Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Смолин
ТАЙНЫ РУССКОЙ ИМПЕРИИ
ТАИНСТВЕННЫЕ СМЫСЛЫ ИМПЕРСКОГО ПУТИ ТРЕТЬЕГО РИМА
«[Люди] предают свое сердце тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом», хотя это и «тяжелое занятие».
Один эмигрантский русский идеолог как-то сказал, что «писать о подвигах прошлого не имеет смысла без твердой веры в подвиги будущего». Столь же бессмысленно, по нашему мнению, писать и о Русской империи, если и сегодня не имеешь надежды и веры в имперское будущее своего Отечества. Почему, собственно, эту книгу и можно назвать своего рода идейным лекарством для русского политического реванша из всегда открытой «консервативной политической аптеки», государственно-восстанавливающие свойства которого (лекарства), по нашему мнению, единственно полезны для долго и тяжко болящего государственного организма современной России.
Продолжая далее «медицинскую» аналогию, автора книги можно назвать своеобразным «политическим провизором», изучающим политические «лекарственные препараты», открытые предыдущими поколениями русских мыслителей и на их основе составляющего свои современные «лечебные планы», облекаемые в форму книги.
Таким образом, книга «Тайны Русской империи» написана для общего обсуждения прошлых, настоящих и будущих путей нашей имперской государственности.
Феномен имперского государства, с его православной духовной основой, по нашему мнению, есть перл мирового человеческого общежития. Он весь наполнен таинственным смыслом, смыслом, ускользающим от пытающегося приблизиться к нему, как недостижимый в своей окончательной абсолютности, но жизненно необходимый для постоянного развития идеал христианской государственности.
Государственность как таковая — одно из сложнейших общежительных установлений человеческой жизни, и всегда во все времена этот общий для всех крупных цивилизаций могучий институт, его история, проблемы деятельности и усовершенствования волновали лучшие головы представителей разных наций.
Начало столетия в истории России всегда было временем, определяющим духовные, политические и иные приоритеты русской жизни вперед на весь век. Начало же нового века есть всегда возможность перемен, революций, реформ, всевозможных цивилизационных корректировок. Новый век — новый период в жизни нации, когда она может вновь сверить свое существование либо с духом времени, либо с духом традиции. Новое столетие, как новое утро в жизни человека (имеющего возможность начать «жизнь с начала»), теоретически всегда ставит перед нацией проблему нового выбора пути своей жизни, то есть возможности изменить в ней то, что кажется не соответствующим современному духовному состоянию общества.
На начало XXI столетия русская нация переросла, изжила коммунистический соблазн как разновидность демократического принципа, к которому возврата, вероятно, уже не будет, так как в обществе выработались идейно-политические иммунитеты на эту духовную заразу.
Современная же Россия сегодня больна новыми и одновременно старыми западническими либеральными соблазнами, ставшими своеобразным «осложнением» после продолжительного и тяжелого заболевания большевизмом.
Либеральными тенденциями Россия заражается не впервые, весь XIX и начало XX столетия она духовно глубоко страдала ими. Недоизжитые после Февраля 1917 года либеральные вирусы, тогда заглушённые более сильной болезнью коммунизма, из-за своей недолговечности не смогли выработать в организме нации противоядие. И поэтому не защищенный от либеральных бактерий, не выработавший к ним политический иммунитет организм русского общества заразился вновь ими сразу же после падения коммунизма. Осложнения для и без того ослабленного длительной болезнью организма России крайне опасны и способны привести к неизлечимым последствиям.
При поверхностно-политологическом взгляде все эти болезни русского общества выглядят чисто политическими или социальными болезнями. Но, на наш взгляд, это болезни русского духа, зараженного демократическими богоборческими веяниями, выливающимися то в открытые гонения на православную доминанту нашего мира, то скрыто подтачивающими нравственные его устои. Посему главным лекарством в государственной области должны стать только такие «политические препараты», которые соответствуют давно сложившемуся генетическому коду русской цивилизации.
Знаменитый русский подвижник Святитель Феофан Затворник как-то сравнил веру с лекарством, которое дают больному во спасение. Одновременно он указывал на то, что спасительность веры напрямую зависит от чистоты (правильно понимаемых догм) и полноты (всех догматов) рецептуры этого лекарства. Если даже одна составляющая, говорил он, будет отсутствовать или рецептура в целом будет нарушена в этом «лекарстве» веры, если один из постулатов (догм) не будет исповедуем или неправильно исповедуем, то «лекарство» перестает быть спасительным для человека.
Точно такую же аналогию можно провести и по отношению к государственности. Если она отказывается от своего христианского властного служения в обществе, служения Богу, людям и правде, то государство являет такие не свойственные ей лики, как безрелигиозное, коррумпированное, преступное государство, применяющее «шоковую терапию» в отношении своих граждан. Одновременно такое государство либо не применяет свою властную прерогативу для восстановления справедливости, защиты слабого и обиженного, либо использует власть в обществе для разрушения самого общества, как в духовном смысле, так и в смысле физическом…
Нет более субъективных наук, чем науки, изучающие человека, его общественные союзы, их историю и принципы. Нет других наук, где было бы столько неизвестного и подвергаемого сомнению.
У науки должно быть два крыла — вера и разум, только с одинаково органичным развитием обоих крыльев она способна что-либо уяснять в жизни народов. Отбрасывая веру как ненужную составляющую познания жизни, наука становится набором искусственных кабинетных теорий, при попытках применения которых происходит жестокая ломка организма нации, каждый раз не вмещающаяся со своей самобытной жизненностью в псевдонаучные понимания се нужд и интересов.
Не будучи сторонником так называемого объективизма в науке и не веря в его реальную осуществимость в каких бы то ни было серьезных объемах, я считаю его даже скорее вредным, чем полезным явлением для науки. В любом исследовании практически невозможно абстрагироваться от изучаемого предмета настолько, чтобы он не вызывал ни чувств симпатии, ни чувств антипатии. Невозможно также оставаться настолько бесстрастным, чтобы уйти совершенно от оценки того или иного события, исходя из своих собственных убеждений, исходя из своего понимания добра и зла в истории.
Субъективность и даже тенденциозность публициста часто помогают сильнее ощутить смысл времени и сущность объекта его исследования. Попытка абстрагироваться от исследуемого предмета, поиск «объективного» подхода к нему выхолащивает, сушит публицистическую работу, заставляя быть сдержанным в оценках из ложного опасения впасть в крайность. С удалением из такого сочинения личности исследователя, его чувств, убеждений и т.д. остаются лишь цифры, даты, факты, связанные меж собою лишь определенной последовательностью.
Поэтому, не боясь обвинений в тенденциозности и субъективности, я выбираю для описания наших цивилизационных проблем православный субъективизм как лучший и универсальный для нас. Из множества других идейных субъективизмов православный является единственно возможным и правильным мерилом в объяснении прошлого, настоящего и будущего такого сложного явления, как «Православный Мир», и составляющей его части — Русской империи.
В чем же Тайный смысл Русской империи?
Об этом книга, которую вы держите в своих руках.
I.
ИДЕАЛ И ТРАДИЦИЯ ИМПЕРИИ. ПУТИ ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ
I.1. БИБЛЕЙСКАЯ ТЕОКРАТИЯ. ЦАРЬ КАК БОЖЕСТВЕННАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ
Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, и Бог воззовет прошедшее.
Идеал и историческая действительность. Проблема вечного, настоящего и будущего. Прежде чем говорить об идеале империи, необходимо попытаться установить само место идеала в истории и те силы, которые реализуют этот идеал в исторической действительности, а также как соотносятся в истории вечное, настоящее и будущее.
«Служить вечному, — как утверждал один консерватор, — можно только отдаваясь вполне настоящему, и это потому, что историческое настоящее благодаря своей осмысленности и направленности воскрешает в себе прошлое и даст верный залог будущего»{1}.
Мысль эта, сказанная на языке философии XX столетия, находит свое подтверждение и у библейского Екклезиаста, в книге которого говорится: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее» (Еккл. III, 15), почему, собственно, служение вечному есть служение тому, что имеет возможность к воскрешению.
Эти два богословско-философских определения могут одновременно служить и пониманию того, что мы называем традицией. Смена настоящего будущим и переход настоящего в прошедшее невнимательным наблюдателем всегда определяется как прогресс, то есть как безусловная новизна. Но на самом деле в такой смене нет ничего принципиально нового, потому что сменяемое будущим настоящее никогда не уничтожается бесследно, не замещается им, а как бы включается в новое настоящее, становясь его важной частью.
«Вытесненное настоящим, оно в нем сохраняется, культивируется; но если прошлое сохраняется в настоящем, то, значит, последнее не может быть простым повторением прошлого: присоединяя нечто к старому, оно тем самым оказывается чем-то принципиально новым, небывалым; история, по существу, область обновления, новизны, творчества, и это именно в силу се принципиальной традиционности. Традиция и творчество — соотносительны. Поскольку прошлое уходит в глубину настоящего, постольку оно придает ему творческую силу, силу оригинальности»{2}.
Идеал, невозможный к абсолютному воплощению в истории, распылен в относительной вечности исторического процесса и в каждый момент времени или приближается (улучшается, развивается) к своему абсолютному воплощению, или отдаляется (ухудшается, деградирует), или топчется на месте. Таким образом, сам идеал не подвластен времени, а потому само течение времени и путь к идеалу могут являться разнонаправленными движениями с разными скоростями и разными векторами направлений. То есть время — величина постоянная, а скорость
Стремление к идеалу пронизывает всю историю, проходя чрез нее как некий идеальный путь, создающий традицию. Идеал должен быть вписан в историческую действительность, иначе он безжизненная «обманчивая химера». Идеал сам требует движения (этого идеального начала истории), сам его направляет, зная, куда и откуда движется историческая действительность. Но это движение, эта энергия благотворна только тогда, когда она вписана в «огромную тяжесть и косность исторической данности», когда она соотносится с традицией.
Кто же воплощает в исторической действительности сам идеал? Кроме человека, с помощью Божией, с его различными социальными общностями этого сделать некому. Но этот процесс не является ни линейным, ни всеобщим, в смысле наличия некоего «человечества», которое как реальная общность идет к достижению идеала в истории. Нет, «история являет не единство, систему, а множественность, простую рядоположность относительно несправедливых, плохих учреждений, дезорганизацию многих союзов, вечно меняющих свои очертания… Нет единого человечества, двигающегося к единой цели; множество маленьких человечеств, народов, классов, партий вращается вокруг единой, неподвижной точки… Выступление на сцену человечества означало бы конец истории. На исторической сцене могут выступать, без опасности проломить ее, лишь отдельные народы. Нужно проникнуться мыслью, что группы, народности — единственное русло исторической действительности; они тот священный хлеб, в котором совершается таинство пресуществления идеала в действительность»{3}.
Таким образом, историю делают, то есть воплощают идеал в исторической действительности, только отдельные народы, образованные самим Богом после разрушения Вавилонской башни и уничтожения общего всем языка. Творят историю народы, доросшие в своем духовном развитии до мировых ролей, через свои государственные образования, которые, как и сама человеческая общность, есть также божественные учреждения.
Государство и царская власть как институты Богоучрежденные. Говоря о государстве как институте Богоучрежденном, необходимо задаться вопросом, а каковы по своему принципу власти были первые человеческие государства? Христианские богословы согласно говорят о том, что государственная власть имеет своим началом или прототипом власть главы семьи[1].
То есть первые государства, или тот институт, который, собственно, и был Богоучрежденным, являл собою автократическое или монархическое устройство. А это значит, что можно говорить о богоустановленности автократической, царской власти.
Священные библейские тексты наполнены свидетельствами о богоустановленности царской власти вообще, даже языческих властителей. В таком смысле Священное Писание, например, говорит о вавилонском царе Навуходоносоре и о персидском царе Кире. Так, пророк Даниил, обращаясь к языческому царю Навуходоносору, говорил о его власти: «Владеет Бог Вышний царством человеческим, и ему же восхощет, даст е» (Дан. 4,22). А Иисус сын Сирахов писал: «В руце Господни власть земли, и потребного воздвигнет во время на ней» (Сир. 10,4).
О почитании богоустановленности царской власти известны многие свидетельства. Так, в Четьи минеи св. мученик Понтий Римлянин говорит языческим царям такую речь: «О, добрие царис, от Бога над человеки поставленнии, почто не Тому прсклонете выи ваша. Иже даде вам честь и власть царскую». Там же, в жизнеописании св. мученика Арефы, встречается рассказ о христианах, осажденных неверным царем Дуиааном, которые соглашались открыть ему ворота города, говоря: «Мы христиане, научихомся от Святых Писаний повиноваться царю и покоряться властем». Дунаан, войдя в город, не исполнил обещания не причинять зла и стал мучить христиан. Тогда одна блаженная жена стала ему говорить, что «подобаше тебе, царю, почтить Того, иже тебе даде власть и ту порфиру, и ту диадиму… яко Сын Божий и Бог; ты же неблагодарен явился за таковое благодеяние Его и дерзновенным языком злословиши Благодетеля твоего».
Смысл божественного установления царской власти прекрасно объясняли Святые Отцы. Так, св. Ириней Лионский писал: «Поелику человек, отступивший от Бога, дошел до такого неистовства, что почитал своего единокровного за врага и бесстрашно предавался всякого рода убийству, человекоубийству и жадности, то Бог наложил на него человеческий страх, чтобы люди, подчиненные человеческой власти и связанные законом, достигали до некоторой степени справедливости и взаимно сдерживали себя. Земное правительство установлено Богом для пользы народов, а не диаволом»{4}.
Священное Писание говорит о превосходстве царской власти над другими принципами властвования: «Превосходство же страны в целом есть заботящийся о стране» (Еккл. V, 8). «Когда страна отступит от закона, тогда много в ней начальников; а при разумном и знающем муже она долговечна» (Притч. XXVIII, 2). «Царь разумный — благосостояние народа» (Прем. V, 26). «Бесспорно, — писал А.А. Сапожников, — что Господь даст Свое освящение и покровительство всякой власти, служащей для установления порядка и законности (Рим. XIII, 1—7); бесспорно, что всякий образ правления может быть угоден Господу, но Слово Божие положительно говорит, что монархический образ правления лучше республиканского»{5}.
Священное Писание, говоря о царской власти, предписывает ей быть наследственной. Так, Господь обещает Давиду сохранить царскую власть в его роде навеки (2 Цар. VII, 11—16). Моисеевым законодательством было повелено ставить царя но избранию Божию, поэтому в установлении наследственности можно видеть замену Господом непосредственного избрания Им царя.
«По свидетельству Писания, между царем и народом существует таинственная, непонятная для человеческого ума, но тем не менее действительная связь, — продолжает А.А. Сапожников. — За грехи царя наказывается весь народ; разные неустройства в царской власти влекут за собою бедствия для всего народа (1 Цар. XXVIII, 18, 19); поступок Давида с Урией повлек за собою гибель многих израильтян во время восстания Авессалома (2 Цар. XXI, 1; XXIV глава). Точно так же благочестие царя, исполнение им заповедей и повелений господних приносит всякие блага государству и народу (3 Цар. VI, 12,13; 4 Цар. XVIII, 1-8; 2 Пар. XVII, 3-10; XXVI, 4,5,7)»{6}.
Благочестивым царям Бог дает «храброго вождя и воина, судью и пророка, и прозорливца и старца, пятидесятника и вельможу и советника, и мудрого художника и искусного в слове» (Ис. III, 2,3).
Священное Писание предписывает царской власти быть самодержавной. «Слово царское храни, и это — ради клятвы пред Богом. Не спеши уходить от лица его и не упорствуй в худом деле, потому что он, что захочет, все может сделать. Где слово царя, там — власть; и кто скажет ему: что ты делаешь?» (Еккл. VIII, 2—4.)
В доказательство Библия дает пример из истории Израиля.
Царская власть была дарована Богом израильтянам, когда они перестали надеяться на свои способности к самоуправлению. У древних евреев был свой «республиканский федеративный» период, описанный в Книге Судей и в части 1 Книге Царств Священного Писания. Этот период в истории Израиля был одним из самых беспорядочных времен, в которые происходили кровавые междоусобия, в которых однажды даже было почти поголовно уничтожено одно из колен израильских. Библейское повествование не раз повторяет причину этих бедствий: «В те дни не было царя у Израиля» (Суд. XVII, 6; XVIII, 1; XIX, 1; XXI, 25), «каждый делал то, что казалось справедливым в глазах его» (Суд. XXI, 25).
Израильтяне находились на краю гибели, были одолеваемы соседями и сами были настолько развращены, что большинство потеряло веру в Единого Бога и поклонялось различным языческим идолам.
Дело национального возрождения взял на себя судья и пророк Самуил, заставивший израильтян отказаться от идолопоклонства, сплотивший нацию и победивший в решительной битве филистимлян, врагов Израиля.
«Отправляя должность народного судьи, — писал известнейший библеист профессор А.П. Лопухин, — Самуил своею неустанною деятельностью ко благу народа приобрел огромное влияние на народ, такое влияние, каким еще не пользовался ни один правитель со времен Моисея. Будучи одновременно левитом, назореем, пророком и судией, он сосредоточил в своей личности и духовную, и гражданскую власть в народе, и, как пламенный ревнитель веры отцов, он решил употребить это влияние во благо народа, и не только в настоящем, но и в будущем. С этой целью он, сам будучи пророком и учителем веры, пришел к мысли основать учреждение, которое могло бы навсегда служить источником учительности и просвещения для народа и из которого могли бы выходить просвещенные ревнители веры. Такое учреждение явилось в виде пророческих школ или так называемых “сонмов пророков”… Уже и раньше, во времена судей, когда религиозно-нравственное падение народа достигало наибольших размеров, по местам являлись “люди Божий”, которые своим богооткровенным словом старались пробудить совесть в народе, возбудить в нем дух или укорить за нечестие. Но ко времени Самуила таких ревнителей появилось уже много, и из них-то Самуил и основал правильные “сонмы пророков”, составлявших нечто вроде религиозных братств или школ»{7}.
Самуил со временем стал стареть, а сыновья его не смогли исполнять его функцию главы нации. Он не был ни полководцем, ни царем, могущим передать свою власть по наследству, а поэтому израильтяне продолжали находиться в ничтожном политическом состоянии.
Старейшины Израиля видели столь плачевное положение нации и пришли к убеждению, «что только вождь во всеоружии царского авторитета может спасти народ от порабощения, явились к Самуилу и потребовали: “Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов”{8}.
Самуил сначала сообщил народу, какова обычная на Востоке власть царей. «Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит их к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие, и колесничный прибор его. И дочерей ваших возьмет, чтобы они составляли масти, варили кушанья и пекли хлебы. И поля ваши, и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим. И от посевов ваших, и виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам и слугам своим. И рабов ваших, и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела. От мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами. И возстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда» (1 Цар. VIII, 11—18).
Старейшины, обсудив слова Самуила, решили вновь просить его поставить им царя. «Нет, пусть царь будет над нами; и мы будем, как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами; и вести войны наши» (1 Цар.).
«Желание иметь царя, — писал А.П. Лопухин, — вызвано было в народе израильском окончательным сознанием своей неспособности к самоуправлению по тем возвышенным началам богоправления, которые изложены были в законодательстве Моисеевом»{9}.
Бог указал Самуилу на Саула, и Самуил помазал его на царство.
По поводу мнения о небогоустановленности власти царей. Здесь необходимо сказать о том, что в ветхозаветном изложении происхождение царской власти у израильтян имеет для многих кажущуюся несообразность. Без церковного толкования кажется, что одни места Ветхого Завета противоположны другим. В одних Бог говорит о том, что Он поставит во Израиле царя, в других, что Он дал царя «во гневе», как бы не по своей воле.
Вот эти места из Священного Писания: «И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними. Как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам: так поступают они и с тобою» (1 Цар. VIII, 7,8). «А вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: царя поставь над ними» (1 Цар. X, 19). «Но увидев, что Наас, царь Аммонитский, идет против вас, вы сказали Мне: “нет, царь пусть царствует над нами”, тогда как Господь, Бог ваш, — царь вага» (1 Цар. XII, 12); «Не жатва ли пшеницы ныне? Но я воззову к Господу, и пошлет Он гром и дождь, и вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя» (1 Цар. XII, 17); «И сказал весь народ Самуилу: помолись о рабах твоих пред Господом, Богом твоим, чтобы не умереть нам; ибо ко всем грехам нашим мы прибавили еще грех, когда просили себе царя» (1 Цар. XII, 20); «И Я дал тебе царя во гневе Моем и отнял — в негодовании Моем» (Ос. XIII, 11).
И одновременно Бог Сам Аврааму и Иакову обещал, что от них произойдут цари в награду за их непоколебимую веру (Быт. XVII, 6; XXXV, 11). Иаков предсказывал Иуде, что в его потомстве царская власть не прекратится до прихода Спасителя (Быт. XLIX, 10). Моисей предсказывал, что у израильтян будут цари. «Когда ты прийдешь в землю, которую Господь Бог дает тебе, и овладеешь ею и поселишься на ней, и скажешь: поставлю я над собой царя, подобно прочим народам, которые вокруг меня: то, говорит законодатель, поставь над собою царя, которого изберет Господь Бог твой» (Втор. XVII, 14 и 15)»
Таким образом, видно, что в самом факте поставления Израилю царей нет ничего противного Божьему Промыслу. Значит, гнев Божий имел другие причины.
На что же гневался Творец?
Можно говорить о двух причинах этого гнева.
1. В первой Книге Царств израильтяне просили Бога поставить им царя из-за неправосудия сыновей Самуила (VIII, 3—5), а также из-за опасения нашествия Нааса, царя Аммонитского (XII, 12). Эти просьбы показывали надежду израильтян более на свои силы, нежели на Бога. Есть слова пророка Осии, подтверждающие эту причину гнева Бога: «Погубил ты себя, Израиль, ибо только во Мне — опора твоя! Где царь твой теперь? Пусть он спасает тебя во всех городах твоих! Где судьи твои, о которых говорил ты: “дай нам царя и начальников”? И Я дал тебе царя во гневе Моем и отнял — в негодовании Моем» (XIII, 9-11).
2. Второй причиной гнева была несвоевременность этой просьбы и нежелание ждать обещанного царя без роптания.
Тонкий исследователь Священного Писания А.Л. Сапожников писал по этому поводу следующее: «Ввиду возможности увлечения и злоупотребления огромной власти царя, весьма важно было, чтобы первым царем был человек исключительных добродетелей, склонный во всем исполнять волю Господа, который не стал бы пользоваться властью для угнетения народа, — словом, такой человек, который во всем мог бы служить образцом для последующих царей. Между тем в то время, как видно из примера Саула, в среде израильтян еще не было такого человека, “мужа по сердцу Божию”, достойного быть вождем народа Господня (1 Цар. XIII, 14).
Вряд ли можно сомневаться в том, что Давид был бы свободен от многих своих недостатков, если бы сделался царем прямо из пастуха овец, а не привык при дворе Саула видеть произвол царя и раболепство придворных. Может быть, он был бы тогда царем, вполне соответствующим библейскому идеалу; а тогда и все последующие израильские цари менее походили бы на восточных владык. Все отношения царя к подданным могли бы быть гораздо более близкими и простыми.
Что просьба израильтян была действительно несвоевременна, это видно из пророчества Иакова, но которому царская власть должна была принадлежать колену Иудину; между тем нетерпеливость израильтян заставила Бога поставить царя из колена Вениаминова»{10}.
Другой знаменитый православный богослов, недавно прославленный церковью, писал: «Из Библии ясно видно, что поставление царя Израилю было предусмотрено законом, данным от Бога Моисею, и за четыреста лет до своего осуществления уже получило для себя Божественное благословение. “Аще же, — говорил Господь народу израильскому чрез Моисея, — внидеши в землю, юже Господь Бог твой даст тебе в жребий, и приими ю, и вселишися на ней, и речеши: поставлю князя над собою, якоже и прочий языцы, иже окрест мене: поставляя, да поставиши над собою князя, его же изберет Господь Бог твой” (Втор. 17, 14—15)… установленная в Израиле царская власть представляется в Библии фактом положительным, учрежденным от Бога для спасения израильского народа от врагов его, как об этом свидетельствуют слова Господа Самуилу: “и да помажеши его (Самуила) царя над людьми Моими, Израилем, и спасет люди Моя от руки иноплеменничи: яко призрех на смирение людей Моих, яко взыде вопль их ко Мне”» (1 Цар. 9,16){11}.
«Израильтяне, — писал профессор Л.П. Лопухин, — очевидно, не вполне уясняли себе великую идею богоправления, по которому они должны были быть исключительно подданными единого небесного Царя Иеговы, должны были управляться только Им, чрез посредство тех особых правителей, которых Он призывал и которые находились под Его особым руководством. Собственно, принцип монархии отнюдь не отвергался законом Моисеевым, но только по этому закону израильтяне должны были подчиняться Монарху небесному, а не земному. Такое правление дано было им в качестве видимой гарантии для вверенной их хранению великой истины единобожия, и для сохранения этой истины они были изолированы от остального мира в св. земле; для постоянного напоминания им этой истины им назначено было только одно место общественного богослужения, и они во всем должны были постоянно чувствовать свою всецелую зависимость от Бога, так что Иегова постоянно наказывал их за преступления, и Иегова же давал им избавление от внешних бедствий. Их единственным главою и вождем должен был быть единый, невидимый Бог. Но эту великую мысль народ никогда не уяснял себе вполне; она была слишком возвышенна для его жестоковыйности и требовала для себя более сильной веры, чем к какой способен был он»{12}.
I.2. РИМСКИЙ АБСОЛЮТИЗМ И ИМПЕРАТОРСКАЯ ИДЕЯ
Римское государство, безусловно, было одной из мировых вершин государственности вообще. Недаром последующая история человеческих обществ являет собою столько попыток восстановления, продолжения и подражания римской государственности (Византийская империя, империя Каролингов, Священная Римская империя германской нации и т.д.).
Величие римской государственности не только в огромности территории, охватившей своими границами практически весь тогдашний цивилизованный мир. Территория есть лишь следствие мощи или слабости института государственности. Величие Рима произрастало из стремления быть лучшими и сильнейшими в мире, из особого ощущения-призвания римлян быть устроителями мира, дающими этому миру свою национальную систему устроения…
По одному преданию, Рим был основан в 753 году до Р.Х., по другому — в 751-м. Поначалу Римом правили цари, и только после свержения в 510 году до Р.Х. царя Тарквиния Гордого патриции смогли провозгласить Рим республикой. Уже при царях Рим был первым среди латинских городов.
После уничтожения царей Рим стал патрицианской, или аристократической, республикой, в которой шла борьба между патрициями и плебеями за гражданское равноправие, не мешавшая, кстати, этим группам выступать единой гражданской силой во внешних столкновениях. Лициниевы законы (367 г. до Р.Х.) впоследствии законодательно закрепили равноправие двух римских «сословий» и окончательно создали единство «римских граждан», состав которых в дальнейшем, с расширением завоеваний, пополнялся дарованием прав «римских граждан» преданным союзникам Рима.
Несмотря на то что патрицианская аристократия, безусловно, занимала долгое время все ответственные посты в Римском государстве и, по сути, была правящим классом, власть их держалась не столько на законе, сколько на нравственном обаянии, которым они пользовались у плебеев. Плебеи хотели равенства де-юре, но де-факто сохраняли патрициев стоящими у реального управления государством. Власть патрицианской аристократии оставалась лишь властью управительной, то есть ответственной за жизнедеятельность государства, что со славой удавалось исполнять многим поколениям римской знати. Верховная же власть все равно была в руках «самодержавного» римского народа, к которому апеллировали каждый раз, когда надо было решать важнейшие государственные задачи и должностные споры.
Таким образом, верховная власть Римского государства после изгнания Тарквиниев и до императорского периода была основана на принципе демократическом. Этот принцип в Риме служил в качестве законодательного основоположения римского государственного порядка, сглаживавшийся в реальной, практической управительной деятельности «лучшими людьми» — патрициями, которые, собственно, и властвовали. Пока такой порядок сохранялся, Рим был и мог действовать как единый и четко отлаженный общественный механизм.
Борьба плебеев и их народных трибунов за равноправие привела после принятия Лициниевых законов к постепенному вырождению патрицианских гражданских добродетелей, и после Пунических войн (Первая — 264—241, Вторая — 218—201 годы до Р.Х.) Рим стал превращаться, по сути, из республики латинян-римлян в Римскую мировую империю, еще тогда так не называвшуюся, но фактически превращавшуюся все более из национального римского государства во всемирное римское свсрхгосударство, объединявшее под державным римским орлом многочисленные завоеванные народы. После победы над Карфагеном Рим уже не имел достойных его противников и неприкрыто стремился ко всемирному владычеству.
Богатство римской знати стало способствовать падению нравов, а увеличение рабов отучало римских граждан от самостоятельного удовлетворения своих жизненных потребностей и как следствие вело к расслаблению нравственных устоев римского общества. В Риме, как писали историки, все более уходил в прошлое средний класс, а оставались только богатые и бедные. Богатые получали свои огромные доходы с римских завоеваний, а бедные («пролетарии») увеличивались вследствие того, что они не служили в армии.
Земледелие теперь стало жить рабским трудом, и наняться бедняку на работу к богатому стало невозможно. Рим стал все сильнее зависеть от своих провинций, даже хлеб в столицу поступал из отдаленных земель. Сам Рим был наполнен массами пролетариев, которых стало легко подбить на любые беспорядки.
Параллельно с этим процессом значение патрициев, как управляющего класса в римском обществе, надает, и римский народ, как верховная власть Римской республики, остается один на один со становящимися все более продажными чиновниками, правителями провинций, грабящими свои владения, искателями власти из среды полководцев.
Верховная власть, распыленная на миллионы частичек в римских гражданах, не могла сама смотреть за порядком. Начался период упадка республиканского правления и вхождение в силу единоличного властвования. Полководцы Рима стали постепенно осознавать, что власть над Вечным Городом можно получать не только из рук Сената, что легионы, их сила, могут сами создавать власть.
Легионы вследствие частоты и продолжительности войн Римской республики перестали распускаться, как это было раньше, а значит, приобрели статус постоянной военный силы, которая может стать средством в достижении власти над Римским государством. А в Риме всегда было много смелых, волевых и решительных полководцев, которых любили солдаты и за которыми готовы были идти до конца.
Начались междоусобные «гражданские войны».
Первым масштабным столкновением стало противоборство Мария и Суллы, двух полководцев, отличившихся в войнах Рима. Изгнанный из Рима в процессе этой борьбы Марий во время дальнего похода Суллы с толпами пролетариев и рабов захватил Рим и учинил жестокую расправу над аристократическими родами. Но вскоре и сам Марий умирает.
Сулла, победив Митридата, восточного царя, возвращается в Италию, разбивает войско соратников почившего Мария и, вступив в Рим, с не меньшей жестокостью истребляет приверженцев демократической партии Мария. Сулла заставил провозгласить себя диктатором, но через два года снял с себя эти полномочия и удалился в деревню, где через некоторое время также умер.
Следующим этапом борьбы римских полководцев за единоличную власть были войны Помпея Великого и Юлия Цезаря, кончившиеся смертью Помпея и триумфом Цезаря.
Гай Юлий Цезарь, став пожизненным диктатором Рима, воспринимал свою власть как власть победителя над побежденными, называя республику пустым местом и требуя, чтобы римляне считали законом его, Цезаря, слово. Возводя свою родословную по одной линии от царей, а по другой к бессмертным богам, к Венере, Цезарь считал свою власть имеющей божественное происхождение и требовал подобного к себе отношения.
Республиканцы-аристократы не могли смириться с превращением Рима из республики в империю с единовластным управлением и, устроив заговор, убили Цезаря 15 марта 44 г. до Р.Х.
История преподносит массу удивительных промыслительных совпадений. Симптоматично, что республиканское правление начиналось с мятежа Брута против царя Тарквиния Гордого и завершилось убийством Цезаря потомком того же Брута — Юнием Брутом.
Но сути, мученическая смерть Цезаря окончательно решила спор о том, как далее пойдет история Рима, останется ли он республикой, или перерастет в империю. Диктатура Цезаря, его личность, его принципы властвования стали как бы образцом для всех последующих правителей Рима, которые старались подражать Великому Цезарю. Дальнейшая борьба Октавиан а и Антония была уже не борьбой принципов, а борьбой личностей. Победив Антония, Гай Октавиан стал единоличным правителем Римского государства. Приняв имя Август (Священный), Октавиан окончательно оформил появление Римской империи, хотя он не упразднил ни Сената, ни консулов, пи других государственных должностей. По началу своего царствования Август носил лить чисто военный титул — императора.
Идея Римской империи. Идея Римской империи состояла в делегировании Сенатом и римским пародом всей верховной власти императору. Но эта передача была похожа па факт дарения одного поколения граждан власти над собой правителю, власть которого в любое время могла быть отозвана у него. Таким образом, власть Римского императора была временным дарением римского народа в лице его представителей — Сената. Дарением на то время, которое желал римский народ, либо на то время, которое кесарь мог удержать силой свою власть.
Такое положение вещей родилось из постепенного уничтожения значения патрициев в Римской республике в предыдущий период. Республика держалась в Риме на соединении идеи суверенной власти римского народа и служения республике патрицианской аристократии. Народ Рима имел право «назначать» на любые должности, кого он посчитает достойным. Этим нравом часто пытались злоупотреблять народные трибуны, подстрекавшие римский народ уничтожить власть патрициев. Чем более слабела старая римская аристократия, практически всегда честно несшая тяжкое бремя многочисленных государственных повинностей (войны, управления государством и т.д.) и чем более расширялось римское государство, включавшее все большее количество других народов и территорий, тем более ощущалась необходимость единоличной власти. Расширение гражданских прав плебеев, уравнение их с патрициями (после принятия Сенатом Лициниевых законов), дарование гражданских прав кроме латинян другим завоеванным народам привело Римское государство к идее всемирного государства.
Республика была сильна, пока римские граждане делегировали управительную власть над собою сословию патрициев. Когда же римские граждане захотели и сотворили равноправие сословий, Рим погрузился в хаос личных честолюбий, выходом из которых было новое изъятие управительной власти из рук неспособных к самоуправлению римлян и ее передача монарху-императору. Римский император стал соединять в себе прежде всего власть военную, затем в качестве принцепса Сената власть законодательную и по другим должностям государственным власть исполнительную.
I.3. КРЕСТ ВИЗАНТИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. СОЕДИНЕНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ И РИМСКОЙ ИДЕИ
Как власть римских императоров стала абсолютной?
Поделиться книгой: