения в распространении между людьми христианских понятий о благе и правде. Церковь призывает Божие благословение на представителя государственной власти и молится “о державе, победе, пребывании, мире, здравии и спасении его… наипаче поспешити и пособити ему во всех и покорите под нози его всякого врага и супостата” (См. великую ектению на литургии). Государство с своей стороны защищает интересы церкви и содействует свободному распространению се нравственного влияния на общество, чтобы, благодаря этому, жизнь народов была счастливою»{15}.

Говоря о православном государстве, об идее православной империи, необходимо определить его отличие от простого светского государства. Это отличие заключается прежде всего в признании священных прав церкви, включение канонических правил в законодательство государства наравне с чисто светскими законами, дух которых должен соответствовать духу церковных канонов. Так, например, Святые Отцы Карфагенского Собора в 104-м (93) каноне записали: «Царскому человеколюбию предлежит попещися, чтобы Кафолическая Церковь, благочестною утробою Христу их родившая, и крепостью веры воспитавшая, была ограждена их промышленисм; дабы в благочестивые их времена, дерзновенные человеки не возгосподствовали над бессильным народом, посредством некоего страха, когда не могут совратити оный посредством убеждения. Ибо известно и многократно законами оглашено, что производят гнусные скопища отщепенцев. Сие многократно и повелениями самих благочестивых самодержцев осуждено было. Посему против неистовства оных отщепенцев просим дати нам божественную помощь, не необычайную и не чуждую святым писаниям. Ибо апостол Павел, как показано в истинных деяниях апостольских, соумышление людей безчинных препобедил воинскою помощию. Итак, мы просим о том, да неукоснительно подастся охранение кафолическим чинам церквей к каждом граде и разных местах прилежащих к каждому владению…»

Такое понимание православной симфонии властей на протяжении веков истории православия многократно подтверждено и в государственных узаконениях, и церковных канонах.

Так, византийский император Юстиниан в 530 году издал закон, по которому все каноны признавались одновременно и законами государства (подтверждены новеллами 542 и 545 it.).

В Шестой новелле св. императора Юстиниана читаем об этом следующее: «Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство и царство, из которых первое (священство, церковная власть) заботится о божественных делах, а второе (царство, государственная власть) руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всем, что служит на пользу и благо человеческого рода. Потому мы прилагаем величайшее старание к охранению истинных догматов Божиих и чести священства, надеясь получить чрез это великие блага от Бога и крепко держать те, которые имеем».

В «Эпанагоге», сборнике императорских законов (между 879— 886 гг.), идеал церковно-государственного союза был определен так: 4 Император есть законное начальство, благо всех подданных, которых награждает и наказывает без пристрастия. Его задача делать добро. Он должен приводить в действие все предписания Св. Писания, постановления семи вселенских соборов и гражданские законы. В православии, именно в правом веровании во Святую Троицу и в ревности по вере, император должен отличаться перед всеми. В издании законов он должен обращать внимание на существующие обычаи, но никакой обычай, противоречащий канонам, не должен иметь значения. Патриарх есть живой образ Христа, обязанный и словом и делом представлять истину. Его призвание состоит в заботе о спасении душ тех, которые ему вверены. Ему принадлежит право учительства и безбоязненная защита истины и веры пред императором. Император и патриарх, мирская власть и священство относятся между собою, как тело и душа, необходимы для государственного устройства точно так же, как тело и душа в живом человеке. В связи и согласии их состоит благоденствие государства».

Благочестивые императоры Феодосии II и Валентиниан III писали епископам Александрийской церкви, во главе со св. Кириллом Александрийским: «Состояние нашего государства зависит от благочестия, так как между ними много общего и родственного. Они поддерживают одно другое и преуспевают одно преуспеянием другого, так что истинная вера светит правдою, а государство процветает, когда соединяет в себе и то, и другое. И мы, как государи, поставленные Богом быть защитниками благочестия и счастья наших подданных, всегда стараемся сохранить связь между ними нераздельною, служа Промыслу Божию и людям, именно мы служим Промыслу, когда заботимся о преуспеянии государства и, предавшись всецело попечению о подданных, направляем их к благочестивой вере и жизни, достойной верующих, и прилагаем должное старание о том и другом. Ибо невозможно, чтобы тот, кто заботится об одном (государстве), не думал также и о другом (церкви)»{16}.

В актах VII Вселенского Собора снова звучит идея симфонизации власти: «Священник есть освящение и укрепление императорской власти, а императорская власть посредством справедливых законов управляет земным».

Правило VI Вселенского Собора: «Никому из мирян да не будет позволено входити внутрь священного алтаря: но по древнейшему преданию отнюдь не возбраняется сие достоинству царскому, когда восхощет принести дары Творцу»{17}.

Глубокие взаимоотношения церкви и государства для христианства — предмет совершенно традиционный. Еще в Ветхом Завете, предвидя судьбы новозаветной церкви, о ней говорится, что «будут царие кормители твои и княгини их кормилицы твои» (Ис. 49,23).

Евангелия повествуют о том, что Христос использовал физическую силу для ограждения Веры, когда изгонял бичом торгующих из храма (Мф. XXI, 12. Лук. XIX, 43).

Первым прямым прибеганием православной церкви к власти государства можно считать обращение апостола Павла к дамасскому тысяченачальнику. Апостол попросил помощи и защиты от преследовавших его сторонников иудейского синедриона, искавших его смерти (Деян. XXIII, 12).

Дальнейшая история церкви, даже в период гонений, содержит множество свидетельств просьб церкви к государству о защите се прав. Так, при царствовании языческого императора Аврелиана церковь просила его помочь в реализации исполнения соборного приговора над еретиком Павлом Самосатским, который не хотел оставлять епископской кафедры и епископского дома. Император внял просьбе и вооруженной силой выгнал еретика. Это очень характерный пример, который безусловно может быть применяем и сегодня. Церковь и сегодня может просить государство помогать в обуздании своих раскольников и еретиков, не подчиняющихся церковным увещеваниям…

После того как императоры приняли православие и стали членами церкви, ее охранение стало почитаться императорами своей важнейшей обязанностью.

Так, святой равноапостольный Константин говорил в своей речи на Никейском Вселенском Соборе: «Беспокойства и нестроения в церкви для меня гораздо важнее всякой другой заботы; не столько внешние дела государства озабочивают меня, сколько дела церковные. Я почитаю моим священным долгом охранять в народе, составляющем церковь православную, единство веры, духа, общение и согласное исполнение обязанностей» и утверждал, что «внутреннее смятение в церкви Божией, по моему мнению, страшнее и тягостнее всякой войны и битвы: это меня печалит более, чем внешние брани»{18}.

Церковь же со своей стороны во многих своих канонах одобряет прошения но разным церковным вопросам к императорской власти. Правила Карфагенского Собора говорят об этом следующее: «Подобает просити благочестивейших царей да повелят совсем искоренить остатки идолов во всей Африке; подобает просити и о сем: до повелят воспретите от языческого заблуждения привнесенные пиршества и в городах и селах; подобает просити и о сем: да воспретится представление позорищных игр в день воскресный и в прочие светлые дни христианские веры; подобает просити и о сем: аще кто восхощет от некоего игралищного упраждения приступити к благодати христианства, и пребывати свободным от оных нечистот: то да не будет позволено никому склоняти или принуждати нечистот: то да не будет никому склоняти или принуждати такового паки к тем же занятиям; заблагорассуждено такожде просити от славнейших царей, да истребляются всяким образом остатки идолопоклонства не токмо в изваяниях, но и в каких-либо местах или рощах, или древах; рассуждено и сие: да просят посылаемые от честного собора местоблюстители православных царей о всем, что усмотрят полезным противу донатистов и еллинов и суеверий их» (Карфагенского Собора правила 69, 71, 72, 74, 95).

I Вселенский Собор, собранный по поводу осуждения арианства в Никее, отписал императору Константину: «Повели, Государь, чтобы он, оставив свое заблуждение, не восставал против учения апостольского; или — если останется упорным в своем нечестивом мнении, изгони его из общества православной церкви, да не колеблет он более веры душ слабых своими нечестивыми мнениями!»{19}

В таком же духе просят Святые Отцы III Вселенского Собора в Ефессе императоров Феодосия и Валентиниана об искоренении ереси Нестория: «Умоляем ваше величество, повелите истребить в церквах все его учение и книги его, где какие найдутся, предать огню, так как он посредством них старается уничтожить благодать Бога из любви к нам сделавшегося человеком, считая то не человеколюбием, но унижением божества… если кто презрит ваши распоряжения да устрашится таковый гнева вашего величества»{20}.

Пана Лев Великий писал императору Льву: «Царская власть сообщена тебе не только для управления миром, но особенно для охранения церкви, чтобы ты, обуздав некоторые дерзости, и добрые постановления защитил и истинный мир восстановил там, где было возмущение»{21}.

Подобное мнение высказывал и папа Григорий Великий в обращении к императору Маврикию: «На то дана Богом благочестию царей власть над всеми людьми, чтобы стремящиеся к добру имели помощь, чтобы шире отверзался путь на небеса, чтобы земное царство служило небесному».

«Когда отцы церкви, — писал профессор Казанской духовной академии Ф.Л. Курганов, — обращались к императорам с просьбою об утверждении их вероисповедных постановлений и об охранении чистоты веры от неправомыслия еретиков, и императоры давали санкцию их определениям; то и те и другие поступали так вовсе не из сознания того, что истина Божия и связанное с нею истинное богопочтение, рассматриваемые сами по себе без отношения к человеческому роду, имели нужду в санкции и поддержке императорского авторитета: в этом отношении как отцы церкви, так и императоры одинаково были убеждены, что истина в себе самой заключает основу для своего бытия; что бытие ее вечно, как вечен сам Бог, и что скорее небо и земля мимо идут, чем словеса Господни. Идея необходимости утверждения и охранения чистоты веры императорским авторитетом вытекала из идеи устроения временного и вечного благополучия человеческого рода, из того, каким образом образовать временное счастье людей и дать им возможность достигнуть вечного блаженства, как воспитать и возрастить в людях все, что в них есть хорошего и доброго, и, наоборот, подавить в них все зверское и порочное. С этой стороны необходимость императорского авторитета в деле охранения веры сознавалась всеми»{22}.

Византийские императоры держались правила «приспособляться ко всем (своим подданным) и, подобно врачу, подавать каждому потребное для его спасения, так, чтобы спасительное учение славилось у всех и по всему»{23}.

Конечно, история знает и еретиков императоров, и незаконные их действия, подрывавшие православие, но покровительствовали ереси они не по злому умыслу, а по убеждению, что они поддерживают православие. В период борьбы за точность и торжество православия византийские императоры, так же как и другие миряне, ошибались, но в них почти всегда было видно стремление защитить истинную веру Христову. «Императоры, несмотря на все свои ошибки, которым они, как люди, подвергались, оказали великое и благотворное влияние как на уяснение Христова учения в среде своих подданных, так и на проявление его вовне, в жизни общественной и частной: их авторитет, простирающийся на всех подданных и почитаемый ими священным… силен и действенен был в том отношении, чтобы заставить очнуться если не всех, то большую часть своих подданных, прийти в себя и посмотреть, что в их желаниях правильного и законного и что покоится на возбуждении страстей, — силен и действенен был в устранении самолюбия и других мелких личных страстей между иерархами и тем самым в сохранении мира и единства церкви. В этом отношении отцы церкви справедливо усвояют авторитету императоров великое значение для церкви, называя их утвердителями православия, охранителями веры и т.п., и нужно иметь крайнее пристрастие, чтобы считать заслуживающим порицания все, к чему так или иначе прикосновенен императорский авторитет»{24}.

Значение Византии для понимания Русской империи. Для нас, русских, наследие христианского Нового Рима (Византии) несравненно более значимо, нежели наследие языческого Древнего Рима. Византийская история явилась как бы введением в историю России, выработала те религиозные и государственные основы, которые в русской истории были реализованы вновь как православный идеал жизни, но уже на особенной, русской почве. «Наше русское прошлое, — писал знаменитый византинист Ю.Л. Кулаковский, — связало нас нерасторжимыми узами с Византией, и на этой основе определилось наше русское национальное самосознание»{25}.

Существование православной Византийской империи помогает понять, что Россия — не одинокий сфинкс в истории, не «историческое недоразумение» (как говорили и говорят до сих пор либеральные западники и всевозможные русофобы). При всей самобытности нашей истории мы являемся продолжателями великой исторической традиции в православном мире. Такой взгляд на Россию никогда не был чужд и честным ученым Запада. Так, немец Гельцер в «Очерке византийской императорской истории» писал: «Русский царь сочетался браком с царевной из дома Палеологов; венец Константина Мономаха был возложен в Кремле на самодержца всея Руси. Русское государство представляет собою действительное продолжение Византийской империи. И если св. София будет когда-либо возвращена истинной вере, если Малая Азия будет когда-либо вырвана из рук отвратительно хозяйничающих там турок, то это может быть сделано только русским царем… Константинопольским императором может стать только защитник православной веры, русский царь, поскольку он серьезно проникнется великими обязанностями, связанными с этой задачей». Эти слова были написаны Гельцером во время борьбы Германии за господство в Европе, перед Первой мировой войной… Все последнее десятилетие было отдано нашими современными учеными, историками, публицистами и издателями традиционно-консервативного направления выявлению масштаба нашей самобытности — «русской идее», «русскому самосознанию», «русскому опыту». Сегодня же, как представляется, возникает новое движение «вглубь» — «но вертикали», которое дает особенному духу русской истории прочный и мощный фундамент. Будучи частями общей истории православного мира, Византия и Россия являются следующими друг за другом эпохами в истории этого мира. Православный мир, как говорил знаменитый филолог-славист, академик Ламанский, есть мир «Срединный» — самобытный и непереходящий ни в латино-протестантский Запад, ни в мусульмано-буддийский Восток. Именно поэтому византийская история во многом является «введением» в русскую; именно поэтому главнейшие русские идеалы Веры и Государственности корнями уходят во времена Византии, предшествующей России и передавшей ей тяжелый крест империи.

* * *

Чтобы понять всю тяжесть креста власти византийских василевсов, можно указать на биографии самих императоров. По исследованию Сабатье получается, что из 109 византийских императоров — от Аркадия до Константина XI Палсолога — 20 погибли насильственной смертью (умерщвленные своими врагами), 18 претерпели различные мучения (вроде ослепления, лишения кисти руки и т.д.)| 3 погибли голодною смертью, 1 был поражен молнией, 1 умер от раны, нанесенной отравленной стрелой, 2 умерло, лишившись рассудка, 3 были убиты на поле брани, 1 попал в плен, 12 погибло в темнице или в монастыре, и только 12 отреклись от престола и ушли в монастырь добровольно, а 34 императора умерли на своем ложе от старости или болезней{26}.

II.

КИЕВСКАЯ ДЕРЖАВА, МОСКОВСКОЕ ЦАРСТВО, РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. РУССКИЙ ПУТЬ

II.1. КИЕВСКИЕ КНЯЗЬЯ И МОСКОВСКИЕ ГОСУДАРИ

Частноправовая сущность власти и собственности па Руси. Самобытность, непохожесть, оригинальность — это неотъемлемое право каждого государства. Именно индивидуальные особенности государства порождают политическую независимость и жизненную силу этих государств, тогда как общества, построенные по либеральным трафаретам, как и посредственные личности, носят на себе печать безжизненности, искусственности, а значит, цивилизационной слабости и неустойчивости. Из этого положения вытекала необходимость изучать государственный строй государств в связи с историей нации в целом.

Особенности русской системы власти формировались на фоне византийской идеи власти императора, идеи религиозного автократизма, глубоко воспринятой русскими книжниками и летописцами, и частноправового характера власти великих князей из рода Рюриковичей, смотревших на свои владения как на свою неотчуждаемую вотчину, переходящую по наследству в их роде.

В России не было того феодального строя, который в Европе сформировал враждебные классы, породил борьбу королевской власти с феодальной аристократией. Счастливое разрастание рода Рюрика не дало боярской знати стать реальной силой, способной противодействовать укреплению единой власти. Борьба на Руси за власть всегда была противоборством между родственниками. На Руси не было создано крупное землевладение, находящееся не в руках дома Рюрика, разросшаяся династия Рюриковичей «окняжила» землю; на Западе же произошло «обаристокративание», попадание земли в руки знатных родов. Феодализм на Западе породил борьбу королей с аристократией, а затем, после поражения последних, общее с остатками аристократии порабощение народа.

Таким образом, зарождение и развитие власти на Руси и на Западе глубоко отличалось различными поземельными отношениями, феодальными на Западе и частноправовыми у нас. Московский князь, а затем и царь смотрели на наследованную и приобретенную землю как на свою личную собственность, которую они передают по наследству своим сыновьям, они видели в Руси свою «отчину», землю, переданную им во владение их отцами.

Формированию большого Московского государства способствовали и две другие причины: концентрация земель в руках московской линии Рюриковичей, а затем и вымирание этой линии после царя Феодора Иоанновича. Вторая причина позволила новой династии по праву владеть московской «отчиной» и отказаться от поддерживавшейся всеми московскими Рюриковичами удельной системы. Романовы окончательно превратили вотчину Рюриковичей в Московское царство, а князя-вотчинника — в государя, но власть сохранила свою родовую частноправовую черту. Романовы также смотрели на Московское государство как на свою личную собственность.

По мнению Н. А. Захарова, «такой характер властвования налагал особую печать на развитие понятия о существе нашей верховной власти. Эта частноправность вошла в плоть и кровь русского государства, несмотря ни на потрясения Смутного времени, ни на все изменения императорского периода»{27}.

Владение землей в Московском государстве разделялось на вотчинное владение (наследуемое во владетельном роде) и на поместное (не наследуемое) и зависело от службы Государю. За верную службу землю дарили либо во временное, либо в наследственное пользование, неисполнение государевой службы, немилость вызывали отобрание дарованного. Таковое владение землей высшим слоем государства сильно отличалось от западного феодального владения.

«На Западе, — пишет Н.А. Захаров, — родовая аристократия развивалась при конкуренции с королевской властью на территориях, охраняемых вассалами, подданными сюзерена. У нас подобие этой аристократии — удельные князья, потомство общего с царствующим государем родоначальника, — потеряло всякое значение под твердой рукой московского государя. На Западе высший слой общества составила родовая аристократия, которая в некоторых местах, потеряв возможность противостоять воле возвысившегося над всеми феодала-короля, создала корпоративные законодательные собрания, ограничивающие власть государя. У нас же весь высший класс состоял из лиц, непосредственно избранных царем, и экономически зависел от государя, который имел неограниченное право отбирать земли у тех, кто неправильно или неисправно нес свои обязанности. Если на Западе феодал был неограниченный господин своих земель, то русский служилый человек был государственный работник, которому государь давал за его труды право вечной, наследственной или пожизненной аренды»{28}.

Эта система начала разрушаться только при Екатерине II, освободившей дворян от обязательной службы, с какого момента в государственную систему было введено структурное противоречие: одни продолжали служить, другие получали право не служить.

Наследие Византии. Московские государи и византийские василевсы. Власть византийского императора, по учению византийских идеологов, имела подданными всех православных мира, где бы они ни жили и какие бы национальные государи ими ни властвовали.

Яркой иллюстрацией к такому взгляду является письмо патриарха Антония IV (1389—1397) русскому великому князю Василию Дмитриевичу: «Святый царь имеет великое значение для церкви; он не то, что другие князья и местные владетели. Потому что от начала цари утверждали благочестие для всей вселенной; цари собирали вселенские соборы; они утвердили, узаконили соблюдать те определения относительно правых догматов и христианской гражданственности, о которых гласят божественные и священные каноны; они много ратовали против ересей; царские распоряжения вместе с соборными установили первенство кафедр архиереев, разделение их епархий и распределение округов. Поэтому они пользуются великою честию в церкви и занимают в ней высокое положение. Ибо, хотя, по Божию попущению, неверные и стеснили власть царя и пределы империи, однако ж и до сего дня царь поставляется церковью по тому же самому чину и с теми же самыми молитвами (как и прежде), и до сего дня он помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем всех ромеев, то есть всех христиан. Повсюду, где только находятся христиане, имя царя воспоминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, чего никогда не удостаивался никто из других князей или местных властителей»{29}.

Русские историки по-разному оценивали влияние Византийской империи на Русское государство. Но все они при этом не обходили своим вниманием Софью Палеолог, супругу великого князя Иоанна III. И не столько даже из-за влияния, исходившего лично от нее, сколько из-за символической передачи властного имперского наследия Византии через этот брак.

Дядя Зои (Софьи) император Иоанн VIII был женат на русской, Анне, дочери великого князя Василия I Дмитриевича. Отец Зои был деспотом Морей, бежавшим затем в Италию.

Карамзин и Забелин приписывали Софье большое влияние на Иоанна, Соловьев, Иловайский считали, что Софья ничего особенного не добавила к уже имевшимся историческим стремления московских государей.

«Высказывалось мнение, — писал исследователь этого вопроса Савва, — что благодаря браку с византийской царевной Иоанн III стал смотреть на себя как на наследника византийских императоров, в доказательство чего ссылались на то, что Иоанн III начал титуловаться царем и позаимствовал герб византийский, однако не было обращено внимания на то, что Иоанн III начал в некоторых случаях называть себя царем не после брака с Софьей, но после прекращения зависимости своей от Золотой Орды, что ни Иоанн III, ни Василий III не настаивали на признании за ними царского титула, что в отношении к подданным своим они не назывались царями, не титуловали их так и подданные, что никто из московских государей в доказательство прав своих па царский титул никогда не ссылался на получение права на это Иоанном III чрез брак с Софьей. Говорилось вообще о влиянии византийском, проникшем в Москву с появлением там Софьи, но точно не указывалось, в чем оно проявилось»{30}.

Великие князья московские обладали чувством большого государственного достоинства в отношении иностранных государей, что проявилось в их деятельности сразу после свержения татарского ига. Устами великого князя Василия Дмитриевича была высказана политическая программа для всех последующих московских государей — «мне имение собирать и возноситься».

Уже в 1489 году, отправляя посольство к «цесарю», великий князь Иоанн III наказал им в случае получения предложения выдать свою дочь за цесарского племянника отказать из-за несоответствия такого брака достоинству великого князя.

«Во всех землях то ведомо, а надеемся, что и вам ведомо, что Государь нага, Великий Государь уроженный изначала от своих прародителей; а и наперед того от давних лет прародители его по изначальству были в приятельстве и в любви с передними Римскими Цари, которые Рим отдали Папе, а сами царствовали в Византии, да и отец его, Государь нага, и до конца был с ними в братстве и в приятельстве и в любви, и до своего зятя до Ивана Палеолога Римского Царя; и такому Великому Государю как давати своя дочи за того Маркрабия?»{31}

Еще один пример понимания важности единовластия и единения земель. В 1496 году великий князь Иоанн III посылает посла к своему зятю великому князю Литовскому Александру и велит своему послу сказать наедине своей дочери следующее: «еси говорила… что князь велики [Александр] да и Панове думают, а хотят Жыдимонту дать в Литовском в великом княжестве Киев, да и иные городы. Ино, дочи, слыхал яз, каково было нестроенье в Литовской земле, коли было государей много; айв нашей земле слыхала сси, каково было нсстроснье при моем отце; а опосле отца моего, каковы были дела и мне с братьею, надеюся, слыхала еси, а иное и сама помнишь; толко Жыдимонт будет в Литовской земле, ино вашему которому добру быти?»{32}

Хорошо известно, что и многие иностранные дворы уже тогда начали понимать силу московских государей. Так, в грамоте 1514 года император Максимилиан I назвал великого князя Василия III «Цесарем Всероссийским»[2].

Принимая мысль о влиянии идеи византийской власти на московских государей, все же необходимо указать и на различие, на которое указывал профессор В.И. Савва.

«Различие, — писал исследователь, — в идеях власти московского царя и византийского императора, наглядно выражающееся в церковно-гражданских обрядах того и другого, весьма значительно. В Византии обряды эти выражали особое положение императора в церкви, как царя всех христиан, в Москве же в этих обрядах выражалась не столько высота власти царя, как государя русского, сколько глубина его благочестия. В Византии в этих обрядах император на первом плане, особенно в обряде, который совершался в неделю Ваий: он затемняет даже патриарха, в Москве наоборот — в тени смиренная фигура царя. И народ русский, видя царя своего в церковно-гражданских обрядах, скорее видел глубину его смирения, чем высоту его сана»{33}.

Уважение к особе государя в Московском государстве проявлялось, вообще говоря, гораздо более, чем в Византии, несмотря на все внешнее великолепие византийских церковно-государственных обрядов.

Идея «Москва — Третий Рим». В 1453 году турками был взят Константинополь, и последний император Византийской империи погиб при штурме. Московская Русь осталась единственным свободным православным государством. Впервые идея «Москва — третий Рим» была высказана старцем Филаретом в послании дьяку М.Г. Мисюрю Мунехину: «Яко вся христианская царства приидоша в конець и снидошася во едино царьство нашего государя, по пророческим книгам то есть Ромеиское царство. Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти».

Это значение власти московских государей, положения в мире Московского государства понимали в том числе и в Европе.

Так, в 1473 году венецианский совет писал Ивану III, что Византийская империя «за прекращением императорского рода в мужском колене принадлежат Вашему Высочеству, в силу Вашего благополучнейшего брака с Софиею Палеолог».

Андрей Палеолог, брат Софии, наследник византийских императоров, в 1480 и 1490 годах бывал у великого князя Ивана III и предлагал продать свои права за деньги.

В 1519 году приезжал посол магистра прусского Тамберг и передавал послание папы римского, приглашал великого князя Василия III «за свою константинопольскую вотчину стоять и что время к тому удобное».

В 1576 году венское цесарское правительство предлагало Ивану Грозному союз для изгнания турок, «чтобы все царство греческое на восток солнца к твоему величеству пришло, чтобы Ваша Пресветлость были за восточного цесаря»{34}.

Официально статус московского государя как православного владыки подтвердил константинопольский патриарх. В 1561 году он утвердил Ивана Грозного в сане царя, как родственника византийских императоров.

Па этом фоне знаменитая сегодня формула старца Филофея (ок. 1465—1542), игумена псковского Елиазаровского монастыря, «Москва — третий Рим» — не была чем-то уникальным, необычным и уж тем более претенциозным.

Роль православной церкви в возрастании Русского государства лучше всех, пожалуй, охарактеризовал известный русский богослов архиепископ Никанор (Бровкович). Он писал: «Православная Церковь принесла на Русь из православной Византии идею великого князя как Богом поставленного владыки, правителя и верховного судии подвластных народов, устранив славяно-варяжскую идею князя как старейшего в роде атамана удалой, покоряющей огнем, железом и дубьем, дружины. Церковь перенесла на Русь из Византии идею государства с устранением варяжской идеи земли с народом, которую род может дробить без конца как удельную свою собственность. Церковь утвердила единство народного самосознания, связав народы единством веры как единокровных, единодушных чад единого Отца Небесного, призывающих Его Небесное Имя на едином языке, который с тех пор стал для всех славянских племен единым, родным и священным языком. Церковь создала сперва одно, потом другое дорогое для народа святилище в Киеве и Москве, закрепив там своим благословением, своими молитвами, сосредоточением там высших церковных учреждений, местопребывание всесвязывающей государственной власти. Церковь принесла на святую Русь грамоту и культуру, государственные законы и чипы Византийского царства. Единственно только Церковь была собирательницей разрозненных русских княжеств, разделенных еще более, чем старинные племена славянские, удельными усобицами. Единственно только Церковь спервоначала была собирательницей русских людей, князей, городов и земель, раздавленных татарскими погромами. Церковь выпестовала, вырастила слабого Московского князя сперва до великокняжеского, а потом и до царского величия. Пересадив и вырастив на Русской Земле идею византийского единовластительства, Церковь возложила и св. миропомазание древних православных греческих царей на царя Московского и всея Руси. Церковь же оберегла народ и царство и от порабощения игу ляшскому в годину смут самозванцев и общего шатания умов»{35}.

Столь великая роль православной церкви в формировании русской державы вызывала в последующие века русской истории безудержное противоборство со стороны все более набиравших силу антигосударственных идей и движений.

II. 2. «НОЧНЫЕ БРАТЬЯ». ИМПЕРИЯ И МАСОНСТВО

Масонство как сложнейший предмет для исторического исследования. Мировое зло всегда боролось с христианскими обществами. На протяжении всей своей истории христианство находилось в состоянии борьбы с противодействовавшим ему сонмом тайных еретических движений и организаций. Сменяя друг друга, одни из них распадались, другие же под иными названиями зарождались, продолжая вести эту многовековую борьбу. Часто невозможность открыто проповедовать противоречащие христианским идеалам воззрения заставляла антихристианские силы концентрироваться в тайные общества и там вырабатывать те «антитела», которыми еретические движения впоследствии заражали христианские общины.

Масонство, открыто появившееся в начале XVIII столетия, является ярчайшим явлением, представляющим антихристианские силы. Оно как в религиозном, так и в политическом отношении стало противником христианской церковности и государственности. О времени основания масонского ордена существует много версий, они дискутируются даже в самом масонстве.

Одни говорят о Кельнской хартии 1553 года, подписанной делегатами 19 лож, активными деятелями Реформации. На основании этого утверждения в 1853 году была выбита медаль о 300-летии масонства. По словам Хартии, масонский орден не происходит от какого-либо другого общества, а древнее их всех и ведет свое начало чуть ли не от учеников Иоанна Крестителя. До 1440 года общество даже называлось, по этой версии, Обществом братьев Иоанна.

Другие объявляют невольным основателем ордена Розового Креста — розенкрейцеров — Жана Валентина Андреа, адельсбергского аббата (1586—1654). Герой его романов («Fata Fraternitatis» и «Reformation universelle du monde entier») Христиан Rose-Croix открыл тайну счастья человечества и основал школу, имевшую целью облагодетельствовать людей истинной религией на основе интернационализма. А по образу описанных в романах тайных школ в Германии и Англии стали основываться действительные ложи розенкрейцеров[3].

Эти ложи организовал в 1650 году Элиас Ашмоль (1617—1692), основатель общества, имеющего целью построить храм Соломона, и одновременно, как это ни покажется на первый взгляд странно, бывший главой Лондонской католической лиги. Общество в политическом отношении стремилось восстановить католическую династию Стюартов.