Белая, как молоко, красная, как кровь

Вот начинает проявляться моя душа, и Сильвия преображает её в чёрные знаки на белой бумаге своим почерком. Выведенная её рукой, моя душа кажется красивее, тоньше, нежнее и ровнее…

… чтобы мои слова составили тебе компанию. Мне очень хотелось бы поговорить с тобой, но боюсь утомить тебя, боюсь испугаться, увидев, что тебе плохо. Вот потому и пишу. Это второе письмо, которое пишу тебе, первое осталось у меня в кармане. Да, потому что после дорожной аварии я попал в больницу. Но теперь я уже поправился, хотя рука всё ещё в гипсе и на шее воротник, отчего я похож на робота, – и вот решил снова написать тебе. Беатриче, как ты себя чувствуешь? Устала? Представляю. Я дал тебе свою кровь. Знаю, что она нужна была тебе, и верю, что поправишься, потому что моя кровь тебя излечит. Уверен. Гэндальф считает, что подаренная кровь лечит. Он говорит, что Христос навсегда излечил людей от греха, отдав свою кровь. Но это как-то странно, потому что в мои вены она, во всяком случае, не попадала. Как бы там ни было, мне нравится сама мысль, будто кровь лечит, и надеюсь, что моя поможет тебе поправиться. Поскольку в тебе есть моя кровь, думаю, ты обнаружишь одну важную вещь. Когда моя кровь пройдёт через твоё сердце, ты почувствуешь, что она ласкает его и рассказывает ему о моей мечте. О мечте, которая у меня есть. Мечты делают людей теми, кто они есть. Делают их великими.

Сильвия останавливается и спрашивает: а может, разговоры про кровь расстроят Беатриче, она ведь и так натерпелась из-за всех этих инъекций, больниц, переливаний? Сильвия всегда права. Как это она умеет раньше и лучше меня самого понять мои сомнения? Будто смотрит на мир моими глазами. Так что уберём про кровь.

Беатриче, я готов сделать что угодно, лишь бы ты поправилась. Я дал тебе свою кровь. Надеюсь, поможет. Беатриче, у меня есть одна мечта, и в этой мечте ты и я. И ты поправишься, потому что мечты, если в них веришь, непременно сбываются. Понимаю, что сейчас ты ослабела и похудела и, наверное, стесняешься этого, но знай, что мне ты нравишься и такая. Ты всё равно очень красива. Я уверен, что тебе будет лучше, и, если ты не против, скоро навещу тебя, и тогда поговорим. Хочу рассказать тебе уйму всяких вещей, хотя вроде бы ты всё уже знаешь. Так или иначе, если устала и не сможешь говорить, мы просто помолчим, тоже будет хорошо. Мне достаточно побыть рядом с тобой.

Умолкаю, потому что голос у меня прерывается, наверное из-за того, что в какой-то момент представляю Беатриче совсем без сил, и это напрочь стирает все слова, мне кажется, я вижу, как она тихо закрывает глаза. И больше не открывает. И тогда весь мир вокруг погружается во мрак. Свет гаснет. Лампочка перегорает. Если глаза Беатриче ничего не видят, значит, всё погасло. Я всегда боялся темноты и до сих пор боюсь, но никому не говорю об этом, потому что стыжусь. Сильвия смотрит на меня и молчит. Потом указательным пальцем стирает с моей щеки слезу, которую я старался сдержать.

– Сильвия, я до сих пор боюсь темноты.

Не знаю, как мне пришло в голову сморозить такую глупость, которая рассмешила бы даже каменную голову на острове Пасхи… Сильвия молчит. Ласково проводит рукой по моей щеке. А я провожу рукой по её щеке. И прикасаюсь не к коже – к Сильвии. Потом она завершает письмо к Беатриче: «Твой Лео».

И это «Лео» написано так, как мне не удалось бы никогда в жизни. Словно мною самим написано. Без Сильвии я просто никто, душа у меня остаётся белой. А белизна – это опухоль в крови жизни.

Сильвия диктует мне адрес больницы, где лежит Беатриче. На этот раз в другой, потому что теперь, похоже, другой будет и химиотерапия, более длительная или что-то ещё. А может, там её станут готовить к операции.

Я дома. Целый час стою под душем и обливаю каждый квадратный сантиметр своей кожи гектолитрами дезодоранта. Едва ли не битый час торчу у зеркала и всё не нравлюсь себе. Для Беатриче я должен быть совершенно очевидным. Посмотрев на меня, она должна сразу понять, кто я. Поэтому ломаю голову, как одеться, пробую и то, и другое, но ни в чём не уверен. Что-то всё время не устраивает меня.

Мама кричит, чтобы я вышел из ванной и перестал безобразничать. Почему взрослые никогда ничего не понимают? Ведь они же понятия не имеют, что у тебя в голове. Убеждены, что в ней только то, что сами они больше делать не могут. А потом жалуются, что не спрашиваешь у них совета. Ты всё время сидишь в своей комнате, я просто не узнаю тебя, ты был таким ласковым ребёнком… Но ведь заранее знаешь ответ: не переживай, потом всё пройдёт . Запершись в ванной, в который раз уже переодеваюсь. С загипсованной рукой это весьма непросто, зато можно не умирать от стыда, когда мама застёгивает пуговицы на твоей рубашке и пользуется случаем, чтобы поцеловать тебя и сказать, что ты необыкновенно красив… Так что же, надеть рубашку?… Или тенниску и фланелевую куртку? Может… Звоню Нику.

– Надень рубашку, и будешь выглядеть преотлично.

Спасибо, Ник, ты прав, ты спас меня. Ник всегда знает верное решение, верные рецепты, даже если не в курсе событий. Интересно, как это у него получается? Хотелось бы уметь, как он, всегда точно знать, что надеть в каждом конкретном случае.

Ник, однако, даже не поинтересовался, о какой девушке мы говорили…

Я готов. На улице уже стемнело, но свет у меня внутри. Со мной письмо, написанное Сильвией. Поговорить с Беатриче не надеюсь, потому и оделся как можно лучше: одного моего вида должно быть достаточно, чтобы она поняла, как люблю её. А потом можно будет оставить письмо.

Вхожу в больницу, и медсестра спрашивает, куда иду. Объясняю, что хочу навестить подругу.

– Как её зовут? – желает она знать, и на лице написана типичная для медсестёр подозрительность.

– Беатриче, – с вызовом отвечаю, глядя на неё. Медсестра – Пугало Пугалом, тощая и противная – ещё не знает, на что я способен. Поворачиваюсь и ухожу от неё, ничего не говоря больше. Сучка. Ищу Беатриче. И не нахожу. Ну да, просто не нахожу. Целый час кружу по больнице и не нахожу.

Заглянул во все палаты. Словно посетил музей страданий с этим больничным спиртовым запахом и тошнотворными зелёными стенами. Некоторые больные улыбаются мне, когда заглядываю. Какой-то старик разозлился и послал меня куда подальше, ну и я его туда же. Выхожу из палаты и встречаю медсестру Пугало Пугалом; она косо смотрит на меня, и я опускаю глаза.

– Палата четыреста пять, – произносит она миролюбивым тоном, скрестив руки на груди и будто упрекая меня в чём-то.

– Как вы узнали? – спрашиваю, не поднимая глаз.

– Это единственная Беатриче в компьютере.

Улыбаюсь ей, шлю воздушный поцелуй и подмигиваю.

– На другой стороне, – кричит мне вслед медсестра, качая головой. – На четвёртом этаже.

Бегу по лестнице. Бегу и чувствую, что Беатриче все ближе. Поднимаюсь, потому что Беатриче рядом, спешу к ней, и каждая ступенька приближает меня к раю, как у Данте в «Божественной комедии». Дверь закрыта, вернее, прикрыта. Толкаю её тихо-тихо.

В полумраке палаты различаю на постели, на этом огромном белом прямоугольнике, крохотную, свернувшуюся калачиком фигурку. Осторожно приближаюсь. Но это не Беатриче. Нет, не она. Эта дура медсестра ошиблась номером и послала меня совсем не туда. Прежде чем уйти, всё же рассматриваю эту фигурку. Маленькая девочка, поначалу даже показалось, будто мальчик. Лицо исхудалое, щёки впалые. Кожа серая, прозрачная, на запястье, куда воткнута игла, фиолетовая. Спокойно спит. Голова без волос. Похожа на маленькую марсианку, лежащую в позе эмбриона, как в утробе матери. И будто улыбается во сне.

На тумбочке рядом книга, бутылка с водой, браслет из голубых и оранжевых бусинок, раковина с шумом моря и фотография: маленькая девочка с мамой, которая обнимает её, внизу надпись: «Я всегда с тобой, не бойся, моя маленькая Беатриче». У девочки огненно-рыжие волосы.

Эта девочка – Беатриче.

Тишина.

Полночь. Сижу там, куда прихожу всякий раз, когда мир должен наконец завертеться в правильном направлении. В таких местах, как это, есть кнопка, которая позволяет вернуться к предыдущей песне. Нажмёшь её, и мир возвращается на место. Нажмёшь, и проблема не просто исчезает – её и в помине не было. Короче, несуществующие места. Но одно такое всё-таки есть: красная скамейка на набережной. Его знаю только я. И Сильвия.

Обхватил голову обеими руками, насколько позволяет загипсованная рука… и плачу, не перестаю плакать с тех пор, как убежал из больницы. Да, потому что я убежал от своей мечты. От своей искалеченной мечты. Сжимаю письмо к Беатриче, написанное Сильвией, промокшее от моих слез. Зубами и здоровой рукой рву его на мелкие клочки. И бросаю в воду. Туда летит моя чёрная, выплеснутая на бумагу душа.

И теперь все её частицы тонут в воде и уплывают куда-то, и никто никогда не сможет собрать их воедино – никто. Тону вместе с каждым из этих кусочков бумаги. Тону миллион раз. Ничего больше не осталось от моей души, её унесло течением. Буду сидеть тут один. В тишине. Мобильник выключен. И пусть весь мир страдает, не зная, куда я делся. Пусть весь мир ощутит одиночество и забвение, какие я сейчас испытываю. Без умирающей Беатриче, оставшейся без волос. Без Беатриче, у которой нет сил. А я даже не узнал её – мою мечту. Убежал от девушки, которую хотел оберегать всю жизнь. Я – подлец.

Меня нет.

Бога тоже.

Внезапно просыпаюсь. Счастливый. Это всё снилось. Беатриче здорова. У неё огненно-рыжие волосы. Вот она – моя настоящая мечта. И бог есть, даже если и не верю в него, какая разница. Слышу, кто-то зовёт:

– Лео!

Вздрагиваю и никого не узнаю. Я не у себя в постели. Джек Воробей не смотрит на меня со стены своими сумасшедшими глазами, и умираю от холода. Сижу на своей скамейке и передо мной – Сильвия и карабинер. Вот это действительно сон так сон. Моя волшебная скамейка, Сильвия и карабинер?! Смотрю и не вижу.

– С тобой всё в порядке?

Это спрашивает Сильвия; у неё опухшие глаза. От сна, а может, от слёз. Смотрю на неё и не понимаю.

– Нет.

Карабинер что-то говорит куда-то в темноту и добавляет:

– Нашёлся.

Сильвия опускается рядом со мной, обнимает за плечи, мягко привлекает к себе и говорит:

– Пойдём домой.

Смотрю на чёрную воду в реке, на отражения фонарей, похожие на подвешенных рыб. Вот и моя душа теперь там же. Столько бумажных рыб подхватило течение. И никогда не вернутся. А слово «дом» – как все остальные, даже хуже, ведь ещё неизвестно, что меня там ожидает. Опускаю голову на плечо Сильвии и снова плачу, потому что я – плохой человек.

Не хочу брать в руки гитару. Не хочу есть. Не хочу говорить. Меня наказали за то, что произошло. И правильно, я заслуживаю наказания. Папа и мама были в отчаянии, когда я вернулся домой: на них лица не было, ужасно переживали. Никогда не видел их такими. Из-за меня.

Было четыре часа утра. Но я добился того, чего хотел. Наконец-то я нашёл способ защититься от действительности – этого ядовитого скорпиона. Ненавидеть – единственный способ стать ядовитее скорпиона. Ненависть стремительна, как пламя, пожирающее бумагу и солому; ненависть сжигает всё, к чему прикоснётся, и чем больше касается, тем сильнее распаляется. Нужно быть плохим человеком. Одиноким. Нужно стать пламенем. Железом.

Таков выход из положения. Разрушать и сопротивляться.

Пять уроков подряд. Пять часов войны. Я послал куда подальше училу Массарони-шубу-на-собачьем-меху, когда она спросила меня, что я делаю с мобильником. Получил замечание в журнал. Пропустил ещё и урок английского, и никто даже не заметил. Добился нового рекорда в «Змейке» [21] на уроке философии, когда Мечтатель рассказывал о ком-то, кто уверял, будто смерти не существует, потому что, пока ты жив, смерти нет, а когда мёртв, то мёртв, значит, и тогда её тоже нет. Мне это показалось жуткой хреновиной, как обычно. Беатриче жива, но теперь умирает. Как сказал поэт, «смерть оплачивается жизнью». Я считал это одной из поэтических выдумок, но, к сожалению, это слишком справедливо. Беатриче стала неузнаваемой, вернее, это я не узнал её. Смерть отравляет всё на свете. И никакая философия тут не нужна. В словаре Т9 даже нет слова «бог», и это только подтверждает, что бога нет. «Змейка» – единственное, что позволяет не думать. Ни о чём.

Потом Мечтатель открыл свой портфель, из которого может извлечь любую книгу, как Эта Бета [22] – трусики. На самом деле он тоже кажется мне порой каким-то чужим. Иногда даже без своих книг обходится, оставляет их на столе. Говорит, что книги для него – часть дома. Везде, где есть книги, он чувствует себя как дома. Книги… ну и бредятина же! Все эти страницы, заполненные всякими историями и мечтами, не стоят номера больничной палаты, где лежит Беатриче, превратившаяся в маленькую девочку и возвращающаяся в чрево Земли.

Мечтатель читает на факультативном занятии письма, которые написали перед казнью осуждённые во время Сопротивления партизаны. Не знаю, как это удаётся Мечтателю, но он всегда говорит о таком, что невозможно не слышать. И почему он не оставит меня в покое? Слушаю только потому, что не могу закрыть уши, как глаза, – но не верю ни единому его слову. А потом пусть катится ко всем чертям. Вот что он читает:

«4 августа 1944 года. Папа и мама, погибаю в мрачном урагане ненависти, и это я, мечтавший жить только ради любви. Бог – это любовь, и бог не умирает. Не умирает Любовь…»

Мечтатель умолкает.

– Чушь собачья!

Вспыхиваю, словно пламя, сжигая бумажные мечты и соломенные слова, и мои слова обрушиваются на него, словно удар кулака ночного громилы из аниме «Ночные воины». Все оборачиваются и смотрят на меня, ничего не понимая, вместо того чтобы открыть от удивления рот, услышав эту истину, впервые звучащую в школе. Я сжёг бы сейчас всех, кроме Сильвии. Мечтатель тоже смотрит на меня. Уверен, он не понял меня, и потому я с вызовом повторяю:

– Чушь собачья всё это!

Посмотрю, что ты станешь делать теперь, когда у кого-то хватило мужества заявить во всеуслышание, что это такое на самом деле, и разрушить твой бумажно-литературный замок. Он молчит. Долго молчит. Видимо, ищет и не может что-то найти в себе. Потом совершенно спокойно спрашивает:

– Кто ты такой, чтобы судить этого человека?

Отвечаю взволнованно, ведь он плеснул бензин на моё пламя:

– Это всё враньё. Жизнь – пустая коробка, которую мы наполняем всяким дерьмом, лишь бы нравилась нам, а потом достаточно пустяка, и – пшик… – Делаю паузу и театральным жестом изображаю лопнувший мыльный пузырь. – И ты остаёшься ни с чем. Этот человек обманывался, думая, что смерть ради дела, которое он считал справедливым, придала смысл его жизни. Рад за него. Но это лишь обёртка для горькой пилюли. Коробка остаётся пустой.

Мечтатель снова смотрит на меня и молчит. Потом в полной тишине коротко и совершенно спокойно произносит:

– Чушь собачья!

Он парировал моими же словами. Но всё равно речь идёт о чуши. И я уязвлён. Хватаю свой рюкзак и вылетаю из класса, так что Мечтатель даже не успевает что-то добавить. Пламя пылает и продолжает разрушать. И пусть не требуют от меня никаких объяснений. Пусть исключат из школы, пусть оставят на второй год, меня ничто не пугает. Никто не может оправдать того, что происходит, а раз так, блин, какого чёрта я ещё должен что-то делать. Я один и впервые чувствую свою силу. Я – огонь, и я спалю весь мир. Не звоню Нику – он ни черта не поймёт. Не звоню Сильвии, потому что теперь она больше не нужна мне.

И образ девочки без волос, бледной тени Беатриче, побуждает меня выругаться самыми последними словами. Ругаюсь, долго ругаюсь, отводя душу. Становится легче. И понимаю, что бог существует, иначе не отлегло бы. Ведь вздумаешь ругаться с Дедом Морозом, легче не станет. А поругаешься с богом, поможет.

Когда пожар утихает, я без сил, я совершенно опустошён. Вокруг пыль, пепел, мрак. Ухожу в Интернет: там найдётся решение всех проблем. Есть всё: различные версии, разные темы, фильмы, песни, календари с обалденными девками. И тогда набираю в строке поиска в «Гугле» два слова: «смерть» и «бог». Набираю их рядом. Не разделяя. Рядом. И получаю страницу из какого-то философа по имени Ницше, который сказал, что бог умер. Так это мы и без него знаем: на кресте. Вторая страница утверждает противоположное: бог воскрес, победив смерть и освободив людей от смерти. Такое меня тоже не устраивает, потому что всё это – пустая болтовня. Беатриче умирает, и ничего нельзя сделать. Интернет на этот раз ошибся во всём. Мне наплевать, попадёт ли она в рай и воскреснет ли когда-нибудь. Она нужна мне здесь и сейчас, я хочу прожить с ней всю свою жизнь, хочу ласкать её огненно-рыжие волосы и лицо, хочу смотреть в её глаза и смеяться с ней, и веселить её, и говорить, говорить, говорить, ничего не говоря, но говоря всё. Смерть – это проблема, которая больше не имеет ко мне никакого отношения. Теперь мне нужно заниматься только жизнью, а поскольку она короткая и хрупкая, надо сделать её долгой и сильной, наполненной и нерушимой. Прочной, как железо.

СМС от Сильвии: «Позанимаемся?» Я больше не собираюсь заниматься. Ни к чему. Отвечаю: «Нет, извини…» Сильвия тотчас спрашивает: «Чего боишься?» Чего боишься??? При чём здесь это? Она что, тоже сходит с ума? Потом начинаю догадываться. Проверяю эсэмэску, которую отправил ей. «Нет, боюсь…» А… всё та же Т9. Случайно, не заметив, я набрал «боюсь» вместо «извини». Не перечитал и отправил «Нет, боюсь…». Т9, к сожалению, права. Говоря правду, отвечаю: «Всего».

Молчание. Молчание, от которого можно сойти с ума, молчание, от которого хочется сорвать с себя одежду, выскочить голым на балкон и заорать всему свету, что я сыт всем этим по горло. Я не железный, я не огонь, я – никто.

СМС от Сильвии: «Встретимся через полчаса в парке?» Отвечаю: «Да». Однако не пойду, пусть остаётся одна, как я. Я – подлец, лицо у меня залито слезами, самыми горькими слезами, какие только могут быть. В них девяносто процентов соли – одиночества и всего десять воды.

Страдание настолько сильное, что при такой концентрации даже не утонуть, можно только болтаться на поверхности.

Вечер.

Мрак снаружи, пустота в душе. Чувствую себя виноватым. Обидел единственного человека, который ни при чём и который хочет помочь мне. Сильвия молчит. Представляю, как сидит она сейчас одна на скамейке, уставившись в землю, и поднимает свои голубые глаза на каждого, кто проходит мимо. Сейчас мне совсем плохо. Пишу ей: «Извини. Увидимся завтра». Белое молчание. Но почему, отыскав уединение и укрывшись в нём, вдруг прихожу в ужас? Почему жду, когда кто-то бросит мне спасательный круг, а потом не ловлю его? Может, и пойму со временем, на что я способен, разберусь в своих мечтах, – но смогу ли когда-нибудь действительно что-то сделать или так и останусь навечно утопающим, который не даёт спасти себя?… Поведу Терминатора писать.

Сегодня и он сгодится, чтобы помолчать.

Всю ночь ломал голову над тем, что сказать Сильвии, как попросить у неё прощения. За какие-то несколько часов не осталось и следа от моей железной брони, она сделалась мягче сливок. Я – полное ничтожество.

Так или иначе, иду в школу и высматриваю в толпе Сильвию. Лишь на мгновение встречаюсь с ней взглядом: стеклянные глаза, в которых вижу только себя, но не её. Отворачивается от меня как от чужого. Это нежелание даже взглянуть заставляет ринуться за ней в толпу. Догоняю. И с неожиданной для самого себя силой хватаю за руку. Никогда раньше не делал так, даже в шутку. Сильвия высвобождается. И с обидой говорит:

– Я думала, у меня есть друг. Оставь в покое, ты умеешь только просить о помощи, а до других тебе нет никакого дела.

Не успеваю даже рта открыть, как она исчезает, словно в водовороте. Кидаюсь за ней, прорываюсь сквозь чащу брюк и оголённых поясниц, налетаю на двух-трёх верзил старшеклассников, которые провожают меня пинками под зад:

– Пошёл ты…

Вижу, как Сильвия сворачивает в коридор, ведущий к туалетам, и, не задумываясь, влетаю следом за ней в женскую комнату, где полно девчонок, которые красятся, курят и сравнивают свои джинсы. Девчонки с изумлением смотрят на меня, а Сильвия запирается в кабинке.

– А ты, блин, какого чёрта сюда явился?!

Это спрашивает брюнетка с чёрными щёлочками вместо глаз, обрисованных фиолетовой тушью.

– Я… Мне нужно поговорить с одной девушкой.

Отвечаю так, словно это вполне нормально.

– Катись отсюда! Подождёшь за дверью. И вообще, забудь лучше о ней, она слишком хороша для такого недоумка, как ты.

Смеются. Услышав такое, шарахаюсь, как от клыков ощетинившейся злой собаки. Отступаю из женского туалета, пятясь, не спуская с девчонок глаз, и лечу в пропасть. Нет парашюта, когда падаешь в бездонный колодец полнейшей утраты душевных сил.

– А ты что делаешь здесь?

Понятное дело, это интересуется директор школы – и требует, чтобы я последовал за ним в кабинет. Сначала убежал от Беатриче, потом обидел Сильвию, а теперь ещё решат, будто я любитель подсматривать за женщинами. Всего за каких-то двое суток я узнал все градации чёрного. Близко познакомился по меньшей мере с тремя из них и теперь определённо двигаюсь в сторону полнейшего мрака… жаль, что это не конец какого-нибудь трагического фильма, а только начало.

Родители, которых директор вызвал из-за моего аморального поведения, убеждены, что я не справляюсь с юношеским гормональным всплеском, который и заставил меня ворваться в женский туалет. Папа шепчет:

– Считай, что твои кости – пыль твоей тени.

В результате меня на один день исключают из школы и грозят поставить двойку по поведению, что означает остаться на второй год. Я уж не говорю о наказании, которое получаю от родителей: немедленная конфискация игровой приставки до конца года и лишение карманных денег. Но это всё пустяки по сравнению с тем, что происходит через день, когда прихожу в школу: девчонки указывают на меня пальцем и смеются за спиной:

– Вот он, этот бесстыжий!

– Недоумок!

Но ещё хуже издеваются мальчишки:

– Запомни, педик, мужской туалет это тот, где нарисован человечек без юбки, – а хочешь, дорисуем палочку, чтобы не забыл, что у тебя между ног!

Кто скажет мне, есть ли хоть какой-нибудь способ сойти с этой кошмарной карусели? Или какой-то фокус, чтобы стать невидимкой?

Целый день сегодня сижу, уставившись на руки гитариста «Грин Дей» [23] на постере в моей комнате. И бросаю в него теннисный мяч, пока постер не становится наконец дырявым, а гитарист одноруким.

Ожидаю двух вещей.

Чтобы кто-нибудь спас меня либо чтобы мир рухнул в одночасье.

Второе легче первого.

Звонит мобильник. Это Ник.

– Мы победили, Пират! Следующая игра решающая… Вандал в штаны наложил!

Выключаю мобильник и надеюсь, что кровать проглотит меня, не прожёвывая.

Домофон. Звонит домофон. Это ко мне. Кто это может быть в девять вечера? Сильвия. Конечно, Сильвия сдалась после двадцати трёх эсэмэсок, которые послал ей сегодня, каждый раз сожалея о предыдущей…

– Спустись.

Это она.

– Мама, я выйду на минутку. Это Сильвия.

Спускаюсь, но никакой Сильвии не вижу. Мне померещился её голос, настолько я был уверен, что это она. Это Мечтатель. Вот чёрт! Только его не хватало. Уж точно явился, чтобы тоже сообщить мне, что я – малоприятное беспозвоночное .

– Привет, учитель, что я ещё натворил? – спрашиваю, глядя мимо него.

Улыбается:

– Решил навестить тебя, может, захочешь продолжить тот разговор.

Ну вот, так и знал. Училы остаются училами до самой смерти, непременно должны прочитать тебе мораль даже у тебя дома.

– Учитель, оставим это…

Не знаю даже, как начать, хотелось бы, чтобы всё это поскорее закончилось, как обычно, когда что-то не нравится. Переключаешь канал, и нет больше картинки – исчезла, удалена, пропала.

– Пойдём поедим мороженое.

Улыбается. Да, так и сказал: мо-ро-же-но-е. Училы едят мороженое. Да, училы едят мороженое, облизывая губы, как все на свете. Вот два открытия, которые нужно не забыть, пожалуй, даже записать. Кстати:

– У вас классный блог, порой чересчур философский, но, когда могу, читаю.

Мечтатель благодарит, продолжая есть своё фисташково-кофейное мороженое – типичный выбор для всех учил; он напоминает мне Терминатора, когда тот лижет мои тенниски.

– Так что с тобой случилось в тот день?

Я знал, что он не оставит меня в покое. Училы, как удавы, обвивают тебя, стоит только отвлечься, потом ждут, когда выдохнешь, и крепче сжимают, пока уже не можешь больше вздохнуть и умираешь от удушья.

– Ну а вам разве не всё равно, учитель?

Мечтатель смотрит мне прямо в глаза, и я с трудом выдерживаю его взгляд.

– Может, тебе нужна была помощь, совет…

Молчу. Опустил глаза. Смотрю на асфальт, словно каждый квадратный сантиметр его стал вдруг необыкновенно интересным. Кто-то во мне так и ждёт этого момента, кто-то хочет вырваться наружу, но прячется, защищается и боится показать, какой он на самом деле, потому что, выбираясь наружу, он потянет за собой другого – со взъерошенными волосами, лукавым взглядом и немалым количеством воды и соли в виде слёз. Поэтому продолжаю смотреть под ноги, опасаясь, что этот другой вылетит наружу, как зубная паста из тюбика, если сильно нажмёшь, – быстро и слишком много.

Мечтатель молчит и ожидает. Он не торопится, как и все, кто ставит тебя в затруднительное положение. И я плачý ему той же монетой:

– Что бы вы сделали, учитель, если бы ваша девушка умерла?

И теперь я смотрю ему прямо в глаза. Он выдерживает взгляд, но не отвечает. Перестаёт есть. Может, он никогда и не задумывался о таком. Или ему больно. Вот, теперь он наконец поймёт кое-что и перестанет мучить меня свои теориями. Он говорит, что не знает и что, наверное, не пережил бы такое.

Не знает. Впервые Мечтатель чего-то не знает. Впервые не уверен в себе, не сияет, подобно рождественским витринам на центральных улицах. Не знает.

– Так вот, учитель, я переживаю это, а всё остальное для меня теперь одна хреновина.

Мечтатель смотрит в небо.

– Беатриче.

Молчит. Потом спрашивает, не та ли это девушка, о которой говорят в школе: больная лейкемией. Опускаю голову, едва ли не убитый его словами, потому что, к сожалению, это так: девушка, больная лейкемией… Молчит. Молчание взрослого – одна из самых великих побед, какие только можно себе представить. И тогда я говорю:

– Не то чтобы и в самом деле моя девушка, но как если бы была моей. Видите ли, учитель, когда я говорил вам о своей мечте, я говорил о Беатриче. Я знаю, какую бы дорогу я ни выбрал в жизни, Беатриче станет моей подругой на этом пути, и если её не будет рядом, я просто не представляю, куда идти.

Мечтатель по-прежнему молчит. Кладёт руку мне на плечо и ничего не говорит.

– Сейчас она очень бледная. Ничего не осталось от огненно-рыжих волос, из-за них-то я и влюбился в неё. И у меня даже не хватило мужества поговорить с ней, помочь, спросить, как она себя чувствует. Я увидел её такой и убежал. Убежал как подлец. Я был уверен, что люблю её, уверен, что готов отправиться с нею на край света, готов совершить что угодно, даже подарил ей кровь, а потом, оказавшись возле неё, убежал. Убежал как трус. Я не люблю её. Человек, который убегает, на самом деле не любит. Она лежала такая маленькая, беззащитная, бледная, и я убежал. Я – просто дрянь.

Последние слова сокрушили железобетонный блок, который медленно подкатил откуда-то изнутри к самому горлу и разлетелся вдребезги где-то на уровне глаз, превратившись в слёзы, тяжёлые, словно камни, причиняющие боль. Плачу навзрыд, с бесконечным страданием, но при этом мне всё-таки становится легче, почти так же, как тогда, когда отдал кровь. Плачу – и не знаю, когда это снова случится, хоть и чувствую себя дураком глобальных размеров.

Мечтатель молча сидит рядом, положив свою крепкую руку мне на плечо. Чувствую себя идиотом. Я ведь не девчонка, мне шестнадцать лет, а я плачу. Плачу перед моим училой истории и философии, и рот у меня вымазан мороженым. Что поделаешь, так уж случилось. Плотину прорвало, и сейчас в этот мир по моей вине обрушивается миллион кубометров горя, но теперь они по крайней мере уже не только во мне.

Предоставив мне обливаться слезами ещё примерно четверть часа (за злобным пламенем таится по меньшей мере вдвое больше солёной воды…), Мечтатель прерывает молчание, которое наступает после слёз подобно тому, как на песчаный берег следом за неистовым ураганом нисходит тишина.

– Расскажу тебе одну историю. – Говорит и протягивает бумажный платок, пахнущий ванилью. – Один мой друг поссорился со своим отцом. Он очень любил его, но в тот раз у него лопнуло терпение, и он послал его к чёрту. Вечером они сидели за столом, и отец хотел поговорить с моим другом, но тот встал и ушёл, ни слова не сказав. Даже слушать отца не пожелал. Мой друг чувствовал себя сильным. Решил, что победил, что прав. На другой день отца за столом не оказалось. У него случился инфаркт. Так они и расстались. Без единого слова. Но ведь мой друг не знал, что такое может произойти. С тех пор он не находит себе покоя и клянёт себя за ту ошибку, стыдится случившегося, как худший из убийц. И знаешь, из-за чего этот парень никогда не простит себе, что не попрощался с отцом, когда уходил тем вечером?

Качаю головой и шмыгаю носом.

– Из-за того, что отец сказал ему в пылу гнева, что он голодранец, что нашёл себе нищенскую работу, хотя у него, у отца, хорошо поставленное дело и сын мог бы спокойно продолжать его. Скажи, разве следовало обижаться на это и убегать?

Молчу. Потом спрашиваю:

– Как ваш друг пережил всё это, учитель?

Мечтатель сердито пинает пустую банку, валяющуюся на тротуаре:

– Пережил. Понял кое-что. И с тех пор пообещал себе никогда не упускать возможности восстановить с людьми отношения, если они испортились по каким-то более или менее серьёзным причинам. Всегда можно найти выход из положения.

Мне лучше. Когда допускаешь ошибку, так и хочется нажать кнопку обратной перемотки. Но у жизни нет такой кнопки. Жизнь так или иначе идёт вперёд и звучит – хочется тебе или нет, ты в силах только прибавить или убавить громкость. И вынужден танцевать. Как можно лучше. Однако сейчас мне уже не так страшно. Мои мысли прерывает Мечтатель:

– Каждому из нас есть чего стыдиться. Все мы убегали, Лео. Но это и делает нас людьми. Только поместив на свою физиономию татуировку, которой потом стыдимся, начинаем понимать, каково наше истинное лицо…

– Вы плачете, учитель?

Мечтатель не отвечает.

– Всякий раз, когда чищу лук, – произносит наконец.

Громко смеюсь, хотя шутка ещё та. Снова шмыгаю носом и удерживаю оставшиеся слёзы.

– Это нормально – бояться, – продолжает Мечтатель. – Как нормально плакать. Это вовсе не значит, что ты подлец. Подлец – это когда притворяешься, будто ничего не замечаешь, отворачиваешься, когда тебе всё до лампочки. Я верю, что ты убежал. Представляю, как ты охренел ( он сказал «охренел»! ) из-за всех и из-за самого себя. Но это нормально. Но когда так охренеешь ( второй раз… ), ничего не решишь. Можешь хренеть ( третий раз! ) сколько угодно, но это не вылечит Беатриче. Когда-то я прочитал в одной книге, что любовь существует не для того, чтобы осчастливить нас, а для того, чтобы показать нам, способны ли мы пережить страдание.

И опять замолчал.

– Но я убежал! А ведь должен был бы умереть ради неё, лишь бы она поправилась!

Мечтатель смотрит на меня:

– Ты ошибаешься, Лео, зрелость человека не в готовности умереть во имя какого-то благородного дела, а в желании смиренно жить ради него. И помочь его свершению.

Молчу. Кто-то во мне выходит из пещеры. Кто-то, кто прятался там, раненный, нуждаясь в помощи, и теперь, наверное, решается наконец выйти и сразиться с динозаврами. В этот момент перехожу из каменного века в бронзовый. Не бог весть какой шаг, но понимаю, по крайней мере, что в этой жизни у меня есть заточенное оружие против динозавров. И ощущаю себя сильнее, чем в железной и огненной броне, которую, мне казалось, я создал себе с помощью злобы. Это какая-то совсем другая сила.

– Уже поздно, – говорит Мечтатель, пока я совершаю эволюционный прыжок по меньшей мере в два тысячелетия.

Он смотрит мне в глаза:

– Спасибо за компанию, Лео. И спасибо прежде всего за то, что ты подарил мне сегодня вечером…

Не понимаю. Объясняет:

– Дарить своё страдание другим – это самое большое проявление доверия, какое только может быть. Спасибо за сегодняшний урок, Лео. Сегодня ты был учителем.

И оставляет меня отупевшим олухом. Уходит, смотрю ему вслед. Плечи у него не широкие, но крепкие. Плечи отца. Хочется догнать Мечтателя и спросить, кто этот его друг, – но потом вдруг понимаю, что некоторые вещи лучше не знать… У меня красные от слёз глаза, я совершенно без сил, опустошён, и всё же я самый счастливый шестнадцатилетний парень на всей планете, потому что у меня есть надежда. Я могу что-то сделать, чтобы вернуть себе всё – Беатриче, Сильвию, друзей, школу… Иногда достаточно одного слова человека, который верит в тебя, чтобы возвратить тебя миру. Громко пою, не знаю что. Люди, идущие навстречу, принимают меня за сумасшедшего, но мне наплевать, и когда кто-то проходит рядом, пою ещё громче, чтобы и прохожий порадовался вместе со мной.

Возвращаюсь домой, вовсю распевая, со следами слёз на лице. Мама выразительно смотрит на папу, который качает головой и вздыхает. Ну почему родители считают, что с нами всё в порядке, только когда мы кажемся нормальными.

Прежде всего: Сильвия. На этот раз отправлюсь к ней без этих чёртовых эсэмэсок, явлюсь лично, и пусть увидит, что написано на моей физиономии: «Бедолага я, бедолага, прости меня».

Делаю то, чего не делал ещё никогда, – покупаю ей букет цветов. Мне неловко стоять у цветочного киоска и выбирать, потому что ничего не понимаю в цветах. В конце концов выбираю розы. Нечётное число, хотя бы это знаю – читал в одном из маминых журналов. Покупаю три белые розы (единственное исключение из страха перед всем белым) и отправляюсь к Сильвии домой. Звоню по домофону. Её мать, возможно ничего не зная, открывает мне. Слава богу, пока всё идёт нормально. Поднимаюсь.

Вхожу в комнату Сильвии; она слушает музыку в наушниках и не слышит, что я вошёл. Поднимает голову и обнаруживает три белых глаза, которые уставились на неё и просят прощения. Она растеряна. Снимает наушники и строго смотрит на меня, потом нюхает розы. Когда снова поднимает на меня свои голубые глаза, они улыбаются. Она обнимает меня и целует в щёку. Не формально, как обычно при встрече. Этот поцелуй чуть дольше и чуть горячее обычного. Я сразу это почувствовал. Она не произносит ни слова. А я говорю только одно:

– Прости.

И нисколько не рискую, что Т9 превратит это слово в «боюсь», хотя на самом деле чуть-чуть побаиваюсь. Но Сильвия любит меня, а когда кто-то любит тебя, то «прости» никак не может превратиться в «боюсь».

Я счастлив, так счастлив, что белые розы кажутся мне почти что красными, как те, в «Алисе в стране чудес». «Окрасим их в красный цвет, окрасим их в красный цвет…» – пою про себя, как ребёнок, который ныряет в бассейн с шоколадной пастой «Нутелла».

Недавно сняли с руки гипс, но мне кажется, что осталась загипсованной голова… не работает. Поэтому готовлю уроки вместе с Сильвией. Только она способна помочь мне наверстать пропущенное. Не хотелось бы портить лето дополнительными занятиями. С Сильвией я всё могу. Я счастлив. Но когда думаю о Беатриче, по-прежнему теряюсь.

В который уже раз вернув меня из заоблачных высот на землю, Сильвия встаёт и достаёт что-то из тетради, которую хранит в своей комнате, – из дневника, куда девчонки записывают что-то своё.

В этом они лучше нас, по крайней мере Сильвия уж точно лучше меня, потому что девчонки записывают в свои дневники разные важные мысли. Всегда записывают, если узнают или открывают что-то интересное, так что могут потом в любой момент перечитать и вспомнить.

У меня тоже есть уйма всякого важного и нужного, что хотелось бы запомнить, но я никогда ничего не записываю – просто лень. А потом забываю и без конца повторяю одни и те же ошибки. И все потому, что неохота садиться за стол и приклеиваться задницей к стулу. Вот это и значит – иметь способности, но не использовать их. Иметь задницу и никогда не садится на неё, хотя для этого она, наверное, и существует… Если бы я записал всё, что узнал и открыл для себя, кто знает, сколько всего не пришлось бы мне учить заново. Думаю, не просто дневник получился бы, а целый роман. Пожалуй, я не прочь стать писателем, только не знаю, с чего начать, потому что никак не могу придумать сюжет. У Сильвии, во всяком случае, есть такой дневник, который помогает ей запомнить что нужно. Из него-то она и достаёт сложенный лист:

– Вот черновик того письма, которое мы написали Беатриче.

Душа моя трепещет от радости. Словно по волшебству все те кусочки бумаги, которые из-за моей злости и подлости унесла река, оказываются передо мной, восстановленные волшебством Сильвии, которая сберегла эти слова.

– Почему ты сохранила это?

Сильвия отвечает не сразу, теребит край листа, словно ласкает. Потом, не глядя на меня, тихо говорит, что ей нравились эти слова, нравилось перечитывать их и хотелось бы, чтобы когда-нибудь её парень написал ей такие же красивые. Сильвия заглядывает в мои глаза, и я впервые вижу её.

Существуют два способа смотреть на человека. Первый – это когда смотришь просто в лицо. Другой – когда смотришь только в глаза, словно они – лицо. И когда смотришь так, становится страшно. Потому что глаза – это жизнь в миниатюре. Белая склера – пустота, в которой плавает жизнь; цветная радужка – непредсказуемое разнообразие жизни; а в чёрном зрачке, который всё поглощает, тонешь, словно в тёмном бездонном колодце. Вот в него-то я и нырнул, так глядя на Сильвию, окунулся в океан её жизни и, оказавшись там, впустил и её в свою жизнь – в мои глаза. Но я не выдержал её взгляда. А Сильвия выдержала.

– Если хочешь, перепишем, и отнесёшь Беатриче. А хочешь, пойдём вместе?

Сильвия прочитала мои мысли.

– Только так и не иначе, – отвечаю, расплывшись в улыбке до ушей.

Потом мы стали заниматься, а когда Сильвия что-то объясняет тебе, всё становится куда проще – жизнь становится понятнее.

Мечтатель вызвал меня отвечать урок. Я готовился к нему вместе с Сильвией. Все ожидали, что после той стычки, какая случилась у нас недавно, сейчас состоится смертельная дуэль, но никто, кроме Сильвии, не знает про мороженое и миллион кубических литров слёз. Всё будет хорошо. Мы ведь теперь друзья с Мечтателем. Однако он задаёт мне труднейшие вопросы, я смотрю на него в упор и говорю:

– Но про это ничего нет в учебнике.

Он, нисколько не смутившись, заявляет:

– Ну и что?

Не знаю, что и сказать. Мечтатель серьёзно смотрит на меня и потом говорит, что считал меня умнее, а я – обыкновенный зубрила, который заучивает уроки от «А» и до «Я» и теряется при первом же необычном вопросе.

– Важные ответы написаны в книгах между строк, и ты должен уметь читать их!

Ну и дерьмо же ты, Мечтатель, и охота тебе отравлять мне жизнь? Хочешь показать, будто знаешь всё на свете, какой ты умный? А мне наплевать, что ты там знаешь и какой ты умный. Это твои проблемы, и меня не касаются. А теперь перестань морочить мне голову своей вселенской болтовнёй и спрашивай, как всех остальных. Я уже готов послать его куда подальше и сесть на своё место, как вдруг он спрашивает:

– Бежишь?

И тут я вспоминаю Беатриче и своё бегство из больницы. Что-то происходит во мне, выползает из пещеры человек, в которого я превратился несколько вечеров назад. И тогда я отвечаю Мечтателю. Не грубо, как капризный мальчишка. Отвечаю как взрослый человек. Получаю пятёрку. Впервые в жизни. И это оценка не за ответ по истории. Это оценка моей личной истории, моей жизни.

Беатриче вернулась домой. Пересадка костного мозга прошла неудачно. Опухоль не излечивается, и красная кровь в венах Беатриче по-прежнему превращается в белую. Одна из самых ядовитых змей на свете способна убить тебя своим ядом, доставив мучительные страдания. Её яд разрушает вены. И кровь течёт у тебя из носа, из ушей, а вены просто медленно растворяются, пока не погибнешь.

Именно это и происходит с Беатриче. С Беатриче, самым чудесным созданием, какое только существует на свете. С Беатриче, которой всего семнадцать лет и у которой самые чудесные, какие только помнит история, огненно-рыжие волосы. Беатриче, глаза которой – два прекраснейших зелёных окна галактики. Беатриче – создание, которое существует ради своей красоты, ради того, чтобы радовать ею весь мир и одним только своим присутствием сделать его лучше.

Беатриче отравила эта проклятая белая змея, желающая отнять у неё жизнь. Зачем загублена её красота? Для того чтобы ты больше страдал. Беатриче, прошу тебя, останься. Господи, прошу тебя, оставь мне Беатриче. Иначе весь мир вокруг побелеет.

И остаюсь без мечты.

Сегодня увижусь с Ником. Вспомнил, какое мы устроили с ним однажды соревнование: кто больше съест гамбургеров в «Макдоналдсе». Ник выиграл со счётом тринадцать – двенадцать. Потом нас обоих рвало три часа подряд. Никогда в жизни мне не было так плохо. Всякий раз, когда вспоминаем об этом, хохочем до слёз. Поэтому теперь в «Макдоналдсе» едим только курицу.

Ник.

Вспомнил о нём, потому что он бросил мне вызов: кто больше забьёт голов в сегодняшнем матче с командой второго «С» класса; она так и называется «Витамин С», и похоже, им действительно его не хватает… Стоит выиграть этот матч, и первое место нам обеспечено, можно спокойно отдыхать всё лето, до осенних игр. Есть, правда, небольшая загвоздка: мне пока ещё не разрешают играть в футбол…

В таких случаях существует только один выход из положения. Нужно стать невидимкой. Включаю радио, закрываю дверь, мягко ступая, неслышно выхожу из дома и несусь на футбольное поле. Если родители узнают, мне конец. На этот раз они сами сломают мне руку и ногу тоже… но я зато всё-таки отыграю матч и, если забью гол, вернусь на шестое место среди нападающих. Нужно хотя бы Вандала обогнать.

И вот я бегу в своих ярко-красных бутсах по истёртой искусственной зелени футбольного поля рядом с Ником. Он не знает, что происходило со мной в последнее время, я ничего не рассказываю ему, как Сильвии. Нет нужды. А может, неловко. Однако на поле мы с ним всегда лучшие. Мы с детства хотели походить на близнецов Дерриков, ну тех, кто совершает эту «адскую катапульту» в «Холли и Бенджи» [24] , хотя у нас и нет братьев-близнецов. И потому мы с ним, когда познакомились в лицее, поняли, что каждый из нас – тот самый близнец, который нужен. Мы так и не научились делать «адскую катапульту», хотя однажды попробовали. Я получил чудовищный синяк, а Ник поцеловался со столбом…

На футбольном поле, прессингуя игрока, мы способны создавать такой треугольник, какой даже самому Пифагору с его теоремой не снился. Мы здорово обыгрываем «Витамин С». Я забиваю пять голов. Сравниваемся по очкам с командой Вандала, и я отстаю от него в списке бомбардиров только на один гол. Лучше и быть не может. Быстро переодеваюсь, чтобы незаметно вернуться домой. Ник останавливает:

– У меня есть девушка.

Так ни с того и ни с сего и заявляет, снимая футболку с надписью «Пираты», и новость эта сопровождается сильным запахом его пота.

– Её зовут Аличе, она из четвёртого класса лицея.

Перебираю в памяти девчонок из четвёртого класса, но не припоминаю никакой Аличе.

– Ты не знаешь её. Наши родители дружат, а я и не подозревал. И однажды она оказалась у нас дома за ужином.

Мне интересно, как она выглядит.

– Отличная девчонка. Высокая, длинные чёрные волосы, чёрные глаза. Занимается атлетикой, бегом. Надо бы тебе посмотреть на неё. Когда выхожу с нею, все оборачиваются на нас.

Молчу. Не могу радоваться этой новости.

Ник слишком занят воспоминанием о прогулке с этой красоткой и так увлечён своим успехом, что не замечает моего притворства, будто мне интересно и я рад за него. Я же тотчас мысленно переношусь в больничную палату, где самая прекрасная девушка на свете свернулась калачиком, как больной ребёнок, и вся её красота, погибающая от змеиного яда, не только никогда не станет моею, но вообще перестанет существовать.

– Рад за тебя.

Ник хочет как можно скорее познакомить меня со своей девушкой. Машинально отвечаю ему согласием, но на самом деле надеюсь никогда не увидеть её, эту Аличе.

– Читал новости про ФИФА [25] ? Непременно нужно скачать!

Киваю и вымученно улыбаюсь, глядя, как Ник уползает в каменный век и в страну чудес Алисы из Зазеркалья.

– Да, непременно…

Больше нечего сказать. У меня же только одна новость: жутко боюсь потерять Беатриче. Никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким после победы моей пиратской команды.

– … это вопрос жизни или смерти…

– Ладно, Лео, не преувеличивай, это ведь по сути всего лишь видеоигра! Убегаю, Аличе ждёт. До завтра.

– До завтра.

Осторожно, как вор, вставляю ключ.

Дверь медленно открывается. Никого не видно. Музыка гремит на всю катушку. Узнаю голос Васко [26] , который твердит: «Хочу лёгкой жизни, беззаботной, хочу жизни, как в кино», – и это кажется мне дурной шуткой. Прикрываю дверь. Мама не слышала, что я вошёл, но тут как сумасшедший начинает лаять Терминатор, которому не даёт покоя его мочевой пузырь: Терминатор всегда сигналит, стоит мне оказаться у дверей. Услышав его, появляется мама. Стою на пороге в спортивной форме, с рюкзаком в руках, а Терминатор кружит вокруг меня, тычась носом в ноги и поскуливая.

– Что ты здесь делаешь? Разве ты не занимался у себя в комнате?… Лео, – вздыхает она, – это же плохо кончится.

– Да, но мне захотелось передохнуть, выгулять Терминатора.

Это единственное, что может спасти меня…

Мама смотрит, как полицейский на допросе в каком-нибудь американском фильме:

– А что это от тебя так пахнет?

– Ну, пока гулял, побегал немного. Не могу я больше заниматься, вот и всё… Извини, мама, нужно было сказать тебе, что ухожу, но Терминатору не терпелось – сама знаешь, какой он!

Мама немного успокаивается. А я лечу в свою комнату, где Васко орёт: «И плевать мне на всё, плева-а-а-ть!», прежде чем моя физиономия выдаст, что я вру, а Терминатор продемонстрирует, что на самом деле никто и не выгуливал его бездонный мочевой пузырь…

Понедельник. Без пяти минут восемь. Впереди пять часов занятий, причём третьим уроком идёт английский. Нечто вроде огромного чизбургера с куском мрамора внутри. Вижу вдали Ника и Аличе, которую и в самом деле нельзя не заметить. Они меня не видели, и я не спешу им навстречу, они слишком счастливы.

Сворачиваю в сторону и скрываюсь за группой второклассников со «Спортивной газетой» в руках, которые проверяют свои выигрыши в «Фантакальчо». В последнее время я всё меньше слежу за итогами матчей. Слишком занят своими проблемами, и нет времени смотреть ни трансляции со стадиона, ни виртуальные игры, которые никогда не происходили на настоящем футбольном поле.

Так или иначе, излучавшие счастье Ник и Аличе слишком поразили меня сегодня утром, и предстоящие пять часов мучений, конечно, не облегчат моих страданий. Выхожу из школы и сворачиваю в соседний переулок, по которому обычно мало кто ходит и где редко кого встретишь. Непонятно только, почему, когда решаешь прогулять школу, непременно натыкаешься на людей, которых веками не видел, особенно маминых подруг, да ещё тех, с которыми она именно сегодня собирается пить чай после обеда.

… Но как же вырос твой сын, таким красавцем стал… я встретила его сегодня утром в парке, примерно в полдень…

Не говорю уже о том, что сыновья всех матерей становятся в глазах их подруг красавцами , и мама так или иначе старается подыграть, снять вопросы и притворяется, будто гордится этим мерзавцем, который в полдень должен был сидеть как пришитый за зелёной партой в школе и уж точно не прохлаждаться на красной скамейке в парке…

Прекращаю досужие измышления. Жребий брошен, и пусть Цезарю будет цезарево, как сказал Цезарь, во всяком случае, я верю. Слышу издали звонок, похожий на похоронный колокол. А я не хочу умирать. С каждым шагом, отдаляющим от школы, передо мной углубляется пропасть страха и нарушений, которая просто обязывает асфальт поглотить меня. Но почему так трудно ходить в школу? Почему мы должны что-то там делать, когда нужно решать множество других жизненно важных проблем? И почему учила английского идёт мне навстречу именно по той самой дороге, по которой меньше всего ходят в школу в нашем квартале?

Едва успеваю присесть и притвориться, будто завязываю шнурки на своих теннисках, неплохо укрывшись за спортивным автомобилем. Краем глаза замечаю, что учила спешит; она явно опаздывает и при этом что-то старательно ищет в своей сумке, так что ей не до меня. Уходит! Вздыхаю с облегчением и тут же обнаруживаю, что, притворяясь, будто завязываю шнурок, вляпался в утреннее, ещё дымящееся дерьмо какого-то Терминатора…

Удачный день!

Когда сачкуешь школу, чувствуешь себя вором. А воры где укрываются после совершённой кражи? В своём убежище. Моё убежище – красная скамейка в дальнем уголке парка на берегу реки, там, где я провёл свою первую бездомную ночь, – под огромным деревом с низкими кривыми ветвями, похожим на зонт с миллионами спиц.

Тут, на скамье, под защитой этого зонта я покорил миллионы потрясающих девушек, разрешил самые актуальные проблемы человечества, сделался супергероем в маске и уничтожил невероятное множество огромных упаковок чипсов со вкусом ветчины, самых моих любимых. Время тут бежит стремительно, опережая спокойное течение реки. Эта скамья определённо таит какой-то секрет времени, и тут осуществляются все мечты.

Так что сегодня как раз самый подходящий день, чтобы расположиться на моей деревянной скамейке под защитой дерева-зонта. Кидаю на неё свой рюкзак и ложусь на спину, согнув ноги. Небо голубое только местами, по нему движутся белоснежные облака. Не дождевые – морские. Из-за них голубой цвет становится ярче. Мой взгляд пробирается сквозь ветви с их зелёными овальными листьями к небу, и на нём, словно отпечатанный, возникает образ моего счастья: Беатриче. Никто не обращает внимания на небо, пока не влюбится. Облака становятся огненными, это её волосы, они разлетаются на тысячи километров, укрывая мир лёгким, мягким и прохладным плащом.

Я должен спасти Беатриче, пусть даже это будет последнее, что совершу в своей жизни, и сейчас я как раз там, где нужно. Только на этой скамье осуществляются мечты, и я незаметно засыпаю в тиши парка, как счастливый, напившийся красного вина бомж. Будь у нас время и нужная скамья, счастье было бы обеспечено.

Но, к сожалению, кто-то придумал обязательное школьное образование.

Что-то коснулось моей ноги, и я очнулся от своего забытья. Вскочил, думая, что упало с ветки какое-то насекомое. Но оказалось, это мобильник. Сообщение: «Учила английского сказала, что видела тебя сегодня утром, а на уроке отсутствуешь. Думаю, что ты в дерьме. Джек». И радуется, идиот. А я действительно в дерьме! Ну почему так трудно оставаться счастливым, почему всякий раз, когда пытаешься окончательно разрешить проблему, кто-то мешает тебе? Почему Сильвия не прислала никакого сообщения? Впрочем, что теперь говорить. Что сделано, то сделано.

Пишу СМС без всякого адреса, только для того, чтобы разобраться в своих мыслях. Пишу тысячи сообщений, которые никому не отправляю: они помогают мне размышлять. «Мечтаю на своей скамье». И Т9 опять выдаёт сюрприз. Подменяет всего лишь одну букву, и фраза приобретает совсем другой смысл: «Горю на костре».

В любую минуту скамейка может превратиться в костёр, разожжённый людьми, которым не нравятся мои взгляды на жизнь, как это делалось в Средние века. Привяжут к скамейке и подожгут её под этим удивительным небом, обвинив меня в том, что я – подлец, трус, дезертир, бездельник, лодырь . И моя мечта улетучится. Но именно поэтому я должен защитить её. Должен спасти от костра, разведённого моими родителями и училами, завистниками, врагами. Сейчас эта скамья куда важнее моей исцарапанной парты.

Я пропустил занятия не потому, что лодырь , а потому, что сначала мне нужно решить самую главную проблему – проблему счастья. Ведь и Мечтатель тоже говорил: «Любовь существует не для того, чтобы осчастливить нас, а для того, чтобы показать, способны ли мы пережить страдание».

Да, вот так и скажу родителям, когда отправят меня на костёр заслуженного наказания. Я только хотел любить. Вот и всё. И хочу излечиться от всех наркотиков – от лени, игровой приставки, Ю-Туба, «Симпсонов»… Можете вы это понять?

Достаю свой перочинный ножик, царапаю соседнее дерево и размышляю о своей жизни, о том, сотворю ли что-нибудь такое, что перевернёт её всю и сделает меня счастливым. Иногда посматриваю на небо и трогаю вековые складки коры этого растущего в самом центре парка дерева, такого сильного, такого крепкого и счастливого. Это просто дерево, и у него своя жизнь: оно тянется корнями к воде протекающей рядом реки и растёт. Следует тому, что предначертано ему природой. Вот и весь секрет счастья: быть самим собой, и больше ничего.

Делать то, для чего существуешь. Мне бы хотелось быть таким же сильным, как это дерево, таким же шероховатым и твёрдым снаружи, живым и мягким внутри, где течёт лимфа. Я не решусь пойти к Беатриче. Мне страшно. Мне стыдно. У меня нет ничего, кроме меня самого, и я продолжаю не задумываясь терзать ножиком кору…

– Что делаешь?

Даже не обернувшись к сторожу, отвечаю:

– Провожу научный эксперимент…

– Но ты же нигде не учился!

Это говорит не сторож. Оборачиваюсь:

– Сильвия?

Она смотрит на меня, и я не узнаю её взгляда. Сильвия отлично учится, всегда старательно готовит уроки, школу пропустит, только если случится какая-нибудь тяжёлая болезнь вроде цинги или проказы, и не станет притворяться, будто заболела, нагрев градусник на лампочке, как это делаю я. Сильвия здесь, стоит передо мной. Сильвия прогуливает школу вместе со мной и из-за меня. Сильвия пришла бы за мной и в ад, лишь бы осчастливить меня. Сильвия – голубой ангел. Я знал это. Или, может быть, это похожий на Сильвию ангел, который накажет меня своим огненным мечом за то, что прогуливаю занятия.

– И что же? Мы ведь договорились вместе пойти к Беатриче. Когда увидела утром, как убегаешь, поняла, что идёшь сюда.

Подвигаюсь, чтобы она присела на эту скамейку, где осуществляются мечты.

– Ты тоже видела? Сегодня все меня видели, может, сняли для «Большого брата» [27] , а я и не знаю?

Сильвия улыбается. Потом смотрит на дерево. На стволе моим ножиком вырезана математическая формула: Л + Б = Счастье. Смотрит серьёзно, вижу, как морщится, словно от боли, а потом спокойно предлагает:

– Ну, так пойдём и решим это уравнение.

Сильвия – это сила, придающая мне смелости, скрытая, но живая энергия, которая помогает мне двигаться дальше. Беру её за руку:

– Идём. Сегодня не будет никакого костра. Только мечты.

Сильвия смотрит на меня, не понимая.

– Так, ничего, ничего. Очередной фокус Т9…

Возле дома Беатриче меня охватывает синдром саранчи – как в «Братьях Блюз» [28] , где для бегства годится любой предлог. Но Сильвия непреклонна. Крепко держит меня за руку, и мы поднимаемся по лестнице. Нам открыли, и вот мы сидим в гостиной перед синьорой с огненно-рыжими волосами, которую я видел сначала в больнице, а потом на снимке. Это мама Беатриче. Она знакома с Сильвией, но не со мной. К счастью. Говорит, что Беатриче спит. Очень ослабела. В последнее время особенно.

Рассказываю, как подарил кровь, как меня сбила машина, да и про всё остальное. У мамы Беатриче спокойный голос, лицо усталое и постаревшее с тех пор, как я видел её, а молодость, что запечатлена на снимке, похоже, только на нём и осталась. Предлагает что-нибудь выпить. Я, как всегда в таких случаях, не знаю, что делать, и соглашаюсь. Всё время кажется, будто вижу взрослую Беатриче. И она будет ещё красивее матери, этой удивительной женщины.

Когда она выходит, чтобы принести нам попить, стараюсь запомнить обстановку в комнате. Ведь это всё вещи, на которые Беатриче смотрит каждый день, прикасается к ним. Ваза в виде стакана, цепочка каменных слоников, картина с изображением яркого морского пейзажа, стеклянный столик и на нём блюдо с блестящими разноцветными камушками. Беру один из них, переливающийся всеми оттенками синего – от рассветной бирюзы до глубокой ночной синевы, – и кладу в карман, не сомневаясь, что Беатриче держала его в руках. Сильвия сердито сверкает на меня своими голубыми глазами. Возвращается мама Беатриче:

– А почему вы сегодня не в школе?

Сильвия молчит. Приходится отвечать мне:

– Любовь.

Синьора смотрит на меня с удивлением.

– Беатриче – это рай Данте. Вот мы и пришли навестить её.

Сильвия смеётся. Я – нет, только краснею, просто пунцовым делаюсь. Однако, когда вижу, что улыбается и мама Беатриче, тоже смеюсь. Никогда в жизни не чувствовал себя таким смешным и в то же время таким довольным. Улыбка синьоры удивительно нежная, какую редко доводится видеть на лицах взрослых, только у моей мамы ещё такая улыбка. Улыбаются даже огненно-рыжие волосы синьоры, местами блестящие, местами тусклые. Она встаёт:

– Пойду к Беатриче, узнаю, сможет ли поговорить с вами.

Сижу не шелохнувшись, окаменев от страха. Только теперь понимаю, что мы вообще творим. Я в доме у Беатриче и сейчас впервые заговорю с ней. От волнения даже ноги дрожат, куда-то испарилась вся слюна, и во рту теперь Сахара в миниатюре. Делаю глоток колы, но язык остаётся сухим, как дрова в камине.

– Проходите.

А я совершенно не готов. Одет как попало. У меня нет ничего, кроме меня самого, и я не уверен, что этого достаточно. Меня никогда не бывает достаточно. Но рядом Сильвия.

Оказываюсь лицом к лицу с улыбающейся Беатриче. Улыбка у неё усталая, но искренняя. Мама её вышла, прикрыв за собой дверь. Сажусь напротив кровати, а Сильвия устраивается на краю. У Беатриче совсем короткие волосы, отчего она похожа на солдата, но в то же время это идеальное сочетание Николь Кидман и Лив Тайлер. Её зелёные глаза – зелёные. Лицо осунулось, но такое же красивое и спокойное, с нежным овалом и необыкновенным разрезом глаз. Весь её облик – само обещание счастья.

– Чао, Сильвия, чао, Лео.

Она знает, как меня зовут! Наверное, мама сказала или узнала во мне автора эсэмэсок, которые я посылал ей на мобильник. Теперь подумает, будто преследую её, будто я – тот несчастный, что засыпал её сообщениями. Так или иначе, она назвала моё имя, и это «Лео» в её устах внезапно словно возвращает меня к жизни. Сильвия берёт её руку и молчит. Потом говорит:

– Он хотел познакомиться с тобой. Это мой друг.

Едва не плачу от счастья. Окончательно теряюсь и не знаю, что сказать.

– Чао, Беатриче, – выговариваю, – как ты себя чувствуешь?

Ну и дурацкий вопрос! Как, по-твоему, она должна чувствовать себя, недоумок!

– Хорошо. Только немного устала. Знаешь, это тяжёлое лечение, отнимает много сил, но чувствую себя хорошо. Хотела поблагодарить тебя за кровь, которую ты подарил мне. Мама всё рассказала.

Значит, это верно, что моя кровь питает огненно-рыжие волосы Беатриче. Я счастлив. Просто счастлив. Короткие огненно-рыжие волосы растут у неё благодаря моей крови. Моей красной, как кровь, любви. Я так захвачен этой мыслью, что у меня невольно срывается с языка глупость:

– Я счастлив, что моя кровь течёт в твоих венах.

Беатриче улыбается – такая улыбка способна мгновенно растопить миллион палочек «Финдус» [29] . Сердце моё стучит, уши горят и, наверное, покраснели. Я тотчас приношу извинения. Сморозил глупость, это бестактно. Ну и дурак! Хочется скрыться в самом тёмном углу этой комнаты, которую я ещё и не видел даже, настолько всё внимание приковано к Беатриче, к этому эпицентру моей жизни.

– Не волнуйся. Я рада, что твоя кровь течёт в моём сердце. А вы, значит, сегодня специально не пошли в школу, чтобы прийти ко мне… спасибо. Как давно уже я не была там, и всё это кажется мне таким далёким…

Беатриче права. По сравнению с тем, что она переживает, школа – это прогулка. Невероятно, что в свои шестнадцать лет ты полагаешь, будто жизнь – это школа, а школа – жизнь. Что ад – это училы, рай – каникулы, а отметки – Страшный суд. Возможно ли, чтобы в шестнадцать лет мир ограничивался школьным двором?

Зелёные глаза её на матово-бледном лице блестят, словно ночные огни, выдавая жизнь, которая таится в ней, подобно тихому горному роднику, скрытому и спокойному.

– Мне столько всего хотелось бы сделать, но не могу. Я слишком ослабела и быстро устаю. Я мечтала выучить языки, путешествовать, научиться играть на каком-нибудь инструменте… Ничего. Все планы рухнули. А ещё мои волосы… Стыдно показываться в таком виде. Маме пришлось уговаривать меня увидеться с вами. Я потеряла даже волосы, самое красивое, что у меня было. Как и с ними, рассталась со всеми моими мечтами.

Смотрю на неё – и не знаю, что сказать. Рядом с ней я – словно капля воды, которая испаряется на августовском солнце, и мои бесполезные слова – лишь лёгкий вздох, тающий в воздухе. И действительно, пунктуальный и неуместный, словно школьный звонок, произношу:

– Вырастут, и все твои мечты осуществятся. Одна за другой.

Она устало улыбается, но губы дрожат.

– Надеюсь, всем сердцем надеюсь, но, похоже, моя кровь не хочет поправляться. Всё время портится.

Жемчужина в виде слезы скатывается по щеке Беатриче. И тут Сильвия ласково, словно сестра, гладит её по голове и подбирает слезинку. Затем поднимается и выходит из комнаты. Остаюсь наедине с Беатриче; она закрывает глаза, уставшая и встревоженная поведением Сильвии.

– Мне жаль. Иногда я бываю слишком резка.

Беатриче беспокоится о нас, а должно быть наоборот. Я наедине с ней и должен сейчас открыть секрет её выздоровления. Я – твоё выздоровление, Беатриче, а ты – моё. Только когда мы оба это поймём и придём к согласию, всё станет возможно, раз и навсегда. Собираюсь с духом, чтобы сказать, что люблю её, готовлюсь к этому, словно спринтер на старте, но чувствую себя, как перед стеной. Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Всего пять букв плюс четыре, я в силах произнести их. Беатриче замечает, как я волнуюсь.

– Не нужно бояться слов. Это я поняла за время болезни. Нужно называть вещи своими именами и не пугаться этого.

Вот поэтому я и хочу сказать тебе, поэтому хочу сказать… Поэтому сейчас закричу, что люблю тебя.

– Даже если это слово – смерть . Я больше не страшусь никаких слов, потому что не боюсь правды. Когда дело касается твоей жизни, невозможно выискивать какие-то другие слова.

Вот поэтому я и должен сказать ей всю правду, сейчас. Правда придаст ей силы, и Беатриче поправится.

– Я хотел сказать тебе одну вещь.

Говорю, но понятия не имею, откуда взялись эти слова и кто осмелился произнести их. Не знаю, сколько разных Лео таится во мне, но рано или поздно придётся выбрать одного. Или пусть Беатриче выберет того, какой нравится ей больше всех.

– Слушаю тебя.

Молчу, долго, целую минуту. Тот Лео, который отважился произнести эти первые слова, сразу же спрятался. Теперь он должен был бы сказать «люблю тебя». Но он прячется в тёмном углу, закрыв лицо руками, как будто что-то страшное набросится сейчас на него, и я упрашиваю его заговорить. Давай, Лео, выходи оттуда, как лев из чащи. Рычи!

Тишина.

Беатриче ждёт. Улыбается, ободряя меня, и трогает за руку:

– Что случилось?

Её прикосновение словно открывает какой-то шлюз, я вспыхиваю и с волнением произношу:

– Беатриче… я… Беатриче… люблю тебя.

На моём лице выражение, какое бывает на уроке математики, когда ты не уверен в ответе и надеешься, что учила как-то даст тебе понять, ошибаешься ты или нет, и тогда сможешь вернуться к началу, как будто ничего и не сказал. На мою руку опустилась тонкая, белая, как снег, рука Беатриче, невесомая, словно бабочка. Беатриче закрывает глаза и молчит. Потом слегка вздыхает и, глядя на меня, говорит:

– Лео, ты сказал мне чудесные слова, но не знаю, понял ли ты, что я умираю.

Мне почудилось, будто меня сбил с ног какой-то ужасный вихрь, сорвал одежду и я остался перед Беатриче раздетым: нагой, раненый и беззащитный.

– Это несправедливо.

Говорю как человек, который неожиданно пробуждается после длительного сна и ещё не совсем отличает сновидение от яви. Я совсем тихо произнёс свои слова, но она услышала.

– Дело не в справедливости, Лео. К сожалению, это факт, и он касается меня. Вопрос только в том, готова ли я к этому. Раньше не была готова. Теперь, наверное, да.

Я больше не слушаю её, не понимаю, что она говорит: во мне всё бунтует, и я не хочу её слушать. Моя мечта возвращает меня к реальности? Мир определённо перевернулся с ног на голову. С каких это пор мечта обращает тебя к реальной жизни? Ощущение, будто кто-то избивает меня палкой и я совершенно беспомощен.

– Любовь, с какой ко мне относились все эти месяцы, изменила меня и заставила обратиться к Богу. И я постепенно перестаю бояться, перестаю плакать, потому что верю, что, закрыв глаза, проснусь там, у Него. И больше не буду страдать.

Не понимаю её. Более того, она сердит меня. Я поднимаюсь на горы, пересекаю моря, по горло погружаюсь в ненавистную белизну, а Беатриче отвергает меня таким вот образом. Я сделал всё, чтобы добраться до неё, и, когда она уже рядом, вдруг обнаруживаю, что она где-то ужасно далеко. У меня невольно сжимаются кулаки, чувствую, что сейчас заору, но в горле встаёт ком…

Беатриче подходит ко мне, берёт мои сжатые руки в свои, и я сникаю. У неё тёплые руки, и я чувствую, что передаю ей свою жизнь, когда ласково прикасаюсь к ним, и что так мы либо обменяемся нашими душами, либо они не найдут больше другого места для пребывания.

Потом она осторожно отпускает мои руки, давая моей душе время вернуться на своё место, и я слышу, как она уплывает от меня, направляясь в какой-то неведомый порт.

– Спасибо, что навестил меня, Лео. А теперь тебе нужно идти. Извини, но я очень устала. Мне было бы приятно, если бы ты ещё навестил меня. Запиши номер моего мобильника, теперь сможешь предупредить, когда тебя ждать. Спасибо.

Я так растерялся, так обомлел, что даже плохо соображаю, и потому молчу о том, что у меня есть её номер. А когда она диктует его, замечаю, что он совсем не тот, какой дала мне Сильвия.

Не могу расспрашивать Беатриче, но понимаю теперь, почему все мои послания оставались без ответа. Выходит, она не считает меня неудачником и её молчание ничего не значит! И у меня ещё остаётся какая-то надежда. Может, Сильвия ошиблась, может, у неё тоже оказался неверный номер или я сам неправильно записал его. Память у меня хуже, чем у моей девяностолетней бабушки. Наклоняюсь и целую Беатриче в лоб. Её тонкая кожа пахнет простым мылом, без всяких там дольчегаббан и кельвинкляйнов. Простым мылом, и всё. Пахнет Беатриче. Без обёртки.

– Спасибо тебе.

Она провожает меня улыбкой, а я, повернувшись к двери, ощущаю за спиной что-то белое, готовое разжевать меня и проглотить.

Мама Беатриче благодарит меня и говорит, что Сильвия ждёт на улице. Стараюсь не выдать волнения:

– Спасибо, синьора. Если позволите, я хотел бы навещать Беатриче. И если вам что-нибудь нужно, я в вашем распоряжении, звоните мне… даже утром.

Она искренне смеётся:

– Ты, я вижу, ранняя пташка. Так и сделаю.

На улице Сильвия ждёт меня, прижавшись к фонарному столбу, словно хочет обнять его. Пристально смотрит на меня, но я почти не вижу её, потому что мои глаза застилают слёзы. Она берёт меня за руку, и, лёгкие, словно листья, мы бродим с нею в тишине до самого вечера, держась за руки, и каждый из нас силён не собственной силой, а той, которую отдаёт другому.

Когда возвращаюсь домой, мама сидит в гостиной. Отец напротив неё. Слово две статуи.

– Садись.

Опускаю рюкзак на пол и готовлюсь защититься от гнева, который обрушится на меня сейчас. Разговор начинает мама:

– Звонили из школы. Рискуешь остаться на второй год. С сегодняшнего дня до конца учебного года из дома больше ни шагу.

Смотрю на отца, чтобы понять, обычная ли это мамина атака в начале переговоров, которые завершаются, как правило, урезанием карманных денег или запретом на выход в ближайшую субботу. Но папа смертельно серьёзен. Разговор окончен. Молчу. Подхватываю рюкзак и поднимаюсь к себе в комнату. Можно подумать, напугали меня таким наказанием. Нужно будет, убегу, хотел бы я посмотреть, как им удастся удержать меня дома. К тому же, что станут делать, если убегу? Ещё год будут держать дома? Тогда опять убегу, пока не накажут на всю жизнь, а это уж совсем бесполезно, потому что если вся жизнь – наказание, какой смысл удваивать его. Растягиваюсь на кровати. Взгляд упирается в потолок, и на нём возникает, словно фреска, лицо Беатриче.

«Не знаю, понял ли ты, что я умираю».

Слова её тысячами иголок вонзаются в мои вены. Я ничего не понял в жизни, ничего не знаю о страдании, смерти, любви. А ведь я верил, что любовь побеждает всё. Обманывался. Как и все: играем всё по тому же сценарию в этой комедии, чтобы погибнуть в конце. Это не комедия, это триллер. Холодею от ужаса и вдруг замечаю, что в комнату вошёл отец. Стоит у окна и смотрит наружу.

– Знаешь, Лео, я тоже однажды прогулял школу. Брату одного моего школьного товарища подарили автомобиль с откидным верхом, и в то утро мы отправились на нём покататься по берегу. До сих пор помню ветер, уносивший наши восторженные крики, сумасшедшую скорость… И море. И всю эту свободу – целиком нашу. Другие ребята сидели в школе, запертые в четырёх стенах, а мы, свободные, летели вперёд. Как сейчас помню бескрайний горизонт без единой точки отсчёта, где только солнце ограничивало бесконечность. Тогда я понял, что при такой свободе мало иметь корабль, нужно ещё знать, куда, в какой порт направить его, к какой мечте, ради которой стоило бы пересекать это море.

Отец замолчал, словно увидел за окном тот горизонт и огни какого-то далёкого, словно в сновидении, порта.

– Если бы в тот день я пошёл в школу, Лео, сегодня я не был бы тем, кто я есть. Ответы, какие нужны были мне, я получил именно в тот день, когда пропустил занятия. В тот день, когда впервые в жизни даже ценой наказания искал то, что мне нужно…

Не знаю, превратился ли мой отец в Альбуса Дамблдора [30] или в доктора Хауса [31] , только он прекрасно понял, каково мне сейчас. Я с трудом в это верю. Он уже поразил меня однажды, когда рассказал о своём знакомстве с мамой, – но такого я просто не ожидал от него. В сущности, я ведь знаю его уже шестнадцать лет, но на самом деле плохо представляю, что он за человек, и почти ничего не ведаю из того, что действительно важно. Хочу ответить, но понимаю, как это получится глупо, а отец тем временем продолжает:

– Не знаю, почему ты сегодня пропустил школу, и за это заслуживаешь наказания, потому что должен отвечать за свои поступки. Не знаю и не хочу знать. Я доверяю тебе.

Мир определённо переворачивается. Можно думать, отец начнёт сейчас вертеться в другую сторону, Гомер Симпсон станет образцовым мужем, а «Интер» – чемпионом. Мой отец говорит невероятные вещи. Словно в каком-нибудь фильме. Говорит именно то, в чём я так нуждаюсь. Спрашиваю себя, почему он не сделал этого раньше. И, ещё не успев даже задать вопрос, получаю ответ:

– Понимаю теперь, что ты рискуешь остаться на второй год ради того, что тебе дорого, и уверен: это не какие-нибудь глупости.

Молчу и думаю про себя: неужели достаточно всего лишь пропустить один день занятий, чтобы твоя жизнь из чёрно-белой превратилась в цветную? Сначала Беатриче, теперь папа. Единственное, что мне пришло в голову, это спросить:

– И как же тебя наказали тогда?

Отец оборачивается ко мне с иронической улыбкой:

– Поговорим и об этом. Знаю два-три способа, которым научу, чтобы избежать некоторых ошибок начинающих.

Улыбаюсь в ответ. И это не простая улыбка: так улыбаются друг другу мужчины. Он уже в дверях, когда решаюсь окликнуть его:

– Папа!

Он просовывает в дверь голову, словно улитка, выглядывающая из своей раковины.

– Мне хотелось бы только навещать иногда Беатриче. Сегодня я был у неё.

Отец некоторое время молчит, размышляя, и я уже готов услышать: об этом не может быть и речи . Он смотрит в пол, а потом переводит взгляд на меня:

– Хорошо. Договорились. Но только к ней. Иначе…

Прерываю его:

– … превратишь меня в пыль моей тени, знаю, знаю… – Улыбаюсь и добавляю: – А мама?

– Я поговорю с ней.

Дверь уже закрылась, когда он сказал это.

– Спасибо, папа.

Дважды повторяю эти слова. Лежу на кровати и смотрю на белый потолок, который превращается в звёздное небо. Сердце бьётся сильнее, и я с волнением думаю о том, что впервые после наказания не испытываю ненависти к своим родителям и к себе самому. А пыль моей тени – это звёздная пыль.

Запрещение выходить из дома до конца учебного года означает, что предстоит провести более двух месяцев в заточении, не считая посещений Беатриче, которые мама утвердила в качестве условия нашего перемирия. Я счастлив, несмотря на наказание, потому что мне оставлен единственный и действительно важный повод выходить на улицу. Что же касается футбола, тут я что-нибудь придумаю. И потом, хорошо всё же, что благодаря такому наказанию я, возможно, перейду в следующий класс. Теперь, когда меня ничто не отвлекает и я никуда не хожу, мои занятия сводятся к следующему: делаю уроки (чаще всего с Сильвией; она старается, а я нет); сижу за компьютером (но и тут время обусловлено договором от 21 марта: в тот день мы с Сильвией были у Беатриче, и последовало наказание); читаю книги, вернее, одну книгу, бог знает какую по счёту, принесённую Сильвией: «Кое-кто, с кем нужно бежать» – не такое уж плохое название даже при том, что речь там идёт о собаке, которую надо выводить гулять (это какое-то преследование!); играю на гитаре (иногда приходит Ник, и мы исполняем пару песен; он между тем расстался с Аличе, вернее, Аличе рассталась с ним, поменяв на кого-то); и – трудно признаться – рассматриваю звёзды.

Да, рассматриваю звёзды, по той простой причине, что папа заразил меня интересом к астрономии. Он знает названия всех созвездий и способен находить звёзды, рисуя пальцем невидимую серебряную паутину, которая соединяет их, как в игре с точечками в журнале «Сеттимана Энигмистика» [32] .

Когда-нибудь это пригодится мне с Беатриче. Хочу показать ей все звёзды и придумать созвездие с её именем. Как оно будет выглядеть? Как выглядит мечта?

Вхожу в комнату Беатриче со своей гитарой на ремне. Чувствую себя как бродячий музыкант, из тех, что ходят по вагонам в метро и, поиграв, просят немного счастья.

Беатриче улыбается: я сдержал обещание. Она читает, лёжа на животе, а громкий голос Элизы [33] из стереопроигрывателя пытается унестись в приоткрытое окно.

– Значит, сегодня начнём! – радуются зелёные глаза Беатриче, словно мы собираемся заняться чем-то таким, что не имеет конца. – Хочу научиться играть эту песню, – говорит она, кивая на проигрыватель.

Я долго ждала

Чего-то, чего нет,

И пропустила

Восход солнца…

– С таким учителем, как я, нет проблем… Конечно, мне придётся приходить к тебе каждый день…

Беатриче счастливо смеётся, запрокинув голову и прикрыв рукой губы, словно старается сдержать столь откровенное проявление чувств, – это она-то, которая всё могла бы себе позволить.

– Я была бы рада, Лео, но ты же знаешь, мне трудно…

Достаю гитару из футляра, будто сам Эдж [34] .

Опускаюсь на край кровати, рядом с Беатриче; она тоже садится. Будь на свете устройство, способное регистрировать запахи, я записал бы аромат её движений. Помещаю гитару ей на колени и показываю, как держать руку на грифе, – рядом с худенькой Беатриче инструмент кажется просто огромным. Из-за спины веду её руку по грифу к тому месту, где нужно прижать струну; на какое-то мгновение мои губы оказываются у самой шеи Беатриче, и невольно возникает вопрос: о чём думает моя голова, почему не приказывает поцеловать её?

Песня Элизы стихает.

– Ну вот, теперь прижми эту струну большим пальцем, а другой рукой ущипни её вот здесь.

Беатриче, сжав губы, с усилием пытается извлечь звук. Теперь, уже в тишине, он звучит глухо и лишает её сил. Это существо, которое должно было бы одарить мир невиданной гармонией, беспредельной симфонией, теперь способно извлечь только одну нестройную ноту. Осторожно накрываю рукой пальцы Беатриче и прижимаю их к грифу:

– Вот так.

И струна начинает вибрировать.

Помогаю Беатриче играть.

Она смотрит на меня и улыбается, как будто я показал ей какое-то скрытое тысячелетиями сокровище, хотя всего лишь научил извлекать звук.

Она в нетерпении отдаёт мне гитару:

– Покажи, как ты это делаешь, так быстрее научусь.

Беру гитару, Беатриче слегка отодвигается, съёживается и обнимает руками свои колени.

Проигрываю мелодию. Беатриче узнаёт песню Элизы и закрывает глаза, словно ищет что-то утерянное.

– Почему не поёшь? – спрашивает она.

Спешу ответить:

– Потому что не знаю слов.

Но, по правде говоря, только потому, что боюсь сфальшивить.

Закрыв глаза, Беатриче начинает тихо-тихо напевать:

Чудо из чудес —

Жива надежда!

Секрет простой:

Жить нужно так,

Будто видишь

Только солнце…

Аккомпанирую, и голос её заполняет всю комнату:

Секрет простой:

Жить нужно так,

Будто видишь

Только солнце,

Только солнце,

Только солнце…

А не то, чего нет…

Сопровождаю последние слова заключительным аккордом.

И мы остаёмся с ней в тишине, наступившей после окончания песни. Это какая-то двойная тишина – тишина в квадрате, в которой эхо прозвучавших слов как бы вновь повторяется, подобно колыбельной, усыпившей лишние заботы и пробудившей то, что нужно.

Беатриче открывает глаза и улыбается: зелёный цвет глаз и огненно-рыжий цвет волос обрамляют её сияющую улыбку – это краски, которыми нарисован мир.

Потом Беатриче плачет: слёзы текут по улыбающемуся лицу. Сдерживая волнение, смотрю на неё и не понимаю, почему страдание и радость плачут одинаково.

Порой приготовление уроков вместе с Сильвией оказывается единственным спасением от ядовитой тоски. Занимаемся, и бывает, какие-нибудь стихи Данте или высказывание какого-нибудь философа уносят нас очень далеко.

Рассказываю Сильвии о посещениях Беатриче. Рассказываю про всё, о чём мы говорим, и становится легче, потому что после встреч с Беатриче у меня словно камень какой-то остаётся на сердце. И как избавиться от него, не знаю.

Но разговоры с Сильвией служат, похоже, неким ферментом, облегчающим моё существование. Сильвия слушает мои рассказы внимательно и никак не комментирует. Но мне достаточно и её молчания. Однажды, правда, она предложила:

– Хочешь, помолимся о ней?

Я доверяю Сильвии и, раз она считает, что это поможет, соглашаюсь. Так что иногда мы произносим простую молитву. Я-то в неё не верю, но Сильвия верит. И поэтому мы молимся о выздоровлении Беатриче:

– Боже ( если ты есть – это я добавляю про себя), вылечи Беатриче!

Очень простая молитва, но в ней главное. И если бог – это бог, то ему не нужны лишние слова. Если бога нет, они бесполезны. Но если он всё-таки существует, то, может, пробудится от своего миллионолетнего сна, чтобы хоть раз сделать что-то действительно полезное. Этого я никогда не говорил Сильвии, чтобы не обидеть её, – но думаю-то я именно так.

Беатриче. Навещаю её каждую неделю. В разные дни, в зависимости от её состояния, потому что иногда она чувствует себя совсем плохо. Нет никакого улучшения. Последние переливания крови несколько стабилизировали состояние. И если ей лучше, она сама или её мама присылают мне эсэмэски, когда прийти, и я спешу к ней на общественном транспорте (мой мопед после несчастного случая похоронен, и вряд ли можно надеяться на его непременную реинкарнацию, и хотя ущерб покрыт страховкой, договор от 21 марта предусматривает возможное обсуждение вопроса о приобретении нового транспортного средства только после перехода в следующий класс).

Направляясь к Беатриче, всякий раз несу ей что-нибудь, чтобы порадовать. Когда прихожу к ней, моя цель – подарить ей кусочек рая (в образном смысле, конечно, потому что не верю в его существование), но потом именно там и обнаруживаю истинный рай (выходит, он всё-таки существует, потому что такая красота не может не быть вечной). Однажды я принёс Беатриче компакт-диск с двумя фортепианными пьесами, какие нравятся ей.

– Давай потанцуем.

Она произнесла это тихо-тихо. Я не поверил своим ушам. Придерживаю необыкновенно хрупкое тельце Беатриче и осторожно покачиваю её, словно воздушный шарик, который в любую минуту может подняться вверх. Волосы у Беатриче уже немного отросли, и чувствуется их аромат. Держу её за руку и за талию: хрустальный бокал, который может разбиться в любую минуту даже от красной жидкости, которую хочу в него влить.

Порывистое желание уложить Беатриче к себе в постель, какое возникало прежде при мысли о ней, куда-то отошло, но не потому, что я ни на что не способен. Её тело под лёгкой одеждой кажется мне продолжением моего собственного, словно кожа у нас одна на двоих. Её голова, лежащая на моей груди, – это недостающий пазл в неполной картине моей жизни, ключ ко всему, некий эпицентр. Беатриче повторяет мои шаги, изобретающие танец, когда-то впервые исполненный мужчиной и женщиной. Полное ощущение, будто сердце у меня колотится повсюду – от большого пальца на ноге до кончиков волос, и мощь, какую ощущаю в себе, могла бы создать в этой комнате целый мир.

Но Беатриче способна сделать всего несколько шагов, потом сникает у меня на руках. Невесомая, словно снежинка. Помогаю ей лечь в постель. Выключаю музыку. Ловлю её благодарный взгляд перед тем, как она в бессилии закрывает глаза и погружается в сон. И одного этого взгляда мне достаточно, чтобы понять: у меня есть всё, что теряет она, – волосы, школа, танец, дружба, семья, любовь, надежды, будущее, жизнь… а я не знаю, что со всем этим делать.

Никак не даётся мне эта проклятая математика, а завтра у нас контрольная. Так и стоит перед глазами печальное лицо Беатриче.

Вижу его за строками учебника,

между строк,

между буквами.

Как будто все мои чувства оставили меня, а потом вернулись в виде какой-то совершенно новой формы восприятия: всё, что теряет Беатриче, я должен прожить не только за себя, но и за неё. Должен прожить дважды. Беатриче любит математику. И теперь я стану заниматься математикой, причём как следует, потому что Беатриче жаль расставаться даже с этой загадочной мутью…

Бывая у Беатриче, я каждый раз превращаюсь в какого-нибудь нового персонажа: сначала учитель игры на гитаре, теперь учитель географии. Кто бы мог подумать, ведь географию я никогда не учил, разве что связывал название страны с металлургией или чёрной металлургией, так и не уразумев, между прочим, какая между ними разница, – не говоря уже о возделывании сахарной свёклы, которая представлялась мне растением, и на нём растут пакетики сахара, вроде тех, что дают в баре.

Прихожу к Беатриче и каждый раз отправляюсь с ней в какой-нибудь город. Беатриче мечтает о путешествиях и надеется, когда поправится, объездить весь мир, выучить языки и узнать их секреты. Она уже знает английский и французский, хочет выучить португальский, испанский и русский. Странно только, зачем ей русский с его непонятными буквами – мало ей греческого, что ли?

Говорит, что знание языков позволяет лучше узнать мир. У каждого языка своя точка зрения. Эскимосы, например, используют пятнадцать слов для обозначения понятия «снег» – в зависимости от температуры, цвета, плотности, тогда как для меня снег – это снег, и всё тут, только добавляешь какое-нибудь прилагательное, чтобы ясно стало, можно кататься на сноуборде или нет. Эскимосы находят пятнадцать разных видов белого в том же самом белом, что вижу я, и это меня просто ужасает…

Собираю материал, изучая нравы и обычаи какого-нибудь города или народа, отыскиваю в Интернете виды самых красивых мест, которые нужно посетить, памятники, которые нельзя пропустить, и разные интересные истории, связанные с ними. Составляю слайд-фильм, и потом мы смотрим его на компьютере, и я вожу Беатриче по улицам разных городов, изображая из себя опытного гида.

Так мы проехали по Золотому кольцу России, потеплее закутавшись, чтобы спастись от мороза; отдохнули в тени гигантской статуи Христа, которая возносится над Рио-де-Жанейро; помолчали в Индии перед Тадж-Махалом, этим необычайно белым, стоящем на золотом песке зданием, которое индийский магараджа возвёл в память о любимой жене; окунулись в океан у Кораллового рифа; побывали в Сиднейском оперном театре; познакомились с церемонией чаепития в незабываемом уголке Токио, где я, наверное, впервые в жизни пил чай.

Ещё мы хотим проехать по Дунаю и посмотреть на исландский гейзер; полакомиться на берегу моря сицилийскими слоёными трубочками с начинкой; сделать чёрно-белый снимок на берегу Сены; прогуляться, рассматривая художников, по проспекту Рамбла [35] ; обнять русалку [36] ; украсть немного пыли в Акрополе; купить одежду в Большом Яблоке [37] и сразу же переодеться в Центральном парке; проехать на велосипеде вдоль каналов Амстердама, стараясь не потерять равновесия, чтобы не оказаться в воде; бросить хотя бы один камушек в Стоунхендже; забраться на скалистый берег норвежского фьорда, рискуя упасть с высоты; и растянуться на огромном ирландском лугу, полагая, что на свете существуют только две краски – зелёная и голубая… Нам предстоит открыть и увидеть весь мир, и комната Беатриче превращается во что угодно благодаря нашим прогулкам самого экономного класса.

– Беатриче, куда хочешь поехать летом, когда сдашь экзамены на аттестат зрелости?

Беатриче молчит, потом смотрит куда-то вверх и потирает кончик носа, как человек, который решает трудную задачу.

– Хотела бы отправиться на Луну.

– На Луну? Там же уйма белой пыли, нет гравитации и невообразимо темно и тихо…

– Да, но там хранятся все вещи, которые теряются на Земле.

– Что ты имеешь в виду?

– А ты разве не знаешь историю Астольфа из «Неистового Роланда»? Это рыцарь, который отправился на Луну за умом Роланда, чтобы тот вернулся и мог сражаться.

Киваю в знак согласия и представляю себя неистовым Лео, который потерял голову от любви.

– Вы ещё будете проходить эту поэму… Но это лишь фантазия, – добавляет с грустью Беатриче.

– А что ты стала бы искать на Луне?

– А ты?

– Не знаю, наверное, мою первую гитару, которую забыл в гостинице в горах, да так и не нашёл, – очень любил её, ведь я научился играть на ней… Или мой старый мопед… не знаю… А ты?

– Время.

– Время?

– Напрасно потраченное время…

– Как напрасно ?

– На всякие ненужные вещи… Время, которое не потратила на других. Сколько всего я могла бы сделать для мамы, для друзей…

– Но у тебя ещё вся жизнь впереди, Беатриче.

– Нет, Лео, моя жизнь уже вся позади.

– Ты не должна так говорить, ты ничего не знаешь, ты ещё поправишься!

– Лео, операция прошла неудачно.

Умолкаю. Не могу представить себе мир без Беатриче. Не перенесу тишины, которая наступит, если её не станет. Тотчас исчезнут все города, и все красоты окажутся никому не нужными, если останусь один. Всё утратит смысл и сделается белым, как Луна. Только любовь придаёт смысл всему на свете.

Беатриче, если бы мы, как эскимосы, знали пятнадцать способов сказать «люблю тебя», я использовал бы все.

Когда выхожу из дома Беатриче, майское солнце обливает меня светом, словно вода в душе после футбольного матча, сыгранного в паре с Ником. И когда выключаю воду, нахожусь уже возле дома Сильвии. Нужно серьёзно готовиться по итальянскому языку – завтра будет опрос по всей программе последнего полугодия.

Занимаемся допоздна. Уже одиннадцать, когда входит мама Сильвии и спрашивает, не хотим ли пить. И пока пьём колу, Сильвия предлагает немного отдохнуть – выйти на балкон, подышать воздухом. Млечный Путь, похоже, навёл красоту специально по этому случаю – блестит особенно ярко. Начинаю показывать Сильвии некоторые созвездия. Повторяю ей то, чему научил папа, а порой и фантазирую немного… Указываю пальцем на звёзды, которые этим вечером светятся ярче городских огней и составляют мои любимые созвездия – Персей, Андромеду и Пегас.

Сильвия медленно переводит взгляд от моего пальца к небу, словно его тоже рисую, и я рассказываю ей историю Персея. Он обезглавил горгону Медузу, которая обращала в камень каждого, кто осмеливался взглянуть на неё. Персей обезглавил Медузу, глядя на её отражение в медном щите Афины Паллады. Из крови горгоны Медузы появился белый, как морская пена, крылатый конь Пегас, который и поныне свободно летает по Млечному Пути. Персей случайно встречает пленённую им Андромеду и спасает её. Освобождает из плена морского чудовища.

– Папа показал мне, что небо – не экран. Я воспринимал его как телевизор – видел только светящиеся точки, как бы случайно разбросанные там и тут. Но если присмотреться внимательнее, небо похоже на море – такое же глубокое, можно даже увидеть расстояние между звёздами и испугаться, какой же ты крохотный. И всю эту глубину, полную страхов, можно заполнить разными историями. Знаешь, Сильвия, я поначалу не верил, но в небе, оказывается, находится уйма всяких историй. Прежде я не видел их, а теперь читаю, как в книге. Мой отец научил меня видеть их, а иначе они исчезают, прячутся, невидимыми нитями сюжетов тянутся от одной звезды к другой…

Сильвия слушает меня, рассматривая светящиеся на тёмном небе точки. У неё спокойно на душе. Сильвия улыбается:

– Люди немного похожи на звёзды: хоть и далеко светят, но светят, и всегда могут рассказать что-то интересное… Только нужно время, иногда много времени, чтобы их истории дошли до наших сердец, как свет далёких звёзд доходит до наших глаз. К тому же истории ведь ещё нужно уметь рассказывать. У тебя это хорошо получается, Лео, с увлечением. Наверное, когда-нибудь станешь астрофизиком или писателем…

– Астро… Это кто составляет гороскопы? Нет, предсказывать будущее – не моё занятие…

– Да ты не понял, глупый! Астрофизик – это учёный, который изучает небо, звёзды, небесные орбиты.

– Кто знает… Это было бы интересно. Только астрофизикам наверняка нужно очень хорошо знать математику. К тому же Млечный Путь – это, пожалуй, один из немногих случаев, когда белый цвет меня не пугает.

– Почему?

– Наверное, потому, что состоит из множества маленьких светящихся точек, соединённых друг с другом… и за каждым таким соединением таится история, которую можно запомнить…

– Да… только прекрасные истории заслуживают созвездий…

– Ты права. Посмотри, как Персей освобождает Андромеду, посмотри на Пегаса, как он летает, белоснежный и свободный…

– Тут требуется немного фантазии, но…

Прерываю Сильвию, чьи слова словно уносятся в прозрачном воздухе к самим звёздам, и кажется, будто те слышат нас.

– Мне хотелось бы, – говорю, – подобно Персею, освободить Беатриче от этого чудовища. И ускакать на крылатом коне…

– Это было бы чудесно…

– По-твоему, я мог бы и писателем стать?

– Расскажи какую-нибудь историю…

Задумываюсь. Смотрю на самую красную мерцающую звезду.

– Жила-была однажды звезда, молодая такая звезда. И как все молодые звёздочки, маленькая и белая, как молоко. И казалась очень хрупкой, но потому лишь, что испускала много света, отчего становилась почти прозрачной. Звали её Нана, это значит Крохотная. А второе имя Бьянка – Белая, потому что цветом походила на молоко. Вот и получилось у неё такое имя – Нана Бьянка, а проще – Нана. Звёздочка любила бродить по небу и знакомиться с другими звёздами. Но шло время, она выросла и из малышки Наны превратилась в Большую Красную Звезду. Все остальные звёзды завидовали её красоте и её золотистым лучам, разлетавшимся, словно длиннейшие волосы. Но секрет Красной Звезды заключался в том, что на самом-то деле, в душе своей, она оставалась малышкой Наной, простой, яркой и чистой звёздочкой, хотя и выглядела большой и красной. Вот почему она до сих пор сияет в небе, меняя свой цвет с белого на красный и наоборот. И нет ничего чудеснее её на небе. И на Земле тоже.

Умолкаю. Это не бог весть какая история. Вообще никакая не история, лишь то, что подсказала одна яркая звезда. И я указываю на неё:

– Вот эту звезду хочу посвятить тебе, Сильвия.

Улыбка озаряет лицо Сильвии, и оно освещается то белым, то красным светом, потому что, словно зеркало, отражает с расстояния миллионов, может быть, миллиардов световых лет блеск её далёкой звезды.

Сильвия опускает голову мне на плечо и закрывает глаза. А я молча смотрю на Персея, Андромеду и Пегаса. Небо превратилось в огромный тёмный киноэкран, на который можно проецировать любые фильмы, какие только захотим, – и в то же время я чувствую, как что-то лёгкое и светлое неслышно укрывается где-то в самом далёком уголке моего сердца, подобно песчинке, которая прячется в раковине устрицы, чтобы превратиться в жемчужину.

«Я люблю тебя», – говорят глаза Сильвии.

«Я тоже», – отвечают мои глаза.

Учила итальянского вызывает меня отвечать, а потом спрашивает, почему это я только теперь начал учить язык. Смотрю на Сильвию; она чуть заметно качает головой, и я оставляю при себе то, что хотел бы ответить, – и точно знаю, кого должен благодарить. Одну ошибку я всё же допустил – в сослагательном наклонении.

– Почему не знаешь сослагательного наклонения, Лео? Словно нарочно делаешь ошибку. Это же самый простой случай…

Опять молчу и проклинаю тот день, когда ради приятной компании пропустил урок и пренебрёг сослагательным наклонением, решив, что всё равно никто его не употребляет. Ради приятелей можно, наверное, отказаться от сослагательного наклонения, но говорить без него на родном языке никак нельзя. И потому я получаю четвёрку вместо пятёрки.

С завтрашнего дня непременно займусь сослагательным наклонением, нравится мне оно или нет. Вот и сейчас разобрался. Даже нравится, хотя придётся всё время помнить о нём и всюду исправлять свои ошибки. Если хочу стать писателем, нужно научиться употреблять сослагательное наклонение. Слов нет, это не самая необходимая в жизни вещь, но с ним лучше живётся: жизнь наполняется оттенками, открываются какие-то возможности. А жизнь так коротка, что есть смысл прожить её как можно полнее.

Когда прихожу к Беатриче, она пишет дневник. Как и Сильвия. Встречает меня улыбкой и просит помочь. Её дневник никто не читает, но мне она разрешит, если буду записывать под её диктовку.

– Поможешь писать, тогда дам почитать, – говорит она, и мне кажется, будто я оказался в комнате, где хранятся все секреты на свете.

Дневник – это тетрадь в красной обложке с нелинованными страницами. Худшее, что могло меня ожидать…

– Беатриче, я не умею писать на нелинованных страницах. Могу всё испортить.

Говорю это, глядя на аккуратные строки Беатриче. Вверху листа справа стоит дата, а ниже лёгким, красивым, ровным почерком изложены мысли Беатриче. Страница похожа на белое платье весенним днём, когда дует лёгкий ветерок. Читаю абзац, который она завершает так: «Дорогой Бог…» Неужели «Дорогой Бог»?! Ну да: «Дорогой Бог». Беатриче пишет письма богу. Весь дневник состоит из коротких писем богу, в которых она рассказывает о своей жизни, делится своими тревогами, радостями, печалями, надеждами. По её просьбе читаю вслух последнюю часть только что написанного письма, чтобы продолжить там, где она остановилась.

– «… Сегодня очень устала. Мне очень трудно писать Тебе. А так много хотелось бы сказать, но утешаюсь тем, что Ты и так всё знаешь. И всё же мне нравится рассказывать Тебе обо всём, это помогает лучше понять происходящее. Спрашиваю себя, вернутся ли ко мне там, на небе, мои огненно-рыжие волосы… Если Ты подарил их мне такими красивыми, то, наверное, потому, что они нравились Тебе, они полны жизни. Так, может быть, они вернутся ко мне?»

Читаю и чувствую, что голос у меня дрожит от волнения, еле справляюсь с ним.

– А теперь пиши ты: «Сегодня я так устала, что трудно писать, заболела рука. К счастью, Ты послал мне Лео, одного из моих ангелов-хранителей…»

Никогда не считал себя хранителем, и уж тем более ангелом, но возражать не хочется. Лео – ангел-хранитель. Звучит красиво. Беатриче между тем о чём-то задумалась, устремив в пространство свои зелёные глаза.

– Ты счастлива, Беатриче?

Помолчав немного, она задумчиво отвечает:

– Да, счастлива.

Когда снова, оторвав взгляд от дневника, поднимаю на неё глаза, вижу, что она уснула. Ласково глажу её по голове, и мне кажется, будто я приласкал её слабость. Она не почувствовала моего прикосновения. Спит. Долго, наверное с полчаса, смотрю на неё и молчу. И видится мне где-то вдали что-то пугающее, чему никак не могу найти названия. Перечитываю то, что мы написали. Я помог Беатриче приоткрыть душу. Сделал это своим корявым, неровным почерком, строки сползают… Замечаю это только теперь. Не умею писать на нелинованной бумаге. Кажется, будто все слова катятся куда-то вниз по крутому склону, пока не разобьются…

Потом пришла её мама, и я попрощался с ней. Она поцеловала меня в лоб, и я, не зная, что делать, обнял её. Судя по тому, как она благодарит меня, вижу, что поступил правильно. С тех пор как пытаюсь жить за двоих – и за Беатриче тоже, – придумываю уйму правильных вещей. Это любовь, думаю я, ведь я чувствую себя счастливым: счастье – это когда любишь. Сегодня отправлюсь выгуливать Терминатора, и буду выгуливать его, даже если придётся делать это всю жизнь. Беатриче не может этого сделать, а я могу. Это ведь тоже жизнь.

Если Беатриче пишет богу, значит, он определённо существует.

Только время теряю, когда набираю на мобильнике свои НСМС (неотправленные эсэмэски). Это верно, что система Т9 умнее меня. У неё в запасе семьдесят пять тысяч слов, а у меня только тысяча. Да, это так. Скольких ещё слов я не знаю, и Т9 подсказывает их. Не знаю, например, как будет «эхо» во множественном числе, а Т9 знает. Не знаю, сколько «н» нужно писать в слове «раненый», а Т9 знает. Не знаю, как правильно: «совесть» или «совисть». А когда пишу кому-то «дерьмо», то уже после четвёртой буквы Т9 стирает слово, приходится искать другое, менее грубое выражение, и я пишу «дурак»…

Интересно, кто придумал эту систему Т9? И сколько на этом заработал денег? Мне тоже следовало бы изобрести что-нибудь, чтобы заиметь уйму бабок. Может, если бы постарался, и удалось. А может, нет. Но если стану писать роман, то, конечно, с помощью Т9. И чего я теряю время, размышляя обо всей этой хрени?

Как бы там ни было, замечаю вдруг, что набрал на мобильнике «Дорогой Лох…». Т9, должно быть, не знает слова «Бог», и подменила буквы. Получился «Лох», и думается мне, не такое уж плохое прозвище вышло. Имя «Бог» пугает меня. Иду дальше, как если бы писал вместе с Беатриче. Тут, на дисплее, по крайней мере строки получаются ровные: «… говоришь, ты наш отец, но похоже, слишком спокойно тебе живётся на небесах. Не знаю твоего точного имени, поэтому уж позволь называть тебя Лохом, как подсказывает Т9. Не могу принять твою волю, потому что просто бессмысленно всё, что ты вытворяешь с Беатриче. Если ты всемогущий, спаси её. Если всемилостивый, вылечи. Наверное, это ты пожелал, чтобы у меня появилась мечта, так не отнимай её. Если любишь меня, докажи. Или ты слишком слаб, чтобы быть Лохом? Говоришь, будто ты – сама жизнь, но сам же и отнимаешь её. Говоришь, что ты – любовь, но ты же и губишь её. Говоришь, ты сама истина, а она в том, что тебе нет никакого дела до меня и ты ничего не можешь изменить в жизни. Чего же тут удивляться, что никто не верит в тебя. Может, я слишком самонадеянный, но, окажись я на твоём месте, прежде всего – и не нужно быть Лохом, чтобы понять это! – вылечил бы Беатриче. Аминь». Пока пишу это сообщение, получаю эсэмэску и читаю вслух:

– «Всегда помни обо мне. Люблю тебя, хоть и не заслуживаешь этого…; – ) С.»

Сильвия – ангел, к тому же на прямой связи с богом; наверное, нужно узнать у неё номер мобильника Лоха, чтобы отправить ему своё письмо. Лох, я уверен, ты вылечишь Беатриче! На твоём месте я сделал бы это, а ты, надеюсь, лучше меня…

Я ушёл от Беатриче весьма обеспокоенный, а вскоре её мама прислала эсэмэску с просьбой прийти. Когда вернулся, Беатриче спала, осунувшаяся, побледневшая. Рядом капельница, которая с каждой каплей отсчитывает уходящие секунды. Беатриче открывает глаза и улыбается слабо, словно откуда-то издалека: так печально улыбаются пожилые люди.

– Я очень ослабела, и рада, что ты пришёл. Хотела записать кое-что в дневник, но не удержать ручку. Чувствую себя какой-то дурочкой.

Незаметно достаю из кармана лист с разлинованными чёрными линиями и кладу его в дневник под страницу, на которой буду писать. Вот захотел и нашёл ведь выход из положения! Пишу под диктовку Беатриче; временами она останавливается, голос прерывается, дышит тяжело. И вдруг погружается в дрёму. Жду, глядя на неё, – а она уплывает куда-то, словно лодка без мотора, паруса и вёсел, влекомая течением. Приоткрывает глаза:

– Я слишком ослабела… Расскажи лучше что-нибудь ты, Лео.

Не знаю, что ей сказать. Не хочу утомлять своими глупостями. Рассказываю о школе и моих трудностях, о том, что случилось в этом году, о Мечтателе, Гэндальфе, Нике и футбольном турнире, который мы, «Пираты», вот-вот выиграем… Рассказываю о Сильвии, о том, как она спасала меня от всяких неприятностей, о том дне, когда прогуляла школу вместе со мной и уговорила пойти сюда, к ней, Беатриче… Неожиданно Беатриче перебивает меня:

– У тебя глаза блестят, как звёзды, когда говоришь о Сильвии…

С простодушием ребёнка, который просит бог знает какое по счёту печенье, Беатриче выдаёт иногда невероятные вещи. Умолкаю, как человек, который столкнулся с ужасной несправедливостью, но ничего не может поделать, чтобы защититься. Я не могу любить Сильвию, я могу и хочу любить Беатриче. И вдруг именно она сообщает, что у меня глаза блестят, как звёзды, когда говорю о Сильвии.

– Ты когда-нибудь была влюблена, Беатриче?

С лёгким вздохом отвечает «да» и умолкает. Понимаю, что не стоило бы продолжать разговор, но знаю также, что только от неё услышу верный ответ.

– И как это было?

– Мне казалось тогда, будто у меня появилась некая обитель, куда я могу вернуться в любое время. Словно погружалась на морское дно. Там хорошо – тихо и спокойно. Даже если, когда всплывёшь, море волнуется.

Молча слушаю и подозреваю, что следует разобраться с понятием «любовь», но сейчас единственное, что связано с этим словом, – имя Беатриче. Пока предаюсь этим бесполезным размышлениям, Беатриче опять внезапно впадает в удивительную дремоту, словно внезапно угасает. А может, просто прикрыла глаза, но я понимаю, что нужно уйти.

Сильвия – голубая, не огненно-красная. И всё же мои глаза блестят в голубизне.

Когда не знаешь ответа на вопрос, есть только один выход из положения: Википедия. В Википедии, однако, не написано, возможно ли, чтобы Сильвия значила для меня больше, чем подруга. Вопрос беспокоит меня, словно цикады летом, и не могу избавиться от него. Пытаюсь разделить на две части. Любит ли меня Сильвия? Люблю ли Сильвию я? Прохожу в «Фейсбуке» [38] по меньшей мере одиннадцать тестов, помогающих определить, любит ли тебя человек. Результат однозначный: Сильвия держится со мной так, как ведёт себя влюблённый человек, который, однако, не решается признаться в любви. Теперь о себе нужно узнать. Но не хочется выяснять это с помощью теста. Слишком важный вопрос. В нём я сам должен разобраться.

– Сильвия, будем делать уроки? Помоги разобраться в греческих поэтах.

Решительно поэзия тут ни при чём, это лишь предлог, чтобы влюбиться.

Пока Сильвия повторяет перевод труднейших стихов Сафо – «Бессмертная Афродита на красочном троне…», – смотрю на неё и не слышу, а только слежу за её губами.

– «И ты, счастливая, спрашивала меня, что испытывала я однажды и почему вновь призывала тебя и что больше всего хотелось мне, чтобы произошло с моей обезумевшей душой…»

Рассматриваю её волнистые чёрные волосы; они колышутся в такт её словам. Крылья чайки, легко парящей на ветру.

– «Приди ко мне и теперь, освободи от мучительных волнений, и сверши всё, чего жаждет моя душа…»

Смотрю в её живые, горящие глаза – и вижу в них столько внимания ко мне. Второй раз уже смотрю не в лицо ей, а в глаза . Словно погружаюсь в глубокое море, спокойное и прохладное.

– Что с тобой, Лео?

Вздрагиваю, словно очнувшись от грёзы, в которой пребывал, сам того не замечая, и от которой не хотелось бы пробуждаться.

– Ты какой-то рассеянный. Глаза блестят. Думаешь о Беатриче?… Давай сделаем перерыв…

Окончательно пробуждаюсь:

– Нет, нет, продолжай. Слушаю тебя.

Сильвия понимающе улыбается:

– Ладно, сейчас будет фрагмент, который мне особенно нравится, – о красном яблоке. Вот послушай: «Краснеет яблоко на ветке, на самой высокой ветке, – забыли сборщики плодов о нём; нет, не забыли, не забыли – лишь дотянуться не смогли».

Пока Сильвия повторяет стихи, водя пальцем по греческому тексту, обнаруживаю, что впервые в жизни понимаю этот мёртвый язык.

Стихи эти я выучил наизусть и повторял их до рассвета, который застал меня по уши влюблённым. А как же Беатриче? Предать её? Как дотянуться до Сильвии – великолепной. И всё же именно Беатриче открыла мне глаза, она показала мне то, чего я не видел. Сильвия – это обитель. Сильвия – это покой. Сильвия – это приют. Смогу ли я когда-нибудь дотянуться до тебя, Сильвия?

У жизни тот недостаток, что нет инструкции по эксплуатации. Если, к примеру, не работает мобильник, берёшь его гарантию, несёшь в магазин, и тебе дают новый телефон. С жизнью так не поступишь. Если испортилась, новую не дадут, и приходится оставаться с той, какая есть, – потрёпанной, грязной и плохой. И если она никуда не годится, теряешь аппетит.

– Лео, ты ничего не ел, тебе нездоровится? – спрашивает мама, от которой ничего невозможно скрыть.

– Не знаю, не хочу есть, – отвечаю я сухо.

– Значит, влюбился.

– Не знаю.

– Как понимать это «не знаю»? Либо да, либо нет…

– Я запутался. Всё равно что иметь один пазл из тысячи и не видеть картинки, чтобы сложить её. Всё приходится делать самому.

– Лео, так уж устроена жизнь. Ты сам строишь её всю дорогу, тебе решать что и как.

– А если не умею?

– Постарайся понять правду, тогда сумеешь.

– А что такое правда в любви?

Мама молчит. Я знал, что нет ответа, нет никаких инструкций.

– Нужно искать её в своём сердце. Самые важные истины скрыты, но это не означает, что их нет. Просто их труднее найти.

– Мама, а ты что нашла, когда тебе было столько же лет, как мне?

– Что любовь ни в чём не нуждается, любовь хочет только любить.

Сказать на это нечего. Принимаюсь за еду, а мама молча моет посуду.

Мобильник лежит на столе, рядом с моим стаканом. Беру телефон и отправляю сообщение Сильвии: «Завтра, то есть сегодня, в пять у скамейки. Хочу поговорить с тобой! Вопрос жизни или смерти».

Прихожу за полчаса до встречи, чтобы повторить речь, которую задумал произнести. Подходит бомж, просит милостыню, ну и я, готовый весь мир обнять на радостях, что сейчас признаюсь Сильвии в любви, даю ему евро, даже два.

Он говорит:

– Да благословит тебя Господь.

Увидев её издали, понял, каким же слепцом оставался всё это время. Она говорит, что это удивительное место и что у каждого должно быть такое, где можно предаваться мечтам и открывать свои секреты. Церемонно, словно королеву, усаживаю её на скамейку, и, пока судорожно сжимаю пальцы, подыскивая нужные слова, Сильвия строго говорит:

– Сначала я хочу сказать тебе кое-что, Лео.

Горячо надеюсь, что услышу такое же признание, как моё, – тогда всё пройдёт быстро, и мы обнимемся.

– Не хочу больше хранить этот секрет, из-за которого у меня разрывается сердце.

Вот это да! Опережая меня, Сильвия опять устраняет затруднение:

– Беатриче никогда не отвечала на твои сообщения, потому что я дала тебе не её номер.

Смотрю на Сильвию, как марсианин, только что прилетевший с Красной планеты и никогда не видевший человека. Внезапно красота Сильвии куда-то пропадает, лицо искажается – какая-то пустая маска из папье-маше, а не лицо.

– Знаю, Лео… мне очень жаль. Я виновата.

Не понимаю.

– Когда ты попросил меня узнать её номер, я только притворилась, будто сделала это.

Вспоминаю, когда Беатриче диктовала мне свой номер, я заметил, он отличается от того, что имелся у меня. Слова любви, которые я приготовил – «Я люблю тебя», – исчезли, как надпись на песке, смытая прибоем. Невольно ледяным тоном произношу:

– Зачем ты это сделала?

Сильвия молчит.

– Зачем ты это сделала, Сильвия?

Сильвия отвечает, обливаясь слезами:

– Я ревновала. Хотела, чтобы ты мне присылал эти эсэмэски. Но у меня не хватало смелости сказать тебе об этом. Я несколько месяцев берегла твоё письмо к Беатриче, представляя, будто оно написано мне. Я боялась потерять тебя. Прости меня.

Молчу, пребывая в белом безмолвии, подобном лунному. Она смотрит на реку и не решается поднять на меня глаза. Встаю и ухожу, как от совершенно постороннего человека. Сильвия для меня больше не существует. Любовь несовместима с предательством.

– Хочу забыть тебя как можно скорее.

Повторяю это сквозь слёзы. И то лёгкое и светлое, что несколько вечеров назад неслышно укрылось где-то в самом далёком уголке моего сердца, засыхает, превращается в крупинку соли, которая вымывается вместе со слезами, тает и исчезает навсегда.

Я устал от предательства.

В душе пылает жуткая боль, и кажется, я мог бы воспламенить весь мир. А когда сижу дома, пламя бушует так, что у меня уже нет никаких сил. Иду к отцу в кабинет и твёрдо заявляю:

– Папа, хватит. Я понял. Блин! Но теперь хватит!

Он смотрит на меня и ничего не говорит. Молчит. Я спровоцировал его, я выругался, а он даже не ответил. Ну, кто же так реагирует на провокацию?

Хлопаю дверью и возвращаюсь к себе в комнату. Включаю музыку на всю катушку, так что звенят стёкла: пусть все слышат меня, и пусть никто не сможет поговорить со мной. Хочу замкнуться в этом шуме, потому что сегодня этот дом, где я живу, не мой дом. Начинает скулить Терминатор, как обычно в подобных случаях. Он всегда скулит, когда слышит музыку группы «Линкин Парк» и когда мама готовит курицу с красным перцем. В нём словно пробуждаются какие-то примитивные инстинкты или плохие воспоминания собачьего детства. Терминатор – странный пёс. Если мне предстоит реинкарнация, очень не хотелось бы превратиться в него. Интересно, кем был Терминатор в прошлой жизни?…

До предела вывожу звук, и похоже, стёкла в окнах сейчас разлетятся вдребезги, но мне нужно, чтобы меня услышали. Вдруг мама кричит:

– Лео, сделай тише, я не могу говорить по телефону!

Именно этого я и добивался, но она не понимает и думает, будто мне нравится слушать эту грёбаную музыку на полной громкости. А я всего лишь хочу заполнить своим шумом этот мир с затычками в ушках. Именно это мне и нужно.

Потом в комнату входит отец. Ничего не говорит. Я убавляю звук.

– Пойдём прогуляемся…

Он услышал меня. Мой отец услышал меня. Услышал то, что я действительно хотел сказать.

Мы с ним ни о чём не говорили. Но рядом с папой я почти спокоен, мои сомнения по поводу всего и вся, похоже, улеглись. Мои раны меньше саднят. Папа, отец. Что нужно, чтобы стать отцом? Нужно прочитать уйму книг, родить хотя бы одного ребёнка и обладать силой, как у господа бога. Мне такое никогда не удастся.

Вот уже пять минут мы лежим рядом с закрытыми глазами в полнейшей тишине. Это Беатриче научила такой игре. Нужно помолчать несколько минут, закрыв глаза и рассматривая возникающие при этом краски. Время от времени мошенничаю и краем глаза посматриваю на Беатриче – она совсем близко, – сдерживая дыхание, чтобы она не услышала, как я поворачиваю голову.

– Не открывай глаза, – говорит она, будто подозревая что-то.

– Не открываю.

– Что видел?

– Ничего.

– Сосредоточься.

– А ты что видела? – любопытствую я.

– Всё, что у меня есть.

– Какого цвета?

– Красного.

– И что это?

– Любовь, которую мне дарят. Любовь – это всегда долг, поэтому она красного цвета.

Не понимаю. Мне не уразуметь того, что говорит Беатриче. Никогда.

– А ты, Лео, что видел?

– Белый цвет.

– С закрытыми глазами?

– С закрытыми глазами.

– И что же это?

– …

– Ну?

– Всё, чего у меня нет. Любовь – это всегда кредит, который не возвращают…

– Да перестань… – смеётся Беатриче и целует меня в щёку.

С сегодняшнего дня больше не умываюсь.

Пришло время подведения итогов: финальная схватка с Вандалом. Это матч за первенство в турнирной таблице. Отстаём всего на один шаг. И можем только победить. Непременно должны победить. И это будет не просто победа, это должно быть отмщение за разбитый нос Ника и уязвлённую гордость «Пиратов». Злюсь я справедливо. И злость эта выразится в ураганных атаках на ворота соперника и грубых ударах по ногам Вандала.

На кон поставлено всё. Целый год тренировок. Победишь, все девушки будут узнавать тебя, станешь фигурой. «Пират. Вот он, вот он – Пират. Капитан „Пиратов“…» Уже слышу, как звучат эти голоса… И как хотелось бы, чтобы Беатриче увидела мою игру. Хочу посвятить ей этот матч, победу, голы, торжество над Вандалом. Теперь мне осталось только сосредоточиться. Осталось всего полчаса до матча, но готов я к нему по меньшей мере уже часа три. Ник заедет за мной на своём мопеде.

Пришла эсэмэска. Наверное, Ник сообщает, что ждёт внизу. «Мне страшно… я устала, у меня нет больше сил. Я одна… Беатриче».

Звоню ей.

– Что случилось, Беатриче, что случилось?

Голос у неё прерывается. Она плачет, плачет так, как я ещё никогда не слышал.

– Еду!

Спускаюсь вниз и, когда приезжает Ник, не даю ему и слова сказать:

– Отвези. Немедленно. Приеду потом, думаю, что успею…

Ник теряет дар речи и, бросив меня, уезжает. Вижу, как он быстро уносится на своём мопеде, и понимаю, что навсегда теряю друга.

Мне дьявольски больно.

Беатриче открывает красные от слёз глаза и высвобождается из моих объятий:

– Спасибо, что приехал, сегодня мне очень трудно оставаться одной… Очень…

– Почему?

– Мне страшно.

– Чего?

– Потерять всё, уйти в никуда, в тишину, исчезнуть навсегда, никогда больше не увидеть людей, которых люблю.

Слова эти не укладываются в моей голове. Могу сказать только о том, что действительно неоспоримо:

– Я здесь.

Желая вырвать её из этого страха, сжимаю её руки, словно гимнаст на трапеции, которому доверена жизнь товарища, висящего без лонжи.

– Пиши…

Она произносит это еле слышно, и мне приходится наклониться к ней, чтобы различать слова. Дыхание учащённое, хриплое, словно кто-то царапает железом по камню. Записываю то, что она еле шепчет. Закончив диктовать, протягивает мне дневник:

– Возьми. Сохрани. Это последняя запись. Дарю тебе его.

Не могу взять, качаю головой и кладу дневник рядом с ней.

– Думала, пишу для себя. Но поняла, что для тебя. Это всё, что могу и хочу подарить тебе, Лео.

Не противлюсь.

– Беатриче, когда-нибудь мы ещё почитаем его вместе.

Она улыбнулась:

– Да. А теперь иди. Уже поздно. Я устала.

Мне тоже хотелось что-нибудь подарить ей, но я ничего не принёс с собой. И не могу уйти просто так. Роюсь в карманах. Ничего, кроме… Переливающийся разными оттенками синего камушек, который я взял однажды у неё в гостиной. Какой позор! Как некрасиво! Но это единственное, что у меня есть. Кладу камушек ей на ладонь, словно бриллиант:

– Мой талисман, пусть будет у тебя.

Беатриче улыбается, и в глазах её отражается небо.

– Спасибо.

Целую её огненно-рыжую голову, и моя жизнь мгновенно наполняется её кровью.

– До встречи. – До встречи.

Прижимаю дневник Беатриче к груди, словно это моя собственная кожа. И снова думаю, что единственный мой подарок украден в её же доме. Мне нечего подарить, кроме разве любви, которую получаю или ворую. Прежде чем покинуть дом Беатриче, прихватываю другой голубой камешек. Не могу же я оставаться без моего талисмана… Ночь – это когда всё заполнено словами.

Слова в дневнике Беатриче, будто дневным светом, осветили мою первую в жизни ночь, которую я провёл без сна. Ночь, когда другие занимаются любовью. Если рай существует, то приведёт меня туда Беатриче.

«Боль вынуждает меня прикрыть веки, прятать глаза. Я всегда думала, что буду жадно впитывать мир своими глазами, подобно пчёлам, которые опускаются на цветы, чтобы испить красоты. Но болезнь заставляет меня закрывать глаза: из-за боли, из-за бессилия. Лишь постепенно я поняла, что с закрытыми глазами вижу больше, что за опущенными веками видима красота мира, и красота эта – Ты, Господь Бог. Ты для того заставляешь меня закрыть глаза, чтобы я была осторожнее, когда открою их».

Так написано в дневнике Беатриче. И сегодня я смотрю на мир её глазами. Если бы жизнь имела глаза, то это были бы глаза Беатриче. Отныне хочу любить жизнь, как никогда прежде. И мне почти стыдно, что я не делал этого раньше.

Возвращаюсь из школы. Мама открывает дверь.

– Что на обед?

Она смотрит на меня, как на малыша, набившего шишку.

– Нет, только не суп…

Говорю, что получил четвёрку по философии, но ещё прежде, чем успеваю уточнить за что именно, она крепко обнимает меня, прижав к своему плечу.