Белая, как молоко, красная, как кровь

Ощущаю мамин запах – запах, который с детства успокаивал меня: тонкий аромат розы и лимона. Но мама обнимает меня не за полученную хорошую отметку, иначе её слёзы не оросили бы моё лицо. И только тогда я понимаю.

Мне хотелось убежать, но она не отпускает меня, и я вцепляюсь в неё пальцами, чтобы понять, правда ли то, что она говорит.

Моя мать – единственная женщина, которая у меня остаётся.

Единственная кожа, которая остаётся у меня.

Беатриче мертва.

Да, именно это слово. Незачем ходить вокруг да около, ей не хотелось бы этого. Люди говорят: не стало, ушла, преставилась, отошла, покинула нас. Болтовня всё это! Беатриче мертва.

Это слово – «мертва» – такое жестокое, что его можно произнести только один раз, а потом следует молчать. Сильвия – единственный человек, с которым мне хотелось бы поговорить, но я не в силах простить ей ложь. Жизнь – это как ответ на уроке, когда из тебя хотят выудить правду, которая тебе неведома, а ты притворяешься, будто вспоминаешь, лишь бы не мучиться ещё… пока не убеждаешься во лжи, забыв, что ты сам же придумал её.

Господи, не нужны больше звёзды – погаси их одну за другой.

Удали солнце, спрячь луну.

Опустоши океан, уничтожь растительность.

Теперь уже ничто не имеет значения.

И самое главное – оставь меня в покое!

Церковь переполнена. Собралась вся школа. Все стоят вокруг ящика из светлого дерева, который скрывает её тело, её потухшие глаза.

Беатриче, какой помню её, больше нет, а та, что лежит сейчас в этом деревянном гробу, другая Беатриче. Вот она – загадка под названием «смерть». Однако всё, что я любил в Беатриче, не исчезло. Не растаяло подобно быстрому вздоху. Держу в руках её дневник, это моя вторая кожа.

Мессу служит Гэндальф. Второй раз. Он говорит о таинстве смерти и рассказывает о некоем Иове, у которого бог отнял всё и который, тем не менее, остался верен ему, хотя и отважился открыто упрекнуть в жестокости.

– И пока Иов в слезах негодует, Бог говорит ему: «Где был ты, когда Я полагал основания земли?… Кто затворил море воротами?… Давал ли ты когда в жизни своей приказание утру и указывал ли заре место её?… Есть ли у дождя отец? Или кто рождает капли росы?… Можешь ли связать узел Хима и разрешить узы Кесиль?… Кто приготовляет ворону корм его?… Твоею ли мудростию летает ястреб и направляет крылья свои на полдень?… Обличающий Бога пусть отвечает Ему» [39] .

Когда Гэндальф заканчивает читать, воцаряется тишина.

– Мы, подобно Иову, сегодня кричим Господу о нашем несогласии: нас не устраивает то, что Он решил сделать, мы протестуем, и это по-людски. Но Бог просит нас верить Ему. Это единственный выход, когда речь идёт о страдании и смерти: нужно верить в Его любовь. И это Божественно, это Божественный дар. И мы не должны бояться, если не можем сделать этого сейчас. Более того, мы должны прямо сказать об этом Богу: не можем!

Пустая болтовня! Ненавижу бога, и уж тем более не могу верить в него. Гэндальф невозмутимо продолжает:

– Но у нас есть решение, какого не было у Иова. Знаете, что делает пеликан, когда его птенцы хотят есть, а ему нечем их накормить? Своим длинным клювом он ранит самого себя в грудь и кормит птенцов кровью, которая хлещет из раны, и они приникают к ней, как к источнику. То же самое сделал Христос с нами, именно поэтому Его нередко изображают в виде пеликана. Он сразил нашу смерть – смерть людей, жаждущих жизни, подарив Свою кровь – Свою нерушимую любовь – нам. И Его дар сильнее смерти. Без этой крови мы дважды умрём…

Во мне все молчит. Чувствую себя каким-то окаменевшим сгустком боли, словно висящим в пустоте любви. Совершенно непроницаемый.

– Только такая любовь преодолевает смерть. Кто получает её и кто дарит, не умирает, а рождается дважды. Как это сделала Беатриче!..

Тишина.

Тишина.

Тишина.

– Теперь каждый пусть скажет что пожелает.

Следует долгое неловкое молчание, потом я поднимаюсь со скамьи, и ко мне обращаются взгляды всех присутствующих. Гэндальф смотрит, как я направляюсь к нему, с некоторой озабоченностью. Боится, что выкину какую-нибудь глупость.

– Хочу лишь прочитать последнюю запись из дневника Беатриче, которую сделал под её диктовку. Убеждён, она желала бы, чтобы это услышали все собравшиеся.

Голос у меня прерывается, и слёзы текут неудержимо, но я всё равно читаю:

– «Дорогой Бог, сегодня тебе пишет Лео, потому что я не могу. И хотя у меня уже совсем нет сил, хочу сказать Тебе: мне не страшно, ведь я знаю – Ты примешь меня в свои объятия и покачаешь, как дитя. Лекарства не помогли мне, но я счастлива. Счастлива, потому что знаю секрет, который позволяет видеть Тебя, прикоснуться к Тебе. Дорогой Бог, если обнимешь меня, смерть перестанет меня страшить».

Поднимаю глаза, и церковь кажется мне Мёртвым морем, заполненным моими слезами, а я стою в лодке, которую построила для меня Беатриче. Встречаюсь глазами с Сильвией; она смотрит на меня и пытается утешить одним только взглядом. Отвожу глаза и убегаю от микрофона, потому что хоть и держусь ещё, но чувствую: сейчас утону в этом море слёз. Последние слова Гэндальфа, помнится, были: «Берите и пейте все. Это Моя кровь, пролитая ради вас…» [40]

Бог тоже тратит свою кровь: нескончаемый дождь красной любви каждый день омывает мир, чтобы оживить нас, но мы остаёмся мертвее мёртвых. Я всегда удивлялся, почему любовь и кровь одинакового цвета. Теперь знаю почему. Во всём виноват бог!

Этот дождь на меня не проливается. Я для него непроницаем. Я мёртв.

Последний день школьных занятий. Последний урок. Последняя минута.

Звучит звонок – тоже последний.

И тотчас раздаётся радостный вопль свободы, как будто внезапно выпустили из тюрьмы толпу заключённых, которых кто-то помиловал.

Остаюсь в классе один, словно на кладбище. Стулья и парты, такие живые и нужные весь год, пока витали над ними наши страхи и сумасшествия и терзали их наши ручки и карандаши, теперь замерли, как надгробия. Кругом смертельная тишина. На доске запись, сделанная торопливым почерком. Это Мечтатель по-своему пожелал нам хороших каникул.

«Кто ожидает, получает ожидаемое. Кто надеется, порой получает и неожидаемое».

Сентенция Гераклита [41] .

А по-моему, это насмешка: я утратил всё, на что надеялся.

Вот так, подобно фейерверку, и заканчивается учебный год. Этот длился целую жизнь. Я родился в первый день занятий, вырос и постарел всего за двести дней. Теперь меня ждёт едва ли не Страшный суд, выставляющий оценки, а потом, надеюсь, начнутся райские каникулы… Меня переведут в следующий класс, и с довольно неплохими результатами.

Однако, благодаря Беатриче, я понял важное: нельзя терять в жизни ни единого дня. Я думал, что располагаю всем, но не имел ничего; Беатриче, напротив, ничего не имела, а на самом деле обладала всем.

С Ником и другими ребятами мне больше нечего делать вместе. Они из-за меня проиграли. Я так и не объяснил им, что случилось. И мне неважно. Мне совершенно неважно. Сильвия дала мне какое-то письмо, но я даже открывать его не стал. Не хочу читать. У меня нет сил на новые страдания.

Борода, школьный сторож, заглядывает в класс и видит, что я сижу, уставившись в пространство.

– За все три года ни разу не замечал, чтобы ты последним выходил из класса. Что случилось? Оставляют на второй год?

– Нет, просто задумался…

– Ну, в таком случае они и вправду совершили чудо!

Мы вместе смеёмся, он хлопает меня по плечу, и этого достаточно, чтобы вернуться к жизни.

Дойдя до середины коридора, бросаюсь обратно и кричу:

– Не стирайте!

Школа – это мир наизнанку: здесь никогда не пишут чёрным по белому, а только наоборот. В школе многое делается для того, чтобы всё улетучилось, как лёгкая белая пыль от мела.

Борода не услышал меня, и тряпка для доски – оружие стольких сражений – неумолимо стирает надежды Мечтателя.

Миновало лето

И к Беатриче, весь в слезах, взываю: «Ты умерла? Ты позабыла землю!» И благостному утешенью внемлю [42] .

Данте Алигьери, «Новая жизнь» , ХХХI

Лето – ради него стоит жить, но нынешнее оказалось другим. Не слышалось радостных возгласов, кругом царила тишина. И я никого не видел всё лето. Провёл почти три месяца в горах, в гостинице, куда мы обычно приезжаем. Мне впервые захотелось сюда. Захотелось тишины. Захотелось побродить одному. И не нужны оказались ни новые друзья, ни новые знакомства с девушками ради того лишь, чтобы похвастаться перед Ником после каникул. Мне нужны были мои родители. И дневник Беатриче, потому что в нём содержался луч счастья. Мне хотелось найти главное, и в горах это легче сделать.

Вечером звёзды здесь видны, как нигде. Папа про них нередко рассказывает разные истории. Мама сидит рядом, слушает, чаще посматривая на нас, чем на небо. Однажды вечером папа рассказал историю той звезды, которую я подарил Сильвии, и свет её, ещё тёплый, проник в тот уголок в моём сердце, который я запер на тысячу засовов.

Я так и не прочёл письмо Сильвии, даже не взял его с собой. По-прежнему пишу ей эсэмэски, однако не решаюсь отправить. Но сохраняю в разделе НСМС.

Как берегу и те, которые прежде присылала мне она. Не могу удалить. Их накопилось в мобильнике, наверное, больше сотни, и порой, когда нечего делать, ни о чём не думаю и тоскую, они нужны мне, и я перечитываю их, открыв наугад. Пробегаю глазами список и выбираю номер сообщения, которое нравится больше других. Тридцать три: «Ты самый глупый мальчишка из всех, кого я знаю, но хотя бы не скучный…» Двенадцать: «Не забудь взять учебник истории, недотёпа!» Пятьдесят шесть: «Перестань дурить. Встретимся, и всё расскажешь». Двадцать один: «Какой у тебя размер обуви? Какой любимый цвет?» Сто: «Я тоже».

Это самое чудесное сообщение: я писал ей что вздумается и всегда получал в ответ «Я тоже». И никогда не оставался один. Это был номер сто, он приносил удачу. Я мог бы целый роман составить из одних только эсэмэсок. Персонажей пока что немного: Сильвия, Ник, Беатриче и её мама, Мечтатель и я. Да, Мечтатель. У меня был номер мобильника Мечтателя, и этим летом я послал ему эсэмэску: просто написал «Привет!» и спросил, как поживает тот его друг, который поссорился с отцом, не лучше ли ему. И Мечтатель ответил, что благодаря словам Беатриче, которые я прочитал в церкви во время мессы, его друг начал выздоравливать, рана стала затягиваться. Я спросил тогда, откуда его друг знает про Беатриче. Или он позвал его на похороны?

«В каком-то смысле… Спасибо, Лео, я счастлив, что повстречал тебя».

Спрашиваю: «Но почему?»

Мыслимо ли вести подобные разговоры с помощью эсэмэсок? Да, выходит, можно.

«За то, что у тебя хватило смелости прочитать её слова. Мы встретимся с теми, кого любили, и впереди у нас ещё вся жизнь, чтобы испросить прощения».

Я перечитал этот ответ по меньшей мере сто двадцать семь раз; он был слишком философским, и на сто двадцать восьмой раз я понял три вещи.

1. Философскими я называю все те «вещи», которые действительно важны, – для этого, наверное, и нужна философия.

2. Нужно так ответить на эсэмэску Мечтателя: «Это заслуга Беатриче, скоро увидимся!»

3. Жду не дождусь, когда вернусь домой, чтоб прочитать письмо Сильвии.

Вечерами смотрю на её звезду, рядом сидит мама: поздняя ночь, запах елей – и лунный свет, освещающий её посвежевшее лицо.

– Мама, а как любить, если не можешь больше любить?

Мама продолжает смотреть на небо, а я не отрываю глаз от Наны Бьянки – Большой Красной Звезды, получившей название Сильвия.

– Лео, любить – это глагол, а не существительное. Это не какая-то вещь, определённая раз и навсегда. Любовь развивается, растёт, поднимается, опускается, погружается в пучину, течёт, подобно подземным рекам в глубине земли, которые, однако, ни на минуту не прерывают своего движения к морю. Иногда они оставляют землю без воды, но продолжают свой путь в её недрах по тёмным пещерам, порой вырываются наружу и заливают поверхность, оплодотворяя всё вокруг.

Звук мягкого маминого голоса словно резонирует в небе, и слова её только в такой вечер, как этот, не звучат риторически.

– Так что же мне делать?

Мама молчит, долго, минуты две наверное, потом отвечает:

– Всё равно любить. – Слова её нарушают тишину, подобно шуму реки, которая после долгого пути вышла наконец к морю. – Это всегда возможно: ведь любить – значит действовать.

– Даже когда дело касается человека, который ранил тебя?

– Ну, это же нормально… Кто ранит нас, делится на две категории – кто ненавидит и кто любит…

– Не понимаю. Почему тот, кто любит, должен ранить?

– Потому что люди, когда любят, иногда ведут себя глупо. Могут и ошибаться в выборе пути, но так или иначе переживают… Беспокоиться следует, если тот, кто тебя любит, больше не ранит: это значит, он перестал переживать или тебе всё равно…

– А если… ну никак не можешь любить, тогда тоже?

– Значит, ты недостаточно переживал. Мы нередко ошибаемся, Лео. Думаем, что любовь кончается, а на самом деле она лишь хочет, чтобы мы повзрослели… Как Луна: видишь иногда только серп её, а на самом деле она ведь там наверху вся целиком, со всеми своими морями и горными хребтами, и тебе нужно только немного подождать, пока она подрастёт, и тогда осветится вся её скрытая прежде поверхность… Но для этого нужно время.

– Мама, почему ты вышла замуж за папу?

– А как ты думаешь?

– Потому что он подарил тебе звезду?

Мама улыбается, и луна освещает её лицо, способное успокоить любую клокочущую во мне бурю.

– Потому что хотела любить его.

Мама ерошит мне волосы, словно стремится отогнать мрачные мысли, заполнившие мою голову, как делала это в детстве, когда, обуреваемый страхом, я бросался в её объятия.

Потом мы молчали. Каждый из нас смотрел на луну и на небо и говорил с теми, кто находился там, далеко за звёздами.

Куда же я его дел? Не нахожу, нигде не нахожу. Космическая катастрофа. Послезавтра начинаются занятия, а я не прочитал письмо Сильвии.

Лох, ну хоть сейчас помоги! И тут меня осенило: учебник истории. Хорошо, что я не продал его, как другие, чтобы не обидеть Мечтателя, который столько всего отыскивает в этой книге, куда больше, чем в ней действительно написано…

Вот куда я положил письмо, но читать сию же минуту не стану. Мои мечты осуществляются на скамейке, вот там и прочту его спокойно и обдумаю.

– Мама, Терминатор хочет писать!

Мчусь, мчусь, мчусь. Бегу, как никогда в жизни ещё не бежал. Терминатор не поспевает за мной, свесив язык и подбирая им всю вселенскую пыль. Со стороны похоже, будто это он вывел меня на прогулку и держит на поводке.

И вот она, моя скамейка – пустая, одинокая, красная – ждёт меня с моими мечтами. Отпускаю Терминатора, и он бродит по своим делам, он ведь тоже всегда счастлив здесь и ведёт себя преотлично.

Открываю письмо и узнаю почерк Сильвии, красивый почерк, какой мне всегда хотелось бы иметь, но какого у меня никогда не будет.

Дорогой Лео, пишу тебе, чтобы рассказать об одном случае, который заставил думать о тебе, так что я не смогла удержаться, чтобы не написать это письмо. Знаю, что сердишься и не хочешь со мной разговаривать. Отнесись к этим строкам как к излиянию души, которое только ты и можешь понять.

Позавчера мы ездили на прогулку с друзьями моих родителей. И так случилось, что на какой-то момент я осталась наедине с сыном одного из папиных знакомых. Парня зовут Андреа, и он влюблён в меня по уши. Когда мы остались одни, он подошёл ко мне и вознамерился поцеловать. Я оттолкнула его, он сначала остолбенел от удивления, а потом повернулся и ушёл, как и ты в тот день. Но, глядя ему вслед, я не почувствовала в душе никакого сожаления. Андреа для меня ровным счётом ничего не значил. Когда же я смотрела, как уходишь ты, в тот день, от твоей скамейки, что-то во мне сломалось. Я поняла, что только вместе с тобой могу смотреть на этот мир.

Древние греки рассказывают, будто поначалу человек был сферической формы и Зевс, желая наказать за разные промахи и ошибки, рассёк его пополам. С тех пор обе половинки бродят по свету, ища друг друга. Тоска заставляет их вновь и вновь отправляться на поиски, и, когда они встречаются, составляется сфера. Эта история похожа на правду, но лишь отчасти. Когда люди-половинки встречаются, у каждого за плечами своя прожитая жизнь. Они уже не такие одинаковые, какими были до разделения. И поэтому плохо стыкуются. У каждого оказались собственные недостатки, слабости, раны. Теперь им мало встретиться и узнать друг друга. Теперь предстоит сделать выбор, потому что половинки не стыкуются больше так же легко, идеально, как прежде. И только любовь помогает принять острые углы, которые не соединяются, как хотелось бы, и только объятие помогает сгладить их, даже если это болезненно. В тот день, Лео, я обнаружила, что наши с тобой половинки тоже не стыкуются идеально и только объятие может соединить их. Без тебя мир опустел. Мне не хватает всего твоего – смеха, взгляда, ошибок в сослагательном наклонении, эсэмэсок, милой болтовни… Всё это бесконечно дорого мне, потому что это – твоё.

Ну вот, только это я и хотела тебе сказать. Никто никогда не сможет занять рядом со мной твоё место. Когда ты убегаешь от меня, мне кажется, будто сама жизнь покидает меня. Прости меня. И если можешь, прими с моими недостатками. Обними меня. Как и я тебя. Это наше объятие изменит нас. Я люблю тебя таким, какой ты есть, – люби и ты меня, хотя я и не такая идеальная, как Беатриче. Мне хотелось бы, чтобы твоя скамейка стала нашей: два сердца и одна скамейка. Как видишь, мне немного нужно…

Поднимаю глаза и вижу, что река течёт как ни в чём не бывало, несмотря ни на какие изменения, происходящие в мире, – эта самая река, которая столетиями вбирала в себя слёзы радостей и горестей и относила их туда, где им и место, – в море, потому, кстати, оно и солёное. Сжимаю свой сверкающий голубой амулет и чувствую, что Беатриче рядом, совсем рядом, как будто у меня два сердца – моё и её, и четыре глаза – мои и её, и две жизни – моя и её. Жизнь никогда не ошибается, если у твоего сердца хватит мужества принять её…

Наступил вечер. Один их тех сентябрьских вечеров, когда запахи, краски, звуки словно превращаются в какую-то радугу, способную соединить небо и землю. Беатриче смотрит на меня со своей звезды. В руках у меня гитара, а у ног старенькая такса: Терминатор – необходимый предлог, чтобы выйти в это время из дома, не вызвав излишних подозрений. Звоню по домофону и прошу выглянуть в окно.

– А кто это?

В окно третьего этажа дома, который уже превратился в сказочный замок, она, должно быть, не видит меня, потому что темно и улица плохо освещена. Но она может услышать меня.

– Когда ты написала за меня письмо, я пообещал, что спою для тебя…

Тишина. Настраивая гитару, смотрю в тёмную синеву неба и пою:

Так рождаются сказки,

О которых мечтаю,

О которых потом расскажу,

Чтоб летать там, в раю,

Где пока не летаю,

Но лишь только мечтаю.

И так трудно остаться

Без волшебниц прекрасных

И смеяться, когда не хватает тебя.

Воздух сказочно нежен

И таинственно манит,

В жизнь иную влечёт нас с тобой.

Представляю в темноте лицо Сильвии, слушающей меня, и больше никого не стесняюсь, потому что если у меня красивый голос, то я должен подарить его ей.

Подними меня, воздух,

Отнеси скорей в небо,

К добрым ангелам, страшным чертям,

Превращу их всех сразу

В негу доброго света —

И укроюсь там вместе с тобой.

Вокруг меня все сказки мира, и я придумываю новые, городские, чтобы они оказались реальнее. В окна этого заколдованного дома выглядывают соседи, заинтересовавшись моей серенадой. Но я не обращаю на них внимания – я самый свободный человек на свете, который не боится предстать перед всем миром, лишь бы не потерять то, чем действительно дорожит.

А ещё я услышу

Эту музыку, воздух!

Обними меня, воздух, —

И я полечу!

Я лечу, я лечу,

Я уже улетаю…

И конечно,

Мечтаю,

Мечтаю,

Мечтаю… [43]

Тишина. Смотрю наверх. Сильвии нет. Одни свистят и ругаются, другие смеются, может, завидуют. Кто-то аплодирует.

Дверь волшебного замка открывается. Вижу очертания фигуры, которая направляется ко мне не спеша. Стараюсь рассмотреть в полутьме лицо.

– Сильвия на уроке танца… Я тебе крикнула, но ты, наверное, не расслышал… Она вот-вот вернётся. А ты молодец! Мне понравилось. Молодец…

Мама Сильвии улыбается. Я принял её за Сильвию, но это она. К счастью, в темноте не видно, как я заливаюсь краской, ещё немного – и взорвусь, словно в каком-нибудь плохом фильме ужасов…

– Хочешь, поднимись и подожди её…

– Нет, спасибо, я тут посижу…

– Как хочешь. Однако… спой и ей, ещё раз…

Опускаюсь на ступени у входа и сижу с гитарой, словно цыган, просящий милостыню за своё исполнение, стараясь скрыть свою неловкость в темноте ночи. Терминатор пристраивается у моих ног, спокойный, впервые в жизни.

Закрываю глаза и, перебирая струны, снова пою, совсем негромко, и мелодия, словно ковёр-самолёт, легко и свободно уносит мой голос в небо, к самим звёздам, как будто ноты моей песни написаны на бескрайней партитуре неба.

Когда открываю глаза, неожиданно вижу перед собой лицо: голубые глаза, внимательный, напряжённый взгляд (наверное, с таким же усилием открывается заржавевшая дверь), и в нём – радость, и меня охватывает забытое ощущение счастья, о котором после смерти Беатриче я позабыл. Это чувство заполняет меня и шепчет, словно напевая: «Воздух сказочно нежен и таинственно манит, в жизнь иную влечёт нас с тобой…»

Мы обнимаемся, как могут обняться два полена.

– Мне кажется, мы прекрасно подходим друг другу, – шепчу ей на ухо.

Сильвия не отвечает, только крепче обнимает меня. Благодаря этому объятию ощущаю все свои острые углы, недостатки и колючки. И чувствую, как они притупляются, сглаживаются и легко сливаются с её, тоже неровными, контурами.

Терминатор носится вокруг, очерчивая круги, которые волшебным образом ограждают нас от злого колдуна, как это бывает в сказках.

И поцелуй – это мост, который мы возводим между нашими душами, танцующими, не страшась падения, в белом головокружении жизни.

– Люблю тебя, Леонардо.

Это моё имя, полное, моё настоящее имя, которому предшествует глагол в первом лице: формула, объясняющая всё, что скрыто в глубинах мироздания.

Меня зовут Лео, но я – Леонардо.

И Сильвия любит Леонардо.

– Научу тебя одной игре.

– Наверное, что-нибудь вроде ваших с Ником гонок?

– Нет, нет, этому научила Беатриче. Называется «Игра в тишину».

– Вроде того, чем забавлялись в первом классе?

– Нет, нет. Послушай. Ложимся рядом и молчим. Молчим пять минут с закрытыми глазами и стараемся рассмотреть краски, которые видны за закрытыми веками.

На красной скамейке не хватает места для двоих, но, прижавшись друг к другу, мы умещаемся, совсем рядом, лицом к небу. Любовь – это ведь умение уместиться вдвоём там, где мало места.

Взявшись за руки, закрыв глаза, лежим молча и слушаем пятиминутный обратный отсчёт, который я поставил на мобильнике.

Когда через две минуты приоткрываю глаза и поворачиваюсь к Сильвии, вижу, что и она смотрит на меня. Притворяюсь, будто рассердился, смотрю на дисплей и говорю, что осталось ещё три минуты.

– Что ты видел? – спрашивает она.

– Небо.

– И какое оно?

– Голубое…

Как твои глаза , хотелось бы сказать, но не получилось.

Словно поняв, Сильвия улыбается светло, безоблачно.

– А ты?

– Все краски.

– Сразу все?

– Я видела Арлекина… это был ты.

– Спасибо… очень мило, – произношу я сухо.

Я думал о небе, о чём ещё могут думать романтики, небо всегда небо. А с закрытыми глазами я показался ей, наверное, смешным, как карнавальная маска.

Сильвия смеётся, потом делается серьёзной и, не отводя взгляда, говорит:

– Арлекино – мальчик из бедной семьи. Однажды он вернулся домой очень печальный, и мама спросила, что случилось. Завтра начнётся карнавал, и у всех будут новые костюмы, а ему нечего надеть. Мама обняла его, успокоила и уложила спать. Она была портнихой и потому взяла свою корзинку с обрезками тканей, оставшихся от разных одежд, и всю ночь сшивала их. Наутро у Арлекино оказался самый красивый и необыкновенный костюм. Все вокруг удивлялись и спрашивали, где он купил его, но он не выдал секрет мамы, которая всю ночь сшивала разноцветные лоскутки – белые, красные, синие, жёлтые, зелёные, оранжевые, фиолетовые, – и понял, что он не нищий, потому что мама любит его больше, чем другие мамы любят своих детей, и костюм этот – тому доказательство…

Сильвия, помолчав, добавляет:

– Леонардо, ты самый прекрасный из всех, потому что сумел испытать любовь и одарить ею, не отступил. И носишь на себе приметы этого.

– Это ты такая, Сильвия.

По-прежнему молча смотрю в голубое небо;

Сильвия склонила голову мне на плечо и сплела свои пальцы с моими, словно сложила чудесную картинку из пазлов. Мне кажется, я вижу, как моя кожа покрывается тысячами разноцветных кусочков.

В сущности, жизнь только и делает, что кроит тебе красочный костюм ценой множества бессонных ночей – ночей, оставшихся от других жизней, сшитых вместе.

Именно тогда, когда нам кажется, что мы бедны, жизнь, словно мать, шьёт нам самое прекрасное одеяние.

Первый день учебного года. Просыпаюсь на сорок минут раньше. Не потому, что сегодня первый день занятий, а потому, что хочу заехать за Сильвией. Лечу стрелой на моём новом мопеде (реинкарнация предыдущего, только с тормозами), сентябрьский воздух напоён голубизной, как голубой талисман, что висит у меня на шее. Проношусь между машин подобно Серебряному сёрферу [44] .

Смеюсь над всем и всеми, даже над дремлющими регулировщиками уличного движения и красными светофорами, которые напрасно пытаются остановить мой полёт. Когда приезжаю, меня уже ждёт Сильвия. Она уж точно никогда не опаздывает, не то что я. Садится сзади меня на сиденье мопеда. И я чувствую, как её руки обнимают меня за талию. Моя жизнь теперь в её руках [45] .

Мне не страшно, как прежде. Ну, хотя бы потому, что теперь у меня есть тормоза. Мопед превратился в белого коня, и он не скачет, а летит над асфальтом. Я жив! Смотрю на небо, и мне кажется, что луна, ещё светлая, – это улыбка бога… Сравнить разве с цепким взглядом Ника, который догоняет меня и снова предлагает устроить гонку. Не могу отказаться. Но уступаю ему победу, потому что со мной Сильвия. А улыбки, которыми мы с Ником затем обмениваемся, это всё равно что самое горячее рукопожатие, самое крепкое объятие. С мужчинами всегда всё проще.

Первый день занятий. Когда сидишь рядом с Сильвией, даже уроки кажутся короткими, чудесными, полными жизни. Как будто Вселенной сделали в последний момент переливание крови, которое требовалось, чтобы она вернулась к жизни.

Сегодня начну писать. Нужно записать всё, что произошло, чтобы потом вспомнить. Не знаю, смогу ли, но на этот раз хочу попытаться. Наверное, лучше писать карандашом. Нет, лучше ручкой. С красной пастой. Красной, как кровь. Красной, как любовь. Буду писать красным по чистым, нелинованным страницам жизни. Думаю, единственное, что стоит помнить, – рассказанное кровью. Кровь не совершает ошибок, и ни один учитель ничего не сможет исправить, как обычно, своей красной ручкой.

Эти белые, нелинованные страницы не пугают меня, и я обязан этим Беатриче. Это она – белая, как молоко, красная, как кровь.

Смотрю в голубые глаза Сильвии и погружаюсь в это море, но не тону в нём. На дне его неизменно царит покой, даже если на поверхности буря. И пока это море укачивает меня, улыбаюсь счастливейшей из улыбок, которая без лишних слов объясняет: когда действительно начинаешь жить, когда жизнь наполняется ярким чувством, каждый день становится первым, каждый – начало новой жизни.

Даже если это первый день учебного года.

Дорогой Лео, возвращаю рукопись. Я прочитал её не отрываясь, за ночь, и она напомнила мне историю о знаменитом греческом генерале, который всего с шестьюстами воинами оказался на горе Парнас в окружении огромной вражеской армии. Поражение казалось очевидным, но предсказателю его маленького войска пришла в голову хорошая мысль: он предложил осыпать мелом воинов и их оружие.

И тогда это войско из солдат, похожих на призраков, напало ночью на врагов и принялось убивать всех, кто не был осыпан мелом. Часовые огромной армии противника, едва завидев белых солдат, перепугались. Вообразив какое-то странное чудо, они закричали и бросились наутёк, преследуемые солдатами «призрачной» армии, которые при лунном свете казались восставшими мертвецами. Противника сломил ужас, так что в конце концов немногочисленное войско генерала оказалось победителем на поле боя, где лежали четыре тысячи окровавленных трупов. Кровь оказалась и на оружии, и на белой коже солдат «призрачной» армии, и при дневном свете из-за сочетания красного и белого они выглядели ещё страшнее.

Лео, мы иногда боимся врагов, которые на самом деле намного слабее, чем кажется. Только их белый цвет в ночи делает их страшными и загадочными. Настоящий враг – не осыпанные мелом солдаты, а страх.

И тут нужен белый цвет.

Как нужен и красный.

Наверное, ты не знаешь, что в результате недавних исследований антропологи пришли к выводу, что в большинстве культур для обозначения цвета использовались только два понятия: «светлый» и «тёмный». Когда же языки развились, почти во всех случаях третьим цветом оказался красный. Названия других цветов появились значительно позднее, после того, как слово «красный» вошло в обиход и стало привычным, причём его нередко связывали прежде всего с цветом крови.

Учёные подтверждают то, что ты открыл на собственном опыте. Культуры, цивилизации десятилетиями шли к тому, что ты открыл за один учебный год. Спасибо, что поделился со мной своим открытием.

Я ограничился лишь тем, что дополнил кое-что там, где ты говоришь обо мне, и поправил кое-где сослагательное наклонение, но больше ничего не менял в твоём тексте. Это было бы всё равно что коснуться твоей жизни, а она пусть останется нетронутой.

Я горжусь, что принял участие в этой истории, и горжусь тобой.

Неизлечимым образом учила, Мечтатель

Благодарности

Как-то один ученик, в отчаянии от того, что я который раз обязал его написать сочинение, неожиданно спросил: «А вы сами, учитель, зачем пишете?» И я сразу же невольно ответил: «Чтобы узнать, чем закончится». А заканчивается всегда вот так, словом «спасибо» – и в сочинении, и в жизни.

Кто-то сказал, что плохие писатели копируют, а хорошие, напротив, воруют. Не знаю, к какой категории отнесёт меня читатель, но несомненно, что и те, и другие писатели появляются из-за обязанности перед жизнью и перед теми, кого копировали, у кого украли или, скажем так, заимствовали идею. Лучшее авторское право всегда принадлежит жизни. Она – неистощимый сценарист, который делает из нас персонажей, способных любить.

Ну, как же это сказать?  – нередко ломали мы голову в детстве, а получив ответ, говорили «спасибо», не слишком задумываясь над смыслом этого слова. По мере взросления слово это стало для меня не только проявлением здравого смысла, но и самым счастливым, наверное, способом существования в этом мире.

Так вот,

моей семье, у которой я научился, что любовь возможна всегда: моим родителям, Джузеппе и Рите, которые в этом году отметят 45-летие своего брака, и моим необыкновенным братьям и сёстрам, которые своими взглядами на жизнь дарят мне оттенки всех красок мира: Марко – философу, Фабрицио (с Мариной и Джулио) – историку, Элизабетте – психиатру, Паоле – искусствоведу и Марте – архитектору и автору моей фотографии на суперобложке. К ним присоединяю Марину Меркаданте-Джордано и её семью;

тем, кто поверил в эту книгу и помог завершить её, прежде всего неподражаемой родовспомогательнице всевозможных историй Валентине Поццоли, без которой эта книга не вышла бы в свет, Антонио Франкини, который сразу же поверил нам с тем же восторгом, с каким слушали сказки его дети на террасе под названием «Греция», а также Марилене Росси, которая знает и любит персонажей больше меня, и Джулии Икино и Алессандро Ривали, друзьям и внимательным читателям, чутким и искренним;

в случайном порядке всем, кто так или иначе сыграл свою роль «за кулисами» этих страниц: ученикам и коллегам четвёртых «А» и «Б» классов лицея имени Святого Карло в Милане, всем римским школьникам, особенно из пятого класса лицея имени Данте, лицея «Иуниор», лицея имени Висконти, театральным группам «Эвфемия» и «Рипагранде», Марио Франкина, незабываемому преподавателю лицея, падре Пино Пульизи, который, когда я учился во втором классе лицея, однажды не пришёл в школу, Сюзанне Тамаро, Роберте Маццони, Джанлука и Тессе де Санктис, Федерико и Ванессе Канци, Роберто и Монике Понте, Анджело и Лауре Коста и их семьям, друзьям по «Ливинг Рум» и «Дельта», Альдо Виола, Паоло Пеллегрино, Рози из книжного магазина «Триптих», Раффаэле Кьярулли, Звеве Спалетти, Гвидо Маркони, Филиппо Табакко, Алессандре Галлерано, Паоло Вироне, Антуану де Брабанту, Мишелю Дольц, Валентине Провера, Сирио Леграманти, Паоло Дилиберто, Джузеппе Корильяно, Серджо Морини, Мауро Леонарди, Армандо Фумагалли, Марко Фабри, Паоле Флорио, Маурицио Беттини и коллегам по докторантуре, Эмануэле Канонико, Джузеппе Бригина, Лоренцо Фарси, Карло Маццола, Марчелло Бертоли, Кристиану Чарделли… и соседской собаке;

тебе, читатель, который на диване ли, в постели, в дороге, в автобусе, на красной ли скамейке или где тебе больше по душе дочитал до этой страницы, а значит, посвятил своё драгоценное время моим героям, - СПАСИБО!

P. S.

В Италии правила, определяющие условия сдачи крови для несовершеннолетних, намного строже и сложнее, чем может показаться после прочтения романа. Законы жанра не позволяют остановиться на них подробно.