52-е февраля

— А что это за мужик, который собирается всех обзванивать?

— А я знаю? Просто хороший мужик.

— Но ты же с ним на ты!

— Я же говорю — мужик хороший.

Тёмка задал самый важный для него сейчас вопрос:

— А эти таксофоны, они где?

— Не знаю, — пожал плечами папа. — Какая разница? Где-то не очень далеко. Должен дойти, метель-то кончилась.

Тёмка плюхнулся в кресло и посмотрел в окно.

Снег и правда словно выключили. И ветер вроде утих. Фонари честно освещали пейзаж, который больше всего напоминал кадр из фильма «Послезавтра». Все было белое и какое-то… дикое, что ли. Наверное, из-за того, что не было в картине ни единой прямой линии, ни одного прямого угла. Сугробы, в которых угадывались машины, скамейки, кусты торчали безо всякой симметрии — и все равно подчиняясь нечеловеческой системе.

Жальче всего выглядели брошенные автомобили. Митрюхинский «пыжик» превратился в обычный сугроб и вписался в пейзаж. Но были и другие, торчащие посреди дороги, обметенные ветром, покинутые хозяевами. Например, зеленый «жигуль», застрявший поперек колеи, задрал нос, словно неслышно выл на невидимую луну. А черный «крайслер» застыл на проезжей части идеально ровно, но ветер обдул его только со стороны водителя, а слева намел длинный бархан. Казалось, сугроб медленно затягивает черную добычу, чтобы полностью переварить ее…

Невольно Тёмка вспомнил губы Жуковой. Они точно так же затягивали в себя сначала его губу, а потом язык… Тёмка поежился и автоматически вытер рот.

Папа тоже смотрел в окно и вспоминал, как они тем летом целовались с Тишкой. Если честно, не так часто и целовались-то…

Прошлое. Между 5-м и 6-м «Б»

Целовались в то лето они и правда редко и случайно. И никому об этом не говорили, даже себе. Не потому что стеснялись — просто не о чем тут говорить. Словами это не описывается. И кому скажешь? Маме? Если сказать маме, что у тебя вдруг сердце начинает прыгать по телу туда-сюда, или что воздух кончается, но тебе это не мешает — что скажет мама? Правильно, поведет к врачу. И хорошо, если к кардиологу, а не к психиатру.

Целовались обычно в щеку. Попробовали один раз в губы, «как в кино», — не понравилось. Губы уперлись друг в друга, слюной вымазались… Бррр…

Но после острова им уже и целоваться не надо было — хватало просто до пальчика дотронуться.

Остров располагался посреди Верхнего озера. Того самого, на которое папа по утрам таскал Сашу ловить рыбу. Рыбалки Саша не понимал, но грести ему нравилось. Папа когда-то отслужил четыре года на флоте, поэтому быстро научил правильно орудовать веслами.

— Не топи их так глубоко! — покрикивал он. — Только зря силы теряешь… А теперь слишком мелко, впустую работаешь! Погружай в меру, чтобы верхний уголок лопасти из волны торчал! И не только руками греби, а спиной, спиной!

Сын почти всегда выпрашивал право дойти на веслах до места рыбалки. Потом приходилось долго терпеть над поникшими удочками, пока папа не решит, что на сегодня всё, — и наградой был путь домой.

А между рыбалками лодка бесполезно болталась на цепи у деревянных мостков.

Однажды он взял из сарая ключ от лодочного замка и позвал Тишку кататься. На сей раз удалось погрести вдоволь, он даже устал. Но на берег возвращаться не хотелось, и они причалили к острову. Саша привязал лодку к кусту, а потом они бродили по острову (сто шагов в ширину, двадцать — в длину) и болтали обо всем на свете.

Когда солнце стало отчетливо клониться к дальнему лесу, решили вернуться, выбрались через кусты к лодке… и лодки не обнаружили.

— Наверное, завязал плохо, — он старался бодриться, хотя ему сразу стало холодно.

Она кивнула.

— Ничего, лодку все знают! Обязательно найдут, когда ее к плотине прибьет. Тут между озерами плотина, помнишь? А когда найдут лодку, то и нас искать будут, вертолет пошлют!..

Он много и горячо успокаивал ее (и себя), а она только кивала.

А потом они легли на песчаном берегу и стали смотреть в небо. Может, ждали вертолет, может, по какой-нибудь другой причине. Они не помнили.

Лежали и смотрели. Небо было такое голубое, что казалось нарисованным. Птиц на острове не водилось, а с берега звуки не долетали. Скоро он понял, что весь мир состоит из неба и слабого плеска волн в камышах. И его, маленького человека Сашки. Стало сразу восторженно и ужасно. И ужасно восторженно. Показалось, что он падает в небо, прицепив для тяжести к спине Землю.

Тогда он сдвинул руку в сторону — и ее пальцы вцепились в его ладонь. Мир сразу стал спокойным и безопасным.

Он вскочил и принялся прыгать вокруг, вопя что-то радостное. Жить было хорошо до слез. Он нарезал вокруг нее круги, а она сидела и молча следила за его прыжками и воплями. Постепенно увеличивая радиус, он выскочил на соседний пляжик, где мирно покачивалась их лодка.

На обратном пути он тоже молчал. Только улыбался, глядя в ее глаза. Она улыбалась в ответ, но как-то растерянно. Когда причалили, сказала вдруг:

— А мы когда-нибудь умрем, ты знал?

…Влетело ему тогда основательно. Его три дня не выпускали из дому, а папа даже достал ремень (но так им и не воспользовался).

52.02.2013. 20:01. Динка

— Мы с тех пор стали гораздо меньше болтать, если оставались одни, — продолжила мама, рассеянно глядя на Дину. — Кстати, ты зачем опять оделась? Замерзла?

— Мам, я к метро на час, — сказала Динка.

— Ты что, с ума сошла?

— Я быстро.

— Дина, в стране штормовое предупреждение! Люди на улицах замерзают, самое время прогуляться!

Мама возмущенно ткнула пальцем в экран ноутбука, где тревожно мигали последние сообщения чата.

— Мам, мне нужно идти.

— Но ты же понимаешь, что я не могу тебя отпустить, — мама уперла руки в боки.

— Маааам, — закатила глаза Динка, — мне пятнадцать лет, я взрослый человек!

— Да? Может быть, взрослый человек будет за собой посуду мыть и одежду в шкаф убирать?

— Мама! — у Динки из глаз брызнули слезы. — При чем тут одежда?

— А при том, что взрослость — это не только права, но и обязанности. У тебя обязанности есть?

— Мама! Мне! Нужно! Выйти! Снег кончился! Со мной ничего не случится!!!

— О’кей, — выдохнула мама и постаралась взять себя в руки. — Я тебя отпущу, если ты мне внятно объяснишь, зачем и куда ты идешь.

И тут Динка разревелась уже по-настоящему.

— Я не могу ничего объяснить, — прорыдала она, — я не буду ничего объяснять!

Динке не хватало воздуха, она самозабвенно ревела, размазывая кулаками тушь по лицу. И когда успела накраситься?

— Дин, хочешь, я схожу с тобой? — спросила мама.

— Нет!!!

— Дин, ну если это так важно для тебя…

— Отстань!!!

— Дин…

Мама попыталась обнять Динку, но та выдралась, схватила куртку и, хлопнув дверью, вылетела на лестницу.

Прошлое. 6 «Б»

Родители были не против нашей дружбы. В целом не против. До тех пор, пока мы не решили, что у нас любовь.

То есть мы знали, что у нас любовь, с самого начала, но не говорили об этом даже друг с другом и уж тем более не обсуждали с окружающими.

Мы дружили. Все. Точка.

Но лето между пятым и шестым классами многое изменило. Уезжали мы на каникулы друзьями, а вернулись в официальном статусе пары. То есть практически любовниками.

В шестом классе мы много говорили про любовь. Говорили про поцелуи, говорили про то, что жить друг без друга не можем. Говорили про то, что муж и жена спят в одной постели. И мы тоже знали, что будем спать в одной постели. Мы не представляли зачем. По крайней мере, я не представляла. Ну да ладно, сейчас не об этом.

Мы были влюблены, нам все завидовали, а мы горели желанием осчастливить весь мир. Хотя бы Светлану Петровну, учительницу математики, молодую и красивую. Сашка мне однажды сказал, что если б не я, он бы в нее влюбился. Я даже не ревновала. Потому что я б тоже в нее влюбилась.

Она была маленькая и одинокая. Мы каждый день смотрели, как она, сгибаясь под тяжестью тетрадок, понурив голову, идет домой.

План по осчастливливанию учительницы родился внезапно, как и все хорошие планы. Однажды мы увидели, как на крыльце школы наша Светлана Петровна прощается с Пал Сергеичем, и сразу поняли, что они созданы друг для друга. Павел Сергеевич вел географию в восьмых классах, носил пиджак с портфелем и был мечтой всех девочек-десятиклассниц. Но мы решили, что девочки перебьются, потому что Светлане Петровне нужнее, она уже совсем старая, ей скоро двадцать пять лет, а она все еще совсем одна таскает домой тяжелые тетрадки.

План был простой. Сначала мы хотели отправить их на наш остров, ведь именно там мы поняли, что всегда будем вместе. Но, во-первых, остров был далеко, а во-вторых, была зима. Поэтому мы решили организовать остров под крышей школы.

В самый романтический кабинет школы, в кабинет биологии, мы притащили приемник, чтоб на нем можно было поймать приятную музыку, конфеты в красивой тарелке и бутылку «Буратино». На наш взгляд этого было выше крыши для того, чтобы между двумя людьми вспыхнуло самое настоящее чувство.

Павлу Сергеевичу мы попросили передать, что его зовет Светлана Петровна, Светлане Петровне сказали, что ее вызывает завуч, а когда они оказались в кабинете, закрыли их снаружи, а ключ выбросили в большой мусорный ящик в двух кварталах от школы.

Потом мы до позднего вечера сидели во дворе и представляли себе, чем там сейчас занимаются наши влюбленные. Вот они открыли лимонад, вот едят конфеты, вот уже целуются. А потом… А потом… Тут наши сердца начали биться часто-часто, мы взялись за руки и надолго замолчали.

Собственно, вспоминать все это гораздо веселее, чем то, что нам устроили родители.

Я тоже, хлопнув дверью, ушла тогда из дома, потому что мама ничего, совсем ничего не поняла…

52.02.2013. 21:19. Тёмка

Папа так долго пялился в окно и улыбался чему-то своему, что Тёмка открыл тетрадку и попытался решить. Не потому что испугался. Просто… Пусть папа видит, что сын не глупее его! И извинится! Тёмка полистал учебник, посмотрел пример, который решали в школе… и вдруг понял, что такое дискриминант! Это посредник, ну как папина фирма! Если он дает прибыль — то есть больше нуля, — то с ним можно работать, да еще и двумя разными способами. Если прибыль в ноль — тоже можно, но тут вариант всего один. А если дискриминант… то есть прибыль отрицательная, какой смысл торговлю затевать? Про торговлю папа часто рассказывал, особенно во время застолий. Про дискриминант — ни разу, даже сильно выпив.

Тёмка дописывал последнюю задачу, когда папа очнулся и посмотрел через плечо. Хмыкнул, но ничего не сказал. Значит, все решено правильно. Но и не извинился.

Тёмка дописал и демонстративно сунул тетрадь отцу под нос.

— Ну вот… — сказал папа. — А сразу нельзя было решить?

— Да у нас училка тупая!

— А может ты? — и папа снова попытался поймать что-нибудь в эфире.

Тёмка понял, что злость никуда не делась. Она просто притаилась ненадолго, а теперь снова начала его душить. Он даже сказать ничего не смог. Молча развернулся и вышел. Отец ничего не сказал — уткнулся в свой телефон.

«Уйду пешком! — думал Тёмка, наворачивая шарф на шею, как будто собрался вешаться. — Направление знаю! Если что — спрошу у кого-нибудь! А попробует остановить… я ему… я его…»

— О! — раздался из-за плеча бодрый голос отца. — Ты уже одет? Хорошо. Пора машину откапывать! Снега уже, кажется, не будет, а полный привод — он и в Африке полный привод. В смысле — в Антарктиде!

Папа рассмеялся собственной шутке, а Тёмка чуть не подавился яростью.

Вместе они вышли из офиса и остановились на пороге. На улице стало совсем-совсем безжизненно. Только цепочка следов уходила в темноту между домами — ее, видимо, оставил доброволец, который ушел звонить по таксофону. Обратной цепочки не было. То ли он смог добраться до метро, то ли таксофон не работал и добросовестный гонец пошел искать другое средство связи. А может, добрался и даже успел дойти до своего дома.

Занесенные машины превратились в детали пейзажа. В черных дырках окон соседних домов мелькали иногда какие-то огоньки (свечки? мобильники? фонарики?).

Отец шагнул с крыльца первым, Тёмка — за ним. Сразу же провалились чуть ли не по пояс. Папа сунул Тёмке лопату, припасенную в багажнике, а сам отправился посмотреть, как выехать. Тёмка набросился на сугроб, как на врага — в общем, так оно и было. Он успел полностью освободить задние колеса, когда показался повеселевший отец.

— «Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет!» — произнес он почему-то с армянским акцентом.

Тёмка недоуменно нахмурился.

— «Кавказская пленница»! — укоризненно сказал отец. — Эх ты, потерянное поколение… Короче, обычным путем не проехать, но снега навалило столько, что нам теперь любой бордюр не бордюр!

В четыре руки пошло еще веселее, Тёмка с папой даже куртки сбросили. Разгребли снег, как смогли, сели в теплый салон (отец заранее врубил мотор, чтобы печка поработала) и поехали. Двигались тяжело, иногда приходилось брать бордюры с наскока. А однажды папа даже посадил Тёмку за руль: