Белая, как молоко, красная, как кровь

Алессандро Д’Авения

Белая, как молоко, красная, как кровь

Моим родителям,

которые научили меня смотреть на небо, крепко стоя на ногах

Моим ученикам,

которые каждый день учат меня возрождаться

Королевский наследник за обедом нечаянно порезал ножом палец, и кровь капнула в тарелку с творогом.

Наследник сказал матери:

– Мама, мне хотелось бы встретить женщину, белую, как молоко, и красную, как кровь.

– Эх, сын мой, если белая, то не красная, а если красная, так не белая. Но поищи, может, и найдёшь.

«Любовь к трём апельсинам».

Сборник «Итальянские сказки» под редакцией Итало Кальвино

У всякой вещи свой цвет. У каждого чувства тоже. Тишина – белого цвета. Вот его-то и не выношу: у него нет границ. Мы, итальянцы, иногда говорим «провёл белую ночь», значит, бессонную, или же – «выбросил белый флаг», и всем понятно: капитулировал; мы называем белой ситуацию, когда не удаётся привлечь внимания женщины, или же «даём белый лист», то есть предоставляем полную свободу действий – карт-бланш.

Скажу больше: белый цвет – это ничто, такое же ничто, как тишина. Без слов, без музыки жизнь пуста. Пребывать в тишине – то же самое, что находиться в пустоте. Я совершенно не выношу тишины и одиночества, для меня тут нет разницы. Начинает болеть где-то над желудком или в нём самом, так и не разобрался, и боль эта вынуждает меня немедленно оседлать мой «полтинник», мопед, весь помятый уже и без тормозов (когда наконец соберусь отремонтировать его?), и кружить по городу, заглядывая девчонкам в глаза, желая убедиться, что не одинок. Посмотрит на меня кто-нибудь, значит, я жив.

В самом деле, отчего я такой? Не совсем понимаю, что со мной творится. Мне очень плохо, когда я один. Мне нужно… Ах, знал бы я, что мне нужно. Вот досада! Зато у меня есть айпод. Ну да, потому что когда выходишь из дома и знаешь, что в школе тебя ожидает тоскливый, как пыльный асфальт, день, затем скучнейший туннель из домашних заданий, родителей и собаки, а потом опять всё по кругу до самой смерти, – вот тогда только музыка и спасает тебя. Цепляешь на голову наушники и входишь в другое измерение. В нормального цвета чувства. Хочешь влюбиться – вот он, мелодичный рок. Нужно подзарядиться – жёсткий, чистый металл. А вздумал мастурбировать, включаешь рэп и разную другую жесть, в основном ругательства. Вот таким образом я и не остаюсь один, то есть в белом цвете – в пустоте. Кое-кто всё же составляет мне компанию и раскрашивает мои дни.

Не то чтобы я скучаю. Нет, я могу насочинить тысячи планов, придумать десять тысяч желаний, миллион замыслов, которые хочется осуществить, могу нафантазировать миллиард разных идей. Но ничего не могу начать – ничего, потому что ничто из всего этого никому не интересно. И тогда я говорю себе: Лео, кто, блин, заставляет тебя делать это? Брось, радуйся тому, что у тебя есть.

Жизнь у нас только одна, и когда она становится белой, мой компьютер – лучший способ её раскрасить. Я всегда нахожу кого-нибудь, с кем можно поболтать в чате (мой ник – Пират, как у Джонни Деппа). Потому что уж это-то я умею – слушать других. Мне сразу хорошо делается. Или же беру свой «полтинник» без тормозов и еду куда-нибудь просто так, без всякой цели. А если с целью, то к Нику; и тогда он поёт своим низким голосом, а я аккомпанирую на электрогитаре. Когда-нибудь мы прославимся, у нас будет своя группа, и мы назовём её «Ватага». Ник говорит, что мне тоже следовало бы петь, потому что у меня красивый голос, но я не решаюсь. Когда играешь на гитаре, поют пальцы, а они никогда не краснеют. Никто не освистывает гитариста, певцу же, бывает, достаётся…

Если Ник занят, встречаюсь с другими ребятами на остановке. Остановка – автобусная, та, что возле школы, та, где каждый влюблённый парень сообщает миру о своей любви. Там всегда кого-нибудь найдёшь, и девушки бывают. Иногда даже Беатриче приходит, и на эту остановку возле школы я хожу из-за неё.

Странное дело: утром в классе так тоскливо, а после уроков охотно встречаешься со всеми на остановке. Наверное, потому, что там нет вампиров, то есть учителей – этих кровопийц, которые уходят домой и запираются в своих саркофагах в ожидании новых жертв, даже если, в отличие от вампиров, орудуют днём.

Но если на остановке у школы вижу Беатриче, то совсем другое дело. Глаза у неё зелёные, а взмахнёт ресницами, кажутся бездонными. Волосы огненно-рыжие, а распустит, и словно заря перед тобой занимается. Немного сказал, зато верно. В кино такой жанр ещё нужно изобрести. А если говорить об ароматах, то это запах песка ранним утром на пляже, когда он ещё пуст и принадлежит только морю. Цвет? Беатриче – огненно-красная. Как и любовь – красная. Буря. Ураган, который уносит неведомо куда. Землетрясение, которое крушит всё. Вот что происходит со мной всякий раз, когда смотрю на Беатриче. Она про это ещё не знает, но на днях скажу ей.

Да, на днях скажу, что она – человек, созданный специально для меня, а я создан для неё. И тут уж никуда не денешься. И когда она это поймёт, всё будет отлично, как в кино. Нужно только найти подходящий момент и привести в порядок волосы. Потому что дело главным образом в них, я думаю. Разве только сама Беатриче попросит, постригусь. А вдруг потом утрачу силу, как тот исторический персонаж? Нет, Пират не может постричься. Лев без гривы – не лев. Не случайно же меня так зовут.

Однажды я видел документальный фильм о львах. Из чащи выходит такой с огромной гривой, и проникновенный голос поясняет: «У владыки леса своя корона». Вот и у меня такие же волосы – длинные и лохматые.

Так удобно, когда они развеваются, словно грива у льва. Так хорошо, когда вообще можно не причёсывать их, и они легко разлетаются во все стороны, будто мысли, что рождаются в твоей голове: то и дело взлетают и улетают. Я свои мысли дарю всем, они как пузырьки в только что открытой банке кока-колы, которые так замечательно шипят! С волосами я много чего могу надумать. Это верно. Как верно и то, что я сказал.

Все узнают меня по волосам. То есть, по крайней мере, другие парни из школы, из нашей ватаги, другие Пираты: Губка, Штанга, Чуб. Папа в этом смысле давно уже махнул на меня рукой. Мама только и делает, что критикует. Бабушка, когда видит меня, чуть не умирает от инфаркта (но когда тебе девяносто, это самое малое, что может случиться).

Только почему же им так трудно принять мои волосы? Сначала тебе говорят: ты должен быть личностью, должен самовыражаться, должен быть самим собой! Потом, когда пытаешься показать им, что ты из себя представляешь, твердят: у тебя нет индивидуальности, ты ведёшь себя, как все остальные. Ну, что это за разговоры, в самом деле? Эх, кто их разберёт: или будь самим собой, или будь как все. Тем более что их всё равно ничто не устраивает. А правда в том, что они завидуют, особенно плешивые. Если облысею, покончу с собой.

Во всяком случае, если Беатриче не нравится, придётся постричься, правда, ещё стоит подумать. Потому что в этом может таиться и преимущество. Беатриче, или ты любишь меня таким, какой я есть, с этими длинными волосами, или ничего не поделаешь, потому что если не можем договориться о подобных мелочах, то как же будем жить вместе? Каждый должен быть самим собой и принимать другого таким, каков он есть – так всё время говорят по телевидению, – иначе какая же это любовь? Ну же, Беатриче, как ты не можешь этого понять? Вот меня в тебе всё устраивает, так что у тебя с самого начала есть фора. Вечно девушки впереди. И как это им удаётся – всегда побеждать? Если ты хороша, весь мир у твоих ног, выбирай кого хочешь, делай что хочешь, надевай что хочешь… неважно, потому что все вокруг всё равно восхищаются тобой. Везёт же людям!

А я вот, бывает, сидел бы дома целыми днями и носа никуда не высовывал. Мне кажется, я так уродлив, что забаррикадировался бы в комнате и не смотрел бы в зеркало. Белый. Лицо белое. Бесцветное. Просто пытка. Но бывают дни, когда я тоже красного цвета. Ну, где тогда найдёшь ещё такого парня, как я? Надеваю подходящую футболку, приглаживаю джинсы с ширинкой ниже колен, и я – бог! Зак Эфрон [1] только в секретари мне годится. Иду по улице и могу первой же встречной девушке сказать: «Послушай, красавица, пойдём сегодня вместе, и тебе здорово повезёт. Будешь довольна, потому что рядом со мной все станут смотреть на тебя и говорить: и как это она, блин, сумела закадрить такого парня?! А подруги твои так просто постареют от зависти».

Ах, какой же я бог! И какая у меня яркая жизнь. Ни на минуту не останавливаюсь. Не ходил бы в школу, наверняка уже стал бы кем-нибудь.

Возможно, не ходил бы я в школу, был бы спокойнее, красивее и знаменитее. Моя школа носит имя Горация [2] – персонажа из комикса «Мышонок». Классы грязные, стены обшарпанные, доски скорее серые, чем чёрные, а страны и континенты на географической карте давно выцвели и дрейфуют… Краска на стенах белая и коричневая, словно трубочка с мороженым. Что и говорить, в школе нет ничего приятного, разве что звонок после уроков, который будто вопит: «Ты потерял ещё полдня в этих двухцветных стенах. Дуй скорее отсюда!»

От школы в общем-то мало проку: только в уныние там прихожу и погибаю от белых мыслей. Все думаю, куда иду, что делаю, сотворю ли в будущем что-нибудь хорошее, если… Но, к счастью, школа – это парк развлечений, в котором полно людей точно в таком же положении, как и я. Мы с ребятами говорим обо всём на свете и тут же забываем, о чём говорили, потому что всё равно эти разговоры ни к чему не приводят, и белые мысли ни к чему не ведут, белые мысли нужно гнать.

В «Макдоналдсе», пахнущем «Макдоналдсом», уплетаю горячие чипсы, а Ник помешивает соломкой колу в большом стакане.

– Прекрати думать о белом.

Ник всё время это мне повторяет. Ник вечно прав. Не случайно он мой лучший друг. Он как Уилл Тёрнер [3] для Джека Воробья. Мы по очереди спасаем друг другу жизнь по меньшей мере раз в месяц, потому что для этого и нужны друзья. Я сам выбираю своих друзей. И то, что сам выбираешь их, – самое замечательное в дружбе, и тебе хорошо, потому что выбираешь именно того, кого хочешь. А вот приятелей не выбирают. Тут уж как придётся, и часто получается одна морока.

Ник учится в классе «В» (а я – в классе «Д»), мы с ним играем в нашей школьной футбольной команде – в «Пиратах». Два феномена. Ну, а в классе сталкиваешься иной раз с этой психопаткой – Электрой. Одно имя чего стоит. Некоторые люди просто обрекают своих детей, давая им те или иные имена. Меня зовут Лео, и моё имя мне идёт. Повезло: потому что оно заставляет думать о красивом, сильном человеке, который выходит из чащи, словно царь, со своей гривой. Рычит. Или во всяком случае пытается… Имя человека определяет его судьбу, к сожалению. Взять хотя бы ту же Электру – ну что это такое, в самом деле? Ни дать ни взять – силовой кабель! От одного имени уже током бьёт. Поэтому-то она и нервная такая.

А этот патентованный зануда – Джакомо по прозвищу Вонючка. Вот ещё одно имя, которое сулит неудачу! Потому что Леопарди [4] ведь тоже так звали, а он был горбун, не имел друзей, да к тому же поэт. Никто из нас не разговаривает с Джакомо. От него воняет. И никто не решается сказать ему про это. Я же с тех пор, как влюбился в Беатриче, каждый день принимаю душ и бреюсь раз в месяц. Так или иначе, если Джакомо не моется, это его проблемы. Но мать-то должна была бы сказать ему, что нужно. Ну ладно, я-то здесь при чём? Я же не могу спасти мир. С этим справится Человек-паук.

Отрыжка Ника возвращает меня на землю, и я смеюсь:

– Ты прав. Не надо думать о белом…

Ник хлопает меня по плечу:

– Завтра ты мне нужен с допингом! Следует поставить на место этих несчастных!

Сияю от восторга: чего бы стоила школа, не будь там футбольных состязаний?

«Не знаю, почему я это сделал; не знаю, почему мне понравилось это делать и не знаю, почему снова буду это делать» – моя жизненная философия сконцентрирована в этих ярких словах Бэрта Симпсона [5] , моего единственного учителя и гида. Например, сегодня учила истории и философии больна. Ну и что! Придёт какая-нибудь другая учила вместо неё – так называемая заменяющая. И окажется обычной неудачницей.

Ты не должен употреблять это слово!

Грозно звучит требование мамы, но я всё же употребляю это слово. Когда хочется, не могу удержаться! А уж заменяющая учила – это вообще воплощение космического невезения.

Во-первых, потому что она неудачница в квадрате, так как заменяет училу, которая сама по себе уже неудачница.

Во-вторых, потому что работает заменяющей. Ну, в самом деле, что это за жизнь такая – вечно заменять заболевшего?

Выходит, ты не только сама неудачница, но ещё и другим приносишь несчастье. Неудачница в кубе. Неудача фиолетового цвета, потому что фиолетовый – цвет покойников. Вот мы и ожидали, что сейчас на пороге появится заменяющая учила, уродливая, как смерть, в своём неизменном фиолетовом костюме, и собирались закидать её смоченными слюной бумажными шариками, которыми с убийственной меткостью стреляем из стержней от шариковых ручек.

Но в класс вошёл молодой человек. Пиджак и рубашка. Спокойный. Глаза слишком чёрные, на мой взгляд. И очки на чересчур длинном носу тоже тёмные. И портфель набит книгами. Часто повторяет, что любит тех, кто учится. Ну вот, только этого нам не хватало – человека, который верит в нас. Это самые плохие училы! Имени его не помню. Он назвал себя, но я в это время разговаривал с Сильвией. Сильвия – одна из тех, с кем говоришь обо всём на свете. Я весьма расположен к ней и нередко приобнимаю. Но делаю это только потому, что ей приятно, и мне тоже. Однако Сильвия – не мой тип. То есть она девчонка что надо: с ней можешь говорить о чём угодно, и она умеет слушать и советовать. Но ей не хватает одной детали – волшебства, очарования. Того, что отличает Беатриче. У неё не огненно-рыжие, как у Беатриче, волосы. Беатриче только посмотрит, и уже начинаешь мечтать. Беатриче красного цвета. Сильвия – голубого, как все настоящие друзья. А заменяющий учила – всего лишь чёрная точечка в этом непоправимо белом дне.

Вот ведь не везёт, так не везёт! Просто жуть какая-то!

У него чёрные волосы. Чёрные очки. Чёрная куртка. Короче, похож на Тёмного Лорда из «Звёздных войн». Недостаёт только убийственного дыхания, чтобы умертвлять учеников и коллег. Он не знает, что делать, потому что ему ничего не объяснили, а мобильник училы Арджентьери отключён. Арджентьери даже обращаться с ним не умеет. Телефон ей подарили дети. Он даже фотографирует. Но она ничего не понимает. И звонит по нему только мужу. Да, потому что муж Арджентьери очень болен. У него, бедняги, опухоль! Как же много народу подхватывает эту болезнь. Если опухла печень, то это, считай, конец. Просто беда. И муж её подхватил именно опухоль печени.

Арджентьери никогда нам про это не говорила. Мы узнали о болезни её мужа от Николози, училы физкультуры. Чёрт возьми, как же не повезло Арджентьери! До смерти скучная и педантичная, она зациклилась на одной фразе, которую без конца твердит нам: в одну реку нельзя войти дважды, – а по мне это и так ясно, как божий день… Однако мне жаль её, когда она поглядывает на мобильник: не звонил ли муж?

Так или иначе, заменяющий учила пытается провести урок, но, как и всем заменяющим, ему это не удаётся, потому что никто, разумеется, не намерен его слушать. Более того, это отличный случай пошутить и посмеяться за спиной над взрослым, к тому же неудачником. В какой-то момент поднимаю руку и на полном серьёзе спрашиваю:

– Почему выбрали эту профессию…

Делаю паузу и негромко добавляю:

– … неудачника?

Все смеются. Он не смущается:

– Из-за моего дедушки.

Это уже что-то новенькое.

– Когда мне было десять лет, дедушка рассказал мне одну сказку из «Тысячи и одной ночи».

Класс затихает.

– Ну а теперь поговорим о расцвете Каролингов.

Класс смотрит на меня. Я начал, мне и продолжать. Они правы. Я – их герой.

– Учитель, извините, но сказка из «Тысячи и…»… короче, что это за сказка?

Кое-кто смеётся. Наступает тишина. Напряжённая, как в вестерне. Учила пристально смотрит мне в глаза:

– Я думал, тебе неинтересно, как становятся неудачниками…

Тишина. Явно проигрываю дуэль. Не знаю, что сказать.

– И правда нам не интересно.

А на самом деле мне интересно. Хочу понять, почему вдруг человек мечтает стать неудачником, а потом ещё и осуществляет свою мечту, и, похоже, весьма доволен. Ребята смотрят на меня косо. Даже Сильвия не поддерживает.

– Расскажите, учитель, – говорит она, – нам интересно.

Покинутый даже Сильвией, тону в белом цвете, а учила тем временем, глядя на меня словно зачарованный, начинает:

– Бедняк Мохаммед Аль Магреби жил в Каире, в домике с небольшим садом, где возле фонтана росло фиговое дерево. Однажды он уснул, и приснился ему сон: какой-то мокрый, хромой человек достаёт изо рта золотую монету и говорит ему: «Твоя удача в Персии, в Исфахане… Там найдёшь сокровище… Иди!» Мохаммед проснулся и сразу отправился в путь. Преодолев тысячу опасностей, смертельно усталый, добрался он до Исфахана, и там, когда искал себе еды, его приняли за вора. Избили до полусмерти бамбуковыми палками, а потом главный страж вдруг спрашивает его: «Кто ты такой, откуда пришёл и что тебе здесь надо?» Мухаммед сказал ему правду: «Мне приснился хромоногий человек, который велел прийти сюда, потому что здесь я найду сокровище. Ничего себе сокровище – палочные побои!» Главный страж рассмеялся и сказал: «Дурак ты! Веришь таким снам? Я вот трижды видел один и тот же сон: небольшой домик в Каире, рядом сад, фиговое дерево и фонтан, а под ним зарыто огромное сокровище! Но и не подумал отправиться туда! Иди отсюда, наивная душа!» Мохаммед вернулся домой и, покопав под фонтаном в своём саду, нашёл сокровище!

Он рассказал это выразительно, с должными паузами, как актёр. В классе стояла тишина, зрачки у ребят расширились, как у Чуба, когда тот курит марихуану: плохой признак. Нам ещё только сказочника заменяющего не хватало. Когда он закончил, я рассмеялся:

– И всё?

Заменяющий учила встаёт, молчит некоторое время и усаживается на кафедру:

– И всё. Мой дедушка в тот день объяснил мне, чем мы отличаемся от животных. Они делают только то, что им велит природа. Мы же, напротив, свободны. Это самый большой дар, который у нас есть. Благодаря свободе мы можем меняться, становиться другими, а не оставаться такими, какие есть. Свобода позволяет нам мечтать, а мечты – кровеносная система жизни, даже если нередко приходится проделывать долгий путь и терпеть палочные удары. «Никогда не отказывайся от своих мечтаний! – так сказал мне мой дедушка. – Не бойся мечтать, даже если другие будут смеяться над тобой. Иначе не сумеешь стать самим собой». И я до сих пор помню, как горели его глаза, когда он произносил эти слова.

Все молчат, с восхищением глядя на него, – а меня злит, что этот тип вдруг оказался в центре внимания: ведь это я должен быть главным на уроках, которые ведут заменяющие училы.

– Какое это имеет отношение к преподаванию истории и философии, учитель?

Он смотрит на меня внимательно:

– История – это огромный котёл, в котором умещается всё, что совершили люди, ставшие великими, потому что нашли мужество осуществить свои мечты, а философия – это тишина, в которой такие мечты рождаются. Даже если иногда, к сожалению, мечтания эти оказываются кошмарами, особенно для тех, кто поплатился за них. Если мечты рождаются не от тишины, то превращаются в кошмары. История вместе с философией, искусством, музыкой, литературой – лучший способ узнать, что собой представляет человек. Александр Великий, Август, Данте, Микеланджело… все, кто ставил на карту свою свободу и, изменив самих себя, изменил историю. В этом классе, возможно, учатся будущий Данте или Микеланджело… Таким человеком вполне можешь быть и ты!

Глаза училы блестят, когда он рассказывает о подвигах обыкновенных людей, ставших великими благодаря своим мечтам, своей свободе, – и это потрясает меня. Но ещё больше поражает, что я слушаю этого дурака.

– Только когда человек верит в то, что существует нечто за пределами его возможностей – а это и есть мечта, – человечество делает шаг вперёд, и это позволяет ему верить в себя.

Неплохо сказано, но мне кажется, такие слова любят говорить все молодые училы-мечтатели. Хотел бы я посмотреть, что станет с ним и его мечтами через год! Вот почему я и прозвал его Мечтателем. Прекрасно мечтать, прекрасно верить в мечты.

– Учитель, мне всё это кажется пустой болтовнёй.

Я хотел понять, говорит ли он всерьёз или только придумал себе некий особый мир, чтобы скрыть свою неудачную судьбу. Мечтатель посмотрел мне в глаза и, помолчав немного, спросил:

– Чего ты боишься?

И тут звонок прервал мои мысли, ставшие внезапно тихими и белыми.

Я ничего не боюсь. Учусь в третьем классе лицея. Классического [6] . Так пожелали родители. Я о нём и не думал. Мама окончила классический. Папа окончил классический. Бабушка – вообще сама классика. Там не учился только наш пёс.

Классический лицей раскрепощает твой ум, открывает перед тобой горизонты, учит мыслить, делает тебя гибким…

И морочит тебе голову с утра до ночи.

Именно так. Нет ни малейшего смысла учиться в такой школе. По крайней мере, училы ни разу не объясняли мне, зачем это нужно. Первый день занятий в лицее: представляемся, входим в здание и знакомимся с училами. Своего рода прогулка по зоопарку: училы – некий охраняемый вид, который, хочется надеяться, в конце концов вымрет окончательно…

Потом нам предлагают несколько начальных вступительных тестов, чтобы определить уровень нашей подготовки. И после такого горячего приёма… оказываешься в аду, где от тебя остаются лишь тень и пыль. Задания, объяснения, опросы, каких я никогда и не знал. В средней школе я занимался самое большее полчаса в день, а потом играл в футбол всюду, где только можно вообразить футбольное поле, – от коридора в доме до парковки возле него. И на худой конец оставался футбол на игровой приставке.

В лицее всё оказалось иначе. Если ты хотел перейти в следующий класс, следовало трудиться. Но я всё равно мало занимался, потому что ведь по-настоящему что-то делаешь, только когда хочешь это делать. И ни разу ни один учила не убедил меня, что стоит учиться. И если этого не может сделать человек, отдающий обучению всю жизнь, – так с какой стати я должен стараться?

Я открыл блог Мечтателя. Да, у преподавателя истории и философии, у этого заменяющего училы, есть блог, и мне стало любопытно, что же такое он пишет там. Училы ведь не живут реальной жизнью вне школы. Вне школы они просто не существуют. Поэтому мне захотелось посмотреть, что же говорит человек, который не может говорить ни о чём. И он говорил о фильме «Ускользающая красота» [7] , который посмотрел бог знает сколько раз. Говорил, что, как и герой фильма, тоже очень любит преподавание. Говорил, что этот фильм открыл ему его предназначение на этой Земле. А потом продолжал такими загадочными, но красивыми словами: «Искать красоту повсюду, где только можно найти, и дарить её тем, кто рядом с тобой. Для этого и живу на свете».

Нужно признать, что учила Мечтатель из тех, кто умеет говорить. Уже по этим двум фразам видно, что он понял смысл своей жизни. Конечно, ему тридцать лет, чего же тут удивляться, что понял. Но не всегда люди могут сказать об этом так ясно. В моём возрасте у него появилась мечта. Он увидел цель и достиг её.

Мне шестнадцать лет, и у меня нет особых мечтаний, кроме ночных грёз, которые наутро уже никогда и не помню. Эрика-которая-пишется-через-Каппу [8] считает, что сновидения зависят от реинкарнации, от того, кем мы были в прошлой жизни. Вроде того футболиста, который говорит, что в прежней жизни был уткой и это, возможно, помогло ему в его футбольной карьере. Эрика-которая-пишется-через-Каппу уверяет, будто была жасмином. Вот почему она всегда так благоухает. Мне нравятся духи Эрики-которая-пишется-через-Каппу.

Я не верю в реинкарнацию, не верю, что был кем-то в какой-то другой жизни. Но если бы мне предстояло выбрать, я предпочёл бы оказаться не растением, а животным – львом, тигром, скорпионом… Конечно, реинкарнация это проблема, но слишком сложная, чтобы сейчас думать о ней, – и потом, я не припоминаю себя львом, хоть у меня и осталась грива, а львиную мощь я просто очень даже хорошо ощущаю всем своим существом. Вот почему, наверное, я всё же был львом, и поэтому меня зовут Лео, что по-латыни значит «лев». Leo Rugens: «лев рычащий».

Так или иначе, сейчас я в третьем классе классического лицея. Без особых осложнений сдал экзамены за первый и второй, правда, в первом у меня была переэкзаменовка по греческому и математике, а во втором только по греческому. Этот язык – такая школьная хрень. Горькая и полезная лишь для работы желудка, то есть заниматься ею можно только в день опроса…

Но виновата оказалась Массарони. Самая дотошная и безжалостная учила в школе. Носит шубу из собачьей шкуры – вечно только в ней ходит. У неё два способа одеваться: шуба на собачьем меху зимой, осенью и весной, а летом – шуба на летнем собачьем меху. И как только Массарони может так жить? Наверное, была собакой в прошлой жизни? Мне нравится придумывать прежние жизни людям, это помогает понять их характер.

Беатриче, например, была в своей прошлой жизни звездой. Да, потому что звёзды ослепительно сияют, когда смотришь на них издалека, с расстояния в миллионы световых лет. Звезда – это сгусток раскалённой и яркой красной материи. И Беатриче именно такая. Смотришь на неё с расстояния сто метров, и она так и сияет своими огненными волосами. Кто знает, смогу ли я когда-нибудь поцеловать её? Кстати, скоро её день рождения. Может, пригласит на праздник? Сегодня после школы пойду на остановку у школы и увижу Беатриче. Она подобна красному вину – опьяняет. Я люблю Беатриче.

Когда после уроков у тебя игра, больше ни на что времени не остаётся. Нужно мысленно подготовиться к предстоящему состязанию и спокойно пережить это волнение. Сейчас важно каждое движение, и каждое движение должно быть точным. Больше всего люблю надевать гетры, которые плотно облегают ногу и похожи на древние доспехи, на ножные латы средневековых рыцарей.

Сегодня наш противник – второй «В». Папенькины сынки. Мы должны сделать их. Пираты против замухрышек. Исход понятен, но число павших пока не известно. Мы уложим как можно больше. С истинным наслаждением ощущаю всем своим телом синтетическую траву на поле третьего поколения.

И вот мы блистаем этим осенним, но ещё тёплым днём в наших красных футболках с черепом на груди и надписью: «Пираты». Мы тут все: Ник, Чуб, Штанга и Губка; последний не просто вратарь, а настоящая бронированная дверь. Мы держимся отлично. А те – прыщавые ребята, и на парней-то не походят, просто недотёпы какие-то. Они даже понять не успели, с кем имеют дело, как мы уже забили им два гола. Первый мяч отправил в ворота Ник, а второй – я. Мы с ним настоящие пираты штрафной площадки. Каждый из нас даже с закрытыми глазами всегда знает, где находится другой, всё чувствует спиной к спине, как брат брата. Ликуя после своего удачного удара, замечаю Сильвию, которая сидит на краю поля вместе с подругами. Тут Эрика-которая-пишется-через-Каппу, Электра, Штанга, Эли, Франческа и Барби. Все о чём-то болтают. Как всегда. Игра нисколько не интересует девчонок.

Только Сильвия аплодирует моему голу. И я шлю ей воздушный поцелуй, как делают великие футболисты, когда благодарят публику. Когда-нибудь Беатриче пошлёт мне с трибуны такой поцелуй. Я посвящу ей мой самый красивый гол и подбегу к зрителям, чтобы все увидели мою футболку с надписью I belong to Beatrice [9] .

Умер муж Арджентьери. Мы её больше не увидим: она решила раньше срока покинуть школу. Арджентьери убита. Конечно, рядом дети, но муж оставался смыслом её жизни, потому что его давно уже перестали составлять история и философия. Теперь с нами будет Мечтатель. Замещающие учителя определённо накликают беду… лишь бы получить работу, вынуждают умирать мужей несчастных преподавательниц.

Как бы там ни было, мы должны пойти на похороны мужа Арджентьери, а я понятия не имею, как всё это происходит. Не знаю, как одеться. Сильвия, единственная женщина, которой я доверяю в вопросах стиля, говорит, что мне следует надеть что-нибудь тёмное, вроде синей футболки или рубашки. И джинсы подойдут, поскольку брюк у меня нет. В церкви полно школьного народа. Сажусь на последнюю скамью, потому что не знаю даже, когда нужно стоять, а когда сидеть. И потом – что делать, если встречу училу? Что говорят в таких случаях? Слово соболезнование – так произносится? – кажется мне каким-то грубым. Лучше остаться в тени, смешиваюсь с толпой: невидимый и незаметный.

Панихиду служит священник, он же мой учила религии, Гэндальф, тощий, низенький. Из-за миллиона мелких, подвижных морщинок на лице все в школе зовут его Гэндальфом, как волшебника из «Властелина колец».

На первой скамье сидит учила Арджентьери, чёрная снаружи, белая внутри. Утирает платочком слёзы, рядом её дети. Мужчина лет сорока и женщина немного моложе, очень даже ничего. Дети училы – это вечная загадка, потому что никогда ведь не знаешь, нормальные ли у учил дети: их же обучают с утра до вечера! Должно быть, это просто несчастье…

Однако Арджентьери плачет, и это мне не нравится. Под конец – и не нарочно же – встречаюсь с ней взглядом; она смотрит, и мне кажется, чего-то ожидает. Я улыбаюсь ей. Это единственное, что приходит мне в голову. Она опускает глаза и выходит следом за деревянным гробом. Я в самом деле какой-то пират. Могу лишь улыбаться, стоя перед женщиной, у которой скончался муж. Чувствую себя виноватым. Наверное, я должен был что-то сказать. Но разве я виноват, что в некоторых случаях не знаю, как себя вести?

Вернувшись домой, ни за что не могу взяться. Хочется побыть одному, но не выношу белого цвета. Включаю музыку и выхожу в Интернет. Говорим с Ником о похоронах.

Где-то сейчас муж Арджентьери.

Уже произошла реинкарнация?

Остался только прах?

Страдает?

Надеюсь, что нет, потому что столько уже настрадался. Ник этого не знает. Он думает, что после смерти что-то есть. Но вовсе не хотел бы превратиться в муху. Интересно, а почему именно в муху? Он объясняет: оттого, что дома ему все постоянно твердят, что он надоел, как муха.

Кстати, то есть, конечно, не совсем кстати, в общем, нужно не забыть о дне рождения Беатриче. Вот и пошлю ей сейчас эсэмэску: «Привет, Беатриче, это я, Лео, ну, из первого „Д“, с длинными волосами. Скоро твой день рождения. Что думаешь делать? До скорого, Лео §: – )». Не отвечает. Я расстроился. Вот опять оказался в дураках. И что теперь думает Беатриче? Всё тот же недоумок, который снова шлёт сообщение? Это её молчание действует на меня, как появление маляра, который хочет окрасить стены в белый цвет, замазав имя Беатриче густым слоем краски. Мучительная боль, страх и одиночество исходят из моего немого мобильника, клещами разрывая у меня всё внутри…

Сначала похороны, потом молчание Беатриче. Две белые ставни закрываются, и к тому же на этом убийственном белом фоне написано: «Парковка запрещена». Закрываются, и ты должен отойти. И думать нечего. Но как это сделать?

Звоню Сильвии. Разговариваем два часа. Она понимает, что мне очень нужен кто-то рядом, и говорит об этом. Она с полуслова понимает меня, даже когда говорю совсем о другом. Сильвия, наверное, была ангелом в предыдущей жизни. Всё хватает на лету, и похоже, ангелы именно такие, иначе у них не было бы крыльев. Во всяком случае, так говорит Монашка (тоже из нашего класса, Анна, ревностная католичка): «У каждого человека всегда рядом его ангел-хранитель. Расскажи ему, что с тобой происходит, и он всё поймёт». Не верю в это. Но верю, что Сильвия – мой ангел-хранитель. Мне становится легче. Она раскрыла обе ставни. Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я мирно засыпаю, потому что всегда могу поговорить с ней. Надеюсь, Сильвия будет всегда, даже когда мы станем взрослыми. Однако люблю я Беатриче.

Прежде чем уснуть, смотрю на мобильник. Сообщение! Наверное, ответ Беатриче: я спасён. «Не можешь уснуть, звони. С.». Как бы мне хотелось, чтобы вместо С. в конце стояло Б.

Дайте мне мопед, хотя бы «полтинник», и я переверну мир. Ну да, потому что если приходишь на остановку у школы и видишь там Беатриче с друзьями, то уже ничего лучшего на свете быть не может. У меня не хватает смелости остановиться, вдруг она скажет при всех, что не хочет больше получать мои дурацкие сообщения. Поэтому я только прохожу мимо со своими выбивающимися из-под шлема волосами и, словно стрелу Купидона, мечу в неё взгляд, который замечает только она. Этого достаточно, чтобы я получил необыкновенный заряд. Да, потому что без этого заряда я в конце концов оказываюсь на порносайтах и мастурбирую. А потом чувствую себя совсем подавленным, и приходится звонить Сильвии. Ну, а поскольку сказать ей правду не могу, приходится говорить о другом. Но разве можно вообще с кем-нибудь поговорить об этом?

Хорошо ещё, что звезда с золотистыми лучами обернулась и посмотрела на меня. Она знает, что это я послал ей записку, и своим взглядом подтверждает, что моё существование на свете имеет какой-то смысл. Я спасён!

И потому лечу на своём мопеде по забитым машинами улицам так, словно они пусты. Весь воздух на свете ласкает моё лицо, и я вдыхаю его, как вдыхают воздух свободы. Пою «О тебе моя первая мысль, едва утро разбудит меня», и, когда на самом деле просыпаюсь, оказывается, что уже стемнело.

Я напрасно блуждал на своём ковре-самолёте, совсем позабыв о времени. Когда человек влюблён, время должно прекратить своё существование. Однако существует моя мать, она не влюблена в Беатриче и в гневе от того, что не знала, куда я подевался. Ну что я тут могу поделать? Это любовь. Таковы эти ярчайшие мгновения жизни: у них нет часов. Но можно узнать, что думает твоя голова? Взрослые не помнят, каково это – быть влюблённым. Какой смысл объяснять кому-либо то, что он уже позабыл? Какой смысл описывать цвет слепому? Мама не понимает и вдобавок хочет, чтобы я каждый день выводил Терминатора писать.

Терминатор – это наша престарелая такса. Ест, волочит свой полутораметровый живот и выпускает из себя миллионы литров жидкости. Вывожу её писать, только если не хочется делать уроки, и тогда позволяю ей писать два часа, а сам тем временем гуляю, рассматривая витрины и девушек. Кто знает, зачем люди покупают собак? Наверное, чтобы обеспечить работой прислугу – приезжающих с Филиппин девушек, которым приходится выводить их писать. В парке полно филиппинок и собак. Но если в доме нет прислуги-филиппинки, то отдуваюсь, разумеется, я. Так или иначе, животные всего лишь статисты. Терминатор, кроме как писать, больше ничего не умеет: собачья жизнь.

Не могу уснуть. Я влюблён, а когда влюблён, это самое малое, что может случиться с тобой. Даже самая чёрная ночь становится яркой и красочной. В голове теснится такое множество всяких мыслей, и тебе хочется обдумать всё сразу, и сердце никак не может утихомириться. И вот ещё что странно: всё вокруг вдруг представляется прекрасным. Живёшь себе как обычно, как всегда, в окружении всё тех же вещей и той же скуки. А когда влюбляешься, эта же самая жизнь становится огромной и словно преображается. Едва только подумаешь, что живёшь на одной земле с Беатриче, как уж не имеет никакого значения ни твой плохой ответ на уроке, ни проколотое колесо мопеда, ни захотевший писать Терминатор, ни зонт, которого не оказалось, когда пошёл дождь. Ничто не имеет никакого значения, потому что понимаешь: всё это пройдёт, а любовь – нет. Твоя красная звезда всё время горит. Существует Беатриче, и огромная любовь в твоей душе заставляет тебя мечтать, и никто не в силах отнять её у тебя, потому что любовь находится там, куда никто не может проникнуть. Не знаю, как описать любовь: надеюсь, она никогда не пройдёт.

Так я и уснул, благодаря этой надежде в сердце. Когда есть Беатриче, жизнь каждый день предстаёт обновлённой. Это любовь делает её такой. Как верно всё, что я сказал: хорошо бы запомнить. А то ведь забываю уйму важных вещей, которые открываю для себя. То есть понимаю, что они могут мне пригодиться в будущем, но забываю, как и взрослые. И в этом причина по меньшей мере половины всех несчастий в мире. В моё время подобных проблем вообще не существовало. Вот именно. В твоё время!

Может, если запишу где-нибудь то, что открываю для себя, не забуду и не повторю тех же ошибок. У меня плохая память. Виноваты родители: у них бракованная ДНК. Есть только одна вещь, о которой не забываю: завтра у нас игра.

Это неверно. Есть ещё кое-что, о чём я не забыл: Беатриче не ответила на моё послание. И у меня нет никакой надежды. Накройте меня белой простынёй, как мумию.

Гэндальф – не человек, а ветер; кажется, в любую минуту может улететь, как воздушный шарик, и невольно задаёшься вопросом, как ему удаётся держать в узде орды лицейских варваров. Он, однако, всегда улыбается. Его улыбками устланы мраморные полы во всей школе. Встречаешь его, и он улыбается, даже когда входит в школу, в отличие от других учил. Кажется иногда, будто эта улыбка не его собственная.

Входит в класс, улыбается и молчит. Потом пишет на доске какую-нибудь фразу, и мы все ждём этого момента. Сегодня, начав урок, он написал: «Там, где таится твоё сокровище, окажется и твоё сердце»

Начинается обычная игра.

– Йованотти!

– Отсутствует.

– Макс Пеццали?

– Отсутствует.

– Элиза?

– Отсутствует. Уже давно…

– Баттисти?

– Отсутствует.

– Я тут!

Раскинув руки и предвкушая триумф, с задней парты кричу:

– Дядюшка Гусь!

Класс хохочет.

Гэндальф тоже улыбается. Смотрит на нас, потом говорит:

– Иисус Христос.

– Тут вечно какой-то обман, – говорю я. – Вы никак не можете обойтись без Христа.

– Ты думаешь, я носил бы эту одежду, если бы мог обойтись без Него?

– Но что означает эта фраза?

Улыбается:

– А вы как думаете?

– Так сердце Голлума принадлежит «сокровищу»: он постоянно о нём говорит и ни о чём другом больше не думает, – отвечает Монашка. Обычно она молчалива, но если открывает рот, то изрекает лишь очень глубокие мысли.

– Не знаю, кто такой этот Голлум, но, раз это говоришь ты, верю.

Гэндальф не знает, кто такой Голлум [10] ; это кажется невероятным, но это так. Потом продолжает:

– Это означает, что, когда нам представляется, будто мы ни о чём не думаем, на самом деле думаем о том, что нам ближе всего, что у нас на сердце. Любовь – это своего рода сила гравитации, такая же невидимая и всеобщая, как и физическая. Наше сердце, наши глаза, наши слова, притом что даже не замечаем этого, неизбежно оказываются в конце концов там, где находится то, что любим. Оно попадает туда точно так же, как яблоко, которое падает с дерева, благодаря силе гравитации.

– А если мы ничего не любим?

– Это исключено. Можешь себе представить Землю без силы гравитации? Или космическое пространство без силы гравитации? Тогда всё на свете непрестанно сталкивалось бы, как машинки в луна-парке. Даже тот, кто думает, будто ничего не любит, на самом деле что-нибудь да любит. И его мысли сами собой, даже без его ведома, направлены к тому, что он любит. Дело не в том, любим мы или нет, а в том, ЧТО любим. Люди всегда что-нибудь любят – красоту, ум, деньги, здоровье, Бога…

– Как можно любить Бога, к которому даже не притронешься?

– К Богу можно притронуться.

– Где?

– К Его телу, во время причастия.

– Но, учитель, это ведь только так говорится… Образное выражение…

– А вы думаете, будто я стану рисковать жизнью ради образного выражения? Вот ты, Лео, что любишь, о чём думаешь, когда ни о чём не думаешь?

Молчу, потому что стесняюсь ответить вслух. Сильвия смотрит на меня, как человек, ждущий верного ответа во время опроса или готовый его подсказать. Я знаю ответ, мне хотелось бы прокричать его всему миру: Беатриче, она – моя сила притяжения, моя гравитация, моя кровь, мой красный цвет.

– Думаю о красном цвете.

Кое-кто смеётся, притворившись, будто оценил шутку, хотя я и не шутил.

Гэндальф это понял.

– А как выглядит красный цвет?

– Похож на ваши огненно-рыжие волосы…

Ребята смотрят на меня с удивлением, словно я накурился марихуаны перед тем, как войти в класс. Понимает меня только Сильвия, уж она точно на моей стороне.

Гэндальф внимательнее вглядывается мне в глаза. Улыбается:

– Мне он тоже таким кажется…

– Каким?

– Как Его кровь.

Теперь уже мы смотрим на него как на человека, который накурился марихуаны.

Он идёт к доске и молча пишет:

«Моя любовь белая и красная».

И снова начинается игра.

Вот так ведёт уроки Гэндальф – выстраивает их с ходу, и кажется, будто у него всегда наготове фраза, которую он извлекает из своей волшебной книги…

Эту фразу никто не знает, и когда Гэндальф сообщает нам, что она взята из Библии, никто не верит, и так мы попадаемся на удочку домашнего задания по религии: прочитать «Песнь песней».

Всё равно задания по религии никто не делает.

В жизни необходимо только то, за что тебе ставят оценку.

Что может быть лучше плана, который придумал Ник.

Лёгкий обед в «Маке» и гонки на мопеде.

Расслабляющий бой на игровой приставке у него дома: два часа за компьютерной игрой. Во всяком случае, электропилой мы нарезали на кусочки по меньшей мере пятнадцать полицейских. Такой получаешь адреналин, что потом просто необходимо разрядить его в схватке с командой противников: у них не остаётся ни малейшей надежды.

Готовимся к матчу с помощью домашнего допинга – бананового мусса, секрет которого знает только мама Ника. Мама Ника – наша страстная болельщица, потому и поставляет нам банановый допинг.

И вот наконец игра. Сегодня мы выступаем против «Фантакальчо» [11] . Эти знают своё дело: команда третьего класса. Мы победили их в прошлом году, но именно поэтому они настроены по-боевому и хотят отыграться. Это ясно уже по тому, как держится Вандал, их капитан. Так и буравит меня взглядом. Он не представляет, что его ожидает.

Никто не болеет за нас сегодня. Наверное, потому, что завтра нужно сдать домашнюю работу по биологии. Я предусмотрительно решил заранее: не буду её делать.

Разогреваем заржавевшие руки Губки прямыми ударами по низу. Чуб, похоже, сегодня не в тонусе. Значит, постараемся мы с Ником, подкреплённые банановым муссом и взбодрённые накопившимся после компьютерной игры адреналином. Трава только и ждёт, чтобы по ней прошлись наши бутсы.

В первом тайме никак не удаётся открыть счёт. Вандал неотступно преследует Ника, всё время опекает. Вздохнуть не даёт. Нужно что-то изменить, но не знаю что. Вижу только, что, когда Вандал снова наседает на Ника, налетая на него, словно неаполитанский мастино, не оставляя времени ни подумать, ни ударить, адреналин после GTA [12] выплёскивается, и Ник мчится за сумевшим забрать у него мяч Вандалом и бьёт его по пятке. Вандал кувыркается с отчаянным воплем. Просто чудо, что не сломал ногу. Он корчится, словно Голлум, укушенный тарантулом. Все толпятся вокруг него. Не успеваю подбежать, как чей-то кулак впечатывается Нику в нос; Ник складывается пополам, и руки у него залиты кровью. Недолго думая бросаюсь за парнем, который ударил Ника:

– Ты что, блин, делаешь? Недоумок!

Парень не просто взглянул на меня, в его глазах вспыхивает дьявольская злоба, и он, словно разжатая пружина, кидается на меня. От его удара взлетаю метра на два прежде, чем приземлиться на задницу почти бездыханным.

– Как ты меня назвал?

Ощущаю его мерзкое дыхание у самого носа. У меня не хватает решимости ответить. Он убьёт меня. И тут, к счастью, вмешивается судья, который удаляет с поля и Ника, и эту сумасшедшую горячую голову.

Без Ника игра идёт вяло. Вандал приходит в себя и с бесконечной яростью забивает мяч в наши ворота.

Один-ноль в пользу «Фантакальчо».

Когда прихожу в раздевалку, Ника уже нет.

Вандал ожидает меня у выхода со своими варварами. Это плохо кончится.

– Сегодня твоему приятелю ещё повезло. В следующий раз он не уйдёт с поля живым… Иди, утешь его… Козел!

Команда «Пират» всей своей ватагой уныло молчит, переживая поражение и унижение от орды охреневших варваров.

Ник пришёл в школу с двумя чёрными фингалами под глазами. Парень, который ударил его, будет отстранён от игры.

– Он мне ещё заплатит. Ты не представляешь, что я с ним сделаю. Ты не представляешь…

Ник и в самом деле весь чёрный, как его фингалы.

– Ладно, Ник, его дисквалифицировали. А ты тоже хорош… Напал на Вандала не слишком-то…

Ник смотрит на меня, сощурившись:

– И ты ещё оправдываешь его! Да ты что, педиком стал… Где твои яйца, дома оставил?

– Если бы ты взял себя в руки, мы не проиграли бы вчера…

– Ах вот что, выходит, я же и виноват ещё… Да пошёл ты, Лео, знаешь куда…

Он поворачивается и уходит, не дожидаясь моего ответа. День начался наилучшим образом.

Мечтатель вошёл в класс с небольшой книжицей в руках. Страниц в сто, не больше.

– Книга, которая изменит твою жизнь, – сказал он.

Я никогда не думал, что книги вообще могут что-то изменить, а уж тем более жизнь. То есть они меняют тебя, потому что приходится их читать, когда охотнее занялся бы чем-нибудь другим. Мечтатель, однако, и есть мечтатель, только и может что мечтать. Но какое отношение имеет эта книга к истории? Мечтатель сказал, что для того, чтобы понять время, которое будем изучать, нужно понять людей той эпохи, проникнуть в их сердца, и принялся читать книгу Данте Алигьери. Нет, не «Божественную комедию», этот космический кирпич, а тоненькую книжечку, историю любви Данте.

Не могу поверить: Данте написал книгу про Беатриче! Влюблённый, как и я. Книжка называется «Новая жизнь», она про то, что я уже сам для себя открыл: любовь всё обновляет. А может, я и есть будущий Данте? И вдруг на этот раз Мечтатель прав? Так или иначе, Данте посвятил книгу именно встрече с Беатриче и тому, как изменилась после этого его жизнь. Это невероятно: какой-то доисторический человек чувствует то же, что и я! Может быть, я – реинкарнация Данте?

Но попробуй скажи это училе Рокка, которая называет моё письмо неряшливым и корявым и никогда не ставит мне больше четвёрки с минусом, что ещё хуже, чем просто тройка… Выходит, никакая я не реинкарнация Данте! Однако если даже Данте сегодня непонятен, то, может быть, то, что пишу я, непонятно как раз потому, что я – будущий Данте… Как бы там ни было, даже если я – не Данте, Беатриче остаётся Беатриче, и я не могу не думать о ней и не говорить о ней, как и Данте, который признаётся: «Хочу рассказать вам о моей любимой не потому, что на похвалы уже нет слов, а потому, что хочу излить свои мысли о ней».

Данте всегда прав! Однако нужно прочитать его книгу, пожалуй, перепишу какое-нибудь стихотворение для Беатриче и посвящу ей. Более того, отправлю ей послание с самым лучшим отрывком из этой книги. На него-то она уж точно ответит. Не буду выглядеть дураком. Поймёт, что пишу серьёзно, как и Данте. Не могу отступать. Лев, который отступает, не лев. Пират, который отходит назад, не пират. Она поймёт, потому что всё это проходила в прошлом году, а если не вспомнит, спросит меня… Беатриче учится во втором классе лицея. И очень хорошо учится. Отправлю ей послание: начало «Новой жизни»… Полный отпад: латынь, так круто получается. Т9 [13] , правда, не работает с латынью, но Беатриче поймёт.

Только одно меня огорчает. Все считают, что Мечтатель уж чересчур нагло выходит за рамки своего статуса неудачника-сказочника, человека, приносящего беду. К сожалению, он весьма ничтожен и в моих глазах, и я не выношу его… Нужно будет как-нибудь поставить его на место – найти слабинку и нацелить на неё удар Пирата…

Т9 – изобретение двадцать первого века. Сберегает тебе уйму времени и дарит немало веселья, потому что, когда хочешь написать какое-то слово, система предлагает совсем другое, иной раз противоположное по смыслу. Например, хочу написать «извини», и вдруг выскакивает «страх». Вообще-то совпадение, должно быть, не случайное, потому что, когда приходится извиняться за что-то, я всегда очень пугаюсь.

Мне нравится Т9. Интересно, Данте, сочиняя все эти стихи, пользовался чем-нибудь вроде такого сервиса? Есть люди, встречаясь с которыми просто невозможно понять, как они научились тому, что умеют. У них определённо имеется предрасположенность к своему делу. Я ещё ничего не умею делать по-настоящему, но верю, что смогу. Учила английского говорит: у него есть способности, но он не использует их. Вот, значит, у меня есть способности, могу делать всё, но пока ещё не решился всерьёз заняться делом, как-то использовать себя. Я мог бы стать Данте, Микеланджело, Эйнштейном, Эминемом [14] или Йованотти [15] , ещё не знаю. Нужно попробовать и понять – кем именно.

Послушать Мечтателя, так я должен найти свою мечту и превратить её в проект. Нужно будет спросить у него, а как находят свою мечту. Спросил бы, да только стесняюсь, и прислушался бы к нему… Однако эта причуда – заиметь мечту, когда тебе нет ещё и шестнадцати, – меня не убеждает. Но в любом случае я уверен, что в моей мечте есть и Беатриче.

Кстати, она опять не ответила на моё послание. Я очень расстроился, думал, что хотя бы Данте произведёт на неё впечатление. В желудке судорога, а сердце совсем побелело. Словно сама Беатриче хочет стереть меня с лица земли, замазав корректирующим «штрихом». Чувствую себя какой-то ошибкой, орфографической ошибкой. Мазок «штрихом» – и нет меня, как нет и ошибок. Страница остаётся чистой, и никому не видна боль, скрытая за этой белой каплей.

Поэзия – пустая рифмованная болтовня. Данте, да пошёл ты!..

У Беатриче огненно-рыжие волосы. У Беатриче зелёные глаза. У Беатриче… В полдень она стоит со своими друзьями у школы. У Беатриче нет парня. Я был у неё на дне рождения в прошлом году: мечта! И всё время просидел, спрятавшись где-то или за кем-то, и не спускал с неё глаз, стараясь запомнить каждый её жест, каждое движение. Мой мозг превратился в телекамеру, чтобы сердце могло в любую минуту снова просмотреть самый прекрасный фильм, когда-либо снятый на земле.

Не знаю, как у меня хватило смелости попросить у неё телефон. На самом деле так и не хватило… Телефон мне дала Сильвия, её подруга, после летних каникул. Но не помню, чтобы я говорил ей, будто он нужен мне. Может быть, поэтому Беатриче не отвечает. Может, не знает, что это я пишу ей. Она в моём мобильнике записана как «Огненная, красная». Красная звезда: солнце, рубин, вишня. Однако могла бы всё же и ответить, хотя бы из любопытства.

Так был я или не был львом в моей предыдущей жизни? Определённо был. Прячусь в чаще и в подходящий момент выскакиваю оттуда, выгоняю свою жертву в открытое поле, там ей не убежать от меня, и хватаю. Вот так же поступлю и с Беатриче. Окажется лицом к лицу со мной, и ей придётся выбрать меня.

Мы созданы друг для друга. Я это знаю. Она – нет. Она не умеет любить меня. Пока.

Сегодня разговаривал с Терминатором. Ну да, потому что знаю: когда нужно решать важные проблемы, бесполезно разговаривать со взрослыми. Или тебя не слушают, или говорят: и не думай, всё равно потом пройдёт. Или выкручиваются с помощью волшебного «когда-нибудь»: когда-нибудь поймёшь; придёт время; поймёшь, когда у тебя будут дети; рано или поздно у тебя будет работа, вот тогда и поймёшь.

Надеюсь только, что этот день никогда не наступит, потому что иначе на тебя обрушится сразу всё: зрелость, дети, работа… и мне кажется нелепым, что понять можно, только если всё это сразит тебя, как удар молнии. Разве нельзя было бы начать понимать уже сейчас, постепенно, потихоньку, не ожидая того проклятого дня? Сегодня. Сегодня хочу понять, а не когда-нибудь . Сегодня. Сейчас. Так нет же: когда тот день тебя опрокинет, будет слишком поздно, потому что ты, желавший поскорее всё понять, не нашёл никого, кто удостоил бы тебя ответом. И встретился тебе только тот, кто предрекал этот день, словно предсказывал смерть и гибель…

Не говоря уже об училах. Когда пытаешься серьёзно поговорить с ними, отвечают: не сейчас , что означает «никогда». Училы сразу всё сообщат тебе о плохом – об оценках, ответах, замечаниях, заданиях… А о хорошем ничего не скажут, иначе, считают они, станешь почивать на лаврах , хотя не думаю, чтобы они оказались такими уж комфортными. А больше с училами и не о чем говорить.

Папа и мама? О них и речи нет. Даже думать как-то неловко. Полное впечатление, будто им никогда не было пятнадцати лет. И потом, папа вечно приходит усталый после работы и хочет смотреть футбол. Мама? Я стесняюсь её. Я ведь уже взрослый и не могу говорить с мамой, как прежде. Выходит, если исключить учил, папу, маму и Ника, который не разговаривает со мной после той игры с «Фантакальчо», – кто остаётся? Терминатор. Он, по крайней мере, молчит и слушает, особенно если угощаю его потом печеньем со вкусом жареной кошки.

– Видишь ли, Терминатор, с тех пор как Мечтатель говорил о мечте, я всё время возвращаюсь к этой мысли, она, словно какой-то внутренний зуд, покоя не даёт и цепляет всё глубже. Ты, Терминатор, что собирался делать, что думал делать, когда вырастешь? Ты можешь только оставаться собакой: есть как собака, спать как собака, писать как собака и умереть как собака. Я же – нет. Мне нравятся большие желания. Большая мечта. Не знаю ещё, что это за мечта, – но мне нравится мечтать о мечте. Лежу в кровати в тишине и мечтаю о своей мечте. И больше ничего не делаю. Перебираю одну за другой разные мечты и выбираю, какая нравится. Кто знает, может, оставлю свой след в истории человечества? Только мечты оставляют след.

Терминатор тянет меня, даже он не умеет сосредоточиться, кто знает, что ещё ему надо. Идём дальше.

– Не перебивай меня! Мне хотелось мечтать. Мне нравилось мечтать. Но как найти свою мечту, Терминатор? Ты нашёл её уже готовую. Но я ведь не собака. Мечтателю помогли дедушка с его сказками и фильм. Может, нужно почаще ходить в кино, раз уж дедушки у меня нет, а бабушке нужно громко кричать, потому что она не слышит, и вдобавок от неё плохо пахнет, как от всех стариков, я не выношу этого и начинаю чихать. А может быть, нужно больше читать? Мечтатель говорит, что наши мечты таятся в окружающих нас вещах, в тех, которые любим, – в каком-то месте, на какой-то странице, в фильме, в картине… мечты, которые дарят нам великие творцы красоты.

Так говорит Мечтатель. Не понимаю до конца, что это значит. Знаю одно: мне нравится. Нужно попробовать. И посоветоваться, но не слишком полагаться на советы, потому что я из тех, кто крепко стоит на ногах. Жизнь без мечтаний – это сад без цветов, а жизнь с неосуществимыми мечтами – сад с искусственными цветами. А ты что скажешь, Терминатор?

Терминатор вместо ответа останавливается у столба и писает. И длится это ровно столько, сколько все мои разговоры.

– Спасибо, Терминатор, вот ты действительно меня понимаешь…

Беатриче, должно быть, заболела. Многие сейчас подхватывают грипп, но я ещё ни разу… Не вижу её уже два дня. Без яркого блеска её огненных волос дни кажутся тусклыми и пустыми. Белыми, как в пасмурную погоду, когда нет солнца.

Возвращаюсь домой вместе с Сильвией, подвожу её на моём мопеде, и она всё время просит ехать потише. Женщина, понятное дело. Мы долго разговариваем, и я спрашиваю, есть ли у неё мечта, такая, о какой говорит Мечтатель. Рассказываю, что у Ника такая мечта определённо есть. Он сказал, что пойдёт по стопам своего отца. Его отец дантист. Ник выучится на дантиста и будет работать в кабинете у отца. Говорит, что это его мечта. А по мне так для мечты этого мало. Потому что уже всё известно. Мечта – если я правильно понял – должна быть немного загадочной: что-то в ней должно быть такое, что ещё нужно открыть. А Ник уже всё заранее знает.

У меня мечта ещё не определилась, но в этом-то и вся её красота. Моя мечта настолько неведома, что я волнуюсь при одной только мысли о ней. У Сильвии тоже есть мечта. Она хочет стать художницей. Сильвия очень хорошо рисует, это её хобби. Она делает копии картин известных художников. Очень мне нравится картина, на которой изображена женщина с белым зонтом. Особая картина, потому что одежда и лицо женщины и все краски на ней такие лёгкие, что кажется, будто сливаются со светом, который падает на неё. Кажется, будто фигура соткана из солнечных лучей, от которых заслоняется. И это единственный случай, когда белый цвет не пугает меня. Сильвия обманула его на этой картине. Мне нравится.

Раз пятнадцать едва не угодив в ДТП со смертельным исходом из-за моих тормозов, которыми давно пора заняться механику, приезжаем к дому Сильвии.

– А мои не хотят. Говорят, что живописью можно заниматься только на досуге и, уж конечно, рисование не должно стать моим будущим, это трудный путь, только очень и очень немногие приходят по нему к успеху, а кроме того, если не пробьёшься, рискуешь остаться без куска хлеба.

Взрослые определённо существуют на свете для того, чтобы напоминать нам о страхах, которых мы не знаем. Боятся только они. А я, наоборот, рад, что у Сильвии есть такая мечта. Когда она говорит о ней, глаза блестят, как у Мечтателя на уроке. Как блестели глаза у Александра Великого, Микеланджело, Данте… Горящие, живые глаза… По-моему, у Сильвии правильная мечта. Прошу её понаблюдать за моими глазами, когда стану говорить о чём-нибудь, и сказать, если заблестят, тогда я, может быть, узнаю свою мечту, потому что сам я рассеянный, могу и не заметить. Она согласна.

– Когда увижу, что твоя мечта блестит у тебя в глазах, – скажу.

Прошу её сделать для меня копию той картины. Сильвия согласна. Глаза у неё загораются, и мне даже кажется, будто от её взгляда ощущаю тепло на коже. Голубые глаза блестят. Это её мечта. А у меня мечты пока нет, но чувствую, скоро появится. Только как узнать её? Синие круги под глазами. Да, у меня мешки под глазами, в них таятся все мои сновидения. А найду свою мечту, освобожусь от этих мешков, и тогда мои глаза засияют…

Прибавляю скорость, уносясь в голубизну горизонта, и мне кажется, будто лечу, без тормозов и без мечты…

Беатриче по-прежнему не ходит в школу. Нет её и на остановке автобуса после занятий. Мои дни кажутся совершенно пустыми.

Пустые, как и у Данте, когда он больше не встречает Беатриче.

Мне нечего сказать, потому что, когда нет любви, нет и слов.

Страницы остаются чистыми, у жизни не хватает чернил.

Я поговорил наконец с Мечтателем.

– Как найти свою мечту? Только, учитель, не смейтесь надо мной.

– Ищи.

– Как?

– Ставь правильные вопросы.

– Как это понимать?

– Читай, смотри, интересуйся… причём увлечённо, страстно, и изучай всё. В каждом случае, когда что-то удивляет, разберись, почему поразился и взволновался. Только так и найдёшь мечту. И тут важно не настроение наше, а наша любовь.

Так сказал мне Мечтатель. Как ему приходят в голову некоторые слова, один только он знает. Мне нужно найти то, что по душе, что нравится.

Но единственный способ сделать такое – уделить этому время и силы, и вот это меня не устраивает…

Попробую сделать, как советует Мечтатель, – начну с того, чем располагаю. Я люблю музыку. Люблю Ника. Люблю Беатриче, люблю Сильвию, люблю свой мопед, люблю мою неведомую мечту. Люблю папу и маму, когда не достают. Люблю… может, хватит?… Этого слишком мало, наверное, нужно что-то ещё. Придётся поискать и порасспрашивать.

Я задумался, почему мне нравится Сильвия. И ответил сам себе: потому что люблю её, хочу, чтобы осуществилась её мечта, потому что, когда она рядом, на меня нисходит спокойствие, как бывало, когда мама брала меня за руку в толпе в супермаркете. Почему мне по душе Ник? И опять же отвечаю себе: потому что мне хорошо с ним. Ему не нужно ничего объяснять. Он не судит меня строго. Кстати, нужно что-то сделать, сколько можно молчать, скоро у нас опять игра, и если не помиримся, Пираты погибнут…

Потом я задумался, почему люблю свою музыку. Оказалось, потому, что она даёт мне ощущение свободы. А мой мопед-«полтинник» без тормозов? По той же причине. Вот у меня уже несколько пазлов: я люблю, когда люди хорошо относятся ко мне, и люблю свободу. Эти пазлы – частицы моей мечты. Во всяком случае, то, что отыскал. Но этого ещё мало.

Почему мне по душе Беатриче? Это самый трудный вопрос. И пока я ещё не нашёл ответа. В ней есть что-то загадочное. Что-то такое, что никак не могу понять. Какая-то красивая тайна, подобная чуду восходящего солнца, из-за которого ночь перед рассветом становится ещё темнее. Беатриче – моя мечта, и всё тут, и ничего объяснить здесь невозможно. И потому не могу уснуть. Смотрю фильм ужасов. После него тоже не уснуть. Вот и получается бессонная ночь в квадрате.

Это было единственное задание по греческому языку, которое меня забавляло. Выбрав несколько слов из перевода, следовало записать в тетради их значение и найти итальянские слова с тем же корнем, которые помогли бы вспомнить греческий термин. Так я хорошо выучил два слова.

Leukos: белый. От него происходит итальянское слово luce – «свет».

Aima: кровь. От него происходит итальянское слово ematoma – «кровяной сгусток внутри тканей, имеющий вид твёрдой опухоли».

Если поставить рядом эти два страшных слова, получится другое, ещё более страшное: leucemia . Так называется болезнь, которая поражает кровь. Название происходит от греческого слова (названия всех болезней происходят от греческих слов) и означает «белокровие». Я знал, что белый цвет – это обман. Как может быть кровь белой?

Кровь красного цвета, и всё тут.

А слёзы солёные, и всё тут.

Сильвия сказала мне об этом со слезами:

– У Беатриче лейкемия.

И её слёзы стали моими.

Вот почему Беатриче не ходит в школу. Вот почему она пропала. Как муж Арджентьери. Даже хуже: заболевание крови. Лейкемия. Наверное, можно вылечить. Без Беатриче я пропал, моя кровь тоже сделается белой.

А все эти разговоры про мечту – пустая болтовня. Я знал это. Всегда знал. Потому что затем начинаются страдания, и всё теряет всякий смысл. Потому что строишь что-то, строишь, строишь, а затем вдруг кто-то или что-то всё уносит прочь. Так какой же смысл мечтать? В моей мечте жила Беатриче, Беатриче – загадочная часть моей мечты. Ключ, который открывал в неё дверь. А теперь появляется эта штука, которая хочет отнять её у меня. Если не станет Беатриче, не станет мечты. И ночь окажется ещё темнее, потому что вообще не будет никакого рассвета.

Но откуда берутся, блин, такие болезни, как эта, которая превращает красную кровь в белую? Мечтатель, ты лгун самой худшей разновидности, из тех, что верят в ложь, которую втюхивают! Завтра порежу колёса твоего велосипеда, неудачник. А сейчас хочу есть. СМС: «Ник, нужно повидать тебя».

«Макдональдс» после уроков – самое печальное место в галактике. Здесь только запах Мака и горемыки из соседней школы. Но тому, кому на всё наплевать, и это сойдёт. Я никогда не говорил Нику о Беатриче. Беатриче всегда оставалась моим секретом. Одним из Карибских островов, окружённых прозрачнейшим морем, где я уединялся.

С Ником мы говорили о девушках, обсуждая их внешность – грудь, бедра и всё такое – и не интересуясь больше ничем. Беатриче – совсем другое дело, красива очень, но она не из тех, кого мы обсуждаем, когда они проходят мимо. Нет, Беатриче неприкосновенна, даже словесно. Но и сейчас я молчу о Беатриче и держу весь гнев и всю боль в себе. Ник подходит со скучающим видом и садится:

– Что случилось?

– Слушай, хватит изображать дураков. Пираты не ссорятся, как девчонки…

Ник и не ожидал другого. Улыбается, и, похоже, глаза у него добреют. Он хлопает меня по плечу:

– Да уж мы с тобой точно два козла…

– Это ты о себе.

Мы смеёмся. Пока выцеживаем два огромных стакана колы и Ник несколько раз рыгает, разговариваем. Продолжаем разговор точно с того места, на чём он прервался. Как умеют делать только настоящие друзья.

– Надо бы попеть, поиграть на гитаре, давно уже не отрывались.

– Ну да, и кроме того, нужно подготовиться к следующей игре.

– А с кем играем?

– Да с этими сонями из первого «А».

– С «Людьми Икс»?

– Ну да.

– Не игра, а прогулка…

– Ник…

Он смотрит на меня:

– Ты боишься смерти?

– Блин, о какой смерти ты говоришь, когда перед тобой кола в «Макдоналдсе»? Ты совсем сдурел, Лео! Точно говорю, дело в твоих волосах, надо бы постричь их, а то кислород к мозгам не пропускают…

Я хохочу, но на самом-то деле внутри у меня кусок льда.

– Что я тебе говорил тысячу раз?

Подражаю его назидательной интонации:

– Перестань думать о белом!

– Ладно, пошли клеить девчонок в центре…

– Нет, мне нужно домой… заниматься…

Ник смеётся.

Притворяюсь, будто тоже смеюсь.

– До завтра.

– До завтра. Мы сотрём их в порошок.

Нелегко быть слабыми.

Я узнал от Сильвии, что Беатриче в больнице. Только Сильвия имеет право сообщать мне некоторые вещи. Беатриче нужна кровь. Для переливания крови той же группы, что у неё. Нужно победить белую кровь, тогда можно надеяться, что восстановится чистая, новая, красная. Победа над белой кровью может спасти Беатриче. Я не знаю, какая у неё группа крови, зато знаю, что у меня этой красной крови столько, что я отдал бы ей всю, лишь бы её кровь вновь сделалась красной.

Лечу на своём «полтиннике», никому ничего не сказав. Всё стало белым: улица, небо, лица людей, здание больницы. Вхожу и погружаюсь в запах дезинфекции, который напоминает кабинет зубного врача. Ищу её палату. Не спрашиваю, где она, потому что в сердце у меня компас, который точно указывает на собственный север – Беатриче. И действительно, отыскиваю с третьей попытки. Вхожу и останавливаюсь: она спит. Как спящая красавица. Рядом с ней сидит женщина с огненно-рыжими волосами, наверное мать. У неё тоже глаза прикрыты. Не решаюсь подойти ближе. Страшно. Даже не представляю, что нужно говорить в такой ситуации. Сильвия, наверное, знала бы, что делать, но не могу же я без конца ей звонить…

Потом вспоминаю о своей мечте, что Беатриче – моя мечта. И тогда иду в приёмный покой и говорю, что пришёл отдать мою красную кровь, чтобы заменить белую кровь Беатриче. Дежурная медсестра растерянно смотрит на меня:

– Послушай, нам здесь некогда…

Я сердито смотрю на неё:

– Мне тоже.

Она понимает, что не шучу.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она с недовольством.

Тоже с недовольством отвечаю:

– Шестнадцать.

Она говорит, что для несовершеннолетних в таком случае требуется разрешение родителей. Вот это новости! Человек готов отдать свою кровь больному и ещё должен спрашивать для этого разрешение. Хочет сотворить мечту или спасти её – и должен спрашивать разрешение. Что за грёбаный мир! Тебе советуют мечтать, а едва начал, запрещают: завидуют. А потом ещё говорят, будто нужно спросить разрешения помечтать, а не спрашивать могут только совершеннолетние. Я вернулся домой. Мне казалось, я плаваю в каком-то белом море, где нет никаких берегов и никакой пристани. Я ничего не смог сделать. Не поговорил с Беатриче, не подарил ей мою кровь. Звоню Сильвии, иначе плохо кончится.

– Как дела? – спрашиваю.

– Ничего, а у тебя?

– Плохо, мне не позволили дать кровь для Беатриче!

– Почему?

– Несовершеннолетним нужно разрешение родителей.

– По-моему, нормально, а вдруг это опасно…

– Когда любишь, всё возможно… Нет нужды ни в каких разрешениях!

– Да… – произносит Сильвия и умолкает.

– Ты что? Какая-то странная сегодня…

Она машинально, будто не слыша, повторяет мои слова:

– Когда любишь, всё возможно…

Ни на чём не могу сосредоточиться. Мечта моя рассыпается, как песчаный замок после прилива, когда от него остаётся лишь небольшой холмик. Моя мечта сделалась белой, потому что у Беатриче рак. Мечтатель говорит, нужно ставить правильные вопросы, чтобы найти свою мечту. Так попробуем с этой чёртовой лейкемией! Какого дьявола ты встряла между нашими жизнями – моей и Беатриче? Отчего губишь совсем молодую, ещё только начинающуюся жизнь? Нет ответа на этот вопрос. Это так, и всё тут. А если так, то мечтать бесполезно. Вернее, лучше и не мечтать, только хуже будет. Лучше иметь мечту вроде той, что у Ника, надёжную, которую можно купить. Иду и покупаю себе новые ботинки фирмы «Dreams» – «Мечты»: так по крайней мере буду носить свою мечту на ногах и топтать её. Стою на земле и топчу свою мечту. Мечтатель говорит, что желания имеют что-то общее со звёздами… По-латыни мечта – это звезда. Пустая болтовня все это! Единственный способ увидеть звёзды – не желать этого, а сделать себе больно.

– Где же ты был, блин?

Голос Ника, орущий из мобильника, выводит меня из оцепенения. Мне достаточно наносекунды, чтобы понять: уже пять часов, а через тридцать минут начинается игра с «Людьми Икс».

– Пришлось убирать в комнате, иначе мама не пустила бы меня…

Ник не верит ни единому моему слову.

– Оторви свою задницу! Нам нужно вернуть себе первое место в таблице.

Отсоединяется.

Впервые в жизни я забыл про игру.

Не знаю, что со мной происходит. Наверное, заболел. Проверяю температуру: всё нормально.

Перед началом игры ору вместе со всеми кричалку «Пиратов»:

– Ни пуха ни пера!

Уделываем «Людей Икс» со счётом 7: 2, я забил три гола.

Но что-то мешает мне радоваться по-настоящему.

Так и вижу эти пух и перья. Огромную белую тучу. И мне действительно страшно, что задохнусь в ней.

Мечтатель придумал ещё один урок на своих факультативных занятиях: они самые интересные!

Начинает с того, что читает отрывок из какой-нибудь книги, которая увлекла его, произвела сильное впечатление и которую изучает. Читает, и глаза у него блестят, как у человека, который не может не поделиться своей радостью с первым встречным на улице. Подобно тому, как и я иногда, сам того не замечая, произношу вслух имя Беатриче или готов сообщить всему свету про хорошую отметку в школе, что случается довольно редко…

На этот раз мечтатель прочитал нам рассказ из книги «Роковые минуты» [16] , где говорится о трёх осадах и трёх ограблениях.

«Рим, Александрия и Византия. Три города, славившиеся своей красотой, богатейшими сокровищами и произведениями искусства. Три города, в библиотеках которых хранились книги со многовековыми секретами литературы и науки. Это были огромные здания, заполненные папирусными свитками и сводами законов; эти книги заключали в себе мечты всех людей. Знания эти могли бы послужить будущим поколениям, но варвары, арабы и турки сожгли их, не оставив и следа. Одну за другой поджигали они полки с книгами, содержащими секреты жизни. Сжигали дух и его крылья. Не давали ему летать, как он делал это веками, высвобождаясь из плена истории. Книги горели, как в том замечательном романе Брэдбери, который вам стоило бы прочитать…» [17]

Не знаю, что именно хотел сказать Мечтатель этими словами, но прозвучало красиво, хотя я никогда и не слышал ни про какого такого Брэдбери.

А под конец своего взволнованного рассказа Мечтатель спросил:

– Зачем?

Никто из нас не смог ответить. Он велел подумать и написать об этом в домашнем сочинении. Мечтатель сошёл с ума. Считает, будто мы способны ломать голову над такими вещами.

Нам приходится решать куда более простые и земные задачи. Срочные и практичные: у кого списать задание по греческому, как познакомиться и прогуляться с хорошенькой девушкой, как выпросить денег на пополнение счета для мобильника, потому что за два дня ты израсходовал всё на эсэмэски всего-то по пять-шесть слов каждая… вот такие дела. Ты ведь не привык размышлять над проблемами, какие ставит перед тобой Мечтатель. Твоя голова просто не готова к таким вопросам. Понятия не имеешь даже, где искать ответы.

Потому что ответы на вопросы, которые он задаёт, не найдёшь в «Гугле», если наберёшь в строке поиска: «Рим, Александрия, Византия, пожар, мечты, причины, книги…» Ничего не открывается. Потому что нет в Интернете текста, который соединил бы воедино все эти разрозненные слова. Нужно самому отыскать между ними связь. Вот почему так трудно.

Не знаю, смогу ли сделать это домашнее задание. Оно действительно трудное, но и загадочное, потому что впервые не нахожу нигде ответа, чтобы списать. Его нужно найти самому. Наверное, это ещё и какая-то игра. Надо попробовать. Ненавижу Мечтателя, потому что он постоянно надувает меня и разжигает любопытство.

Невежество – самая удобная вещь из всех, какие знаю, после дивана у нас в гостиной.

Попробовал поговорить с мамой о крови, которую хотел бы подарить Беатриче. Мама решила, что я рассказываю какую-то историю о вампирах, из тех, что сейчас так в моде. Объясняю ещё раз. Говорит: потом подумаем; ей кажется, неплохая мысль, но определённо многие другие уже позаботились об этом. Я настаиваю.

Поговори с отцом.

Волшебные слова, с помощью которых от сотворения мира перекладывают ответственность на другого. Так и сделаю. Звоню Нику и еду к нему. Нужно бы выполнить задание Мечтателя, но мне ничего не приходит в голову, может, музыка подскажет. Иногда в музыке находятся ответы, которые ищешь, даже когда об этом и не думаешь. И даже если не находишь, то по крайней мере встречаешь те чувства, какие сам испытываешь. Кому-то ещё они знакомы. И уже не кажешься себе таким одиноким. Грусть, одиночество, злость. Почти все песни, которые нравятся мне, об этом. Когда исполняешь их, кажется, будто сражаешься с этими чудовищами, особенно если никак не удаётся придумать им названия.

Потом, однако, когда музыка умолкает, впечатления остаются. Конечно, теперь ты уже легко узнаёшь их, но никто так и не сумел никаким волшебным образом избавить меня от них. Может, нужно напиться, чтобы они исчезли. Ник говорит, это помогает. Беатриче по-прежнему плохо, и, прежде чем напиться, подарю ей мою кровь, не хотелось бы, чтобы алкоголь повредил ей, тут требуется чистая кровь. Нужно поговорить с папой.

Немедленно.

Папа не вернулся к ужину. Когда пришёл, было так поздно, что я уже не решился говорить с ним. Не подходящий момент. Папа убил бы меня, и мне не хотелось упускать единственную возможность. Ещё не сплю, потому что пытаюсь выполнить задание Мечтателя. Я никогда не переживал по поводу трудных заданий. Не получается, и я спокойно ложусь спать, а на другой день просто скатываю у кого-нибудь. Не знаю почему, но на этот раз что-то заставляет меня принять вызов. Как если бы я предал Мечтателя или самого себя, не выполнив задание.

Сижу перед монитором. Набираю в строке поиска запрос: «Почему Рим, Александрия и Византия были сожжены их завоевателями? Что заставило варваров, арабов и турок сделать это? При всех различиях, что у них оказалось общего?» Пусто. Никакого ответа. Белым остаётся этот проклятый монитор. Белым, как кровь у Беатриче. Звоню Сильвии. Не отвечает. Обычно её мобильник всегда включён, потому что она хочет, чтобы я, если нужно, мог позвонить ей в любое время. Сильвия – мой ангел-хранитель. С тем лишь отличием, что по ночам спит и порой не слышит, как сейчас, вибрацию мобильника. Придётся решать задачу самому.

Уже поздно. За окном темно, а в голове моей пусто. Пытаюсь представить себя одним из этих завоевателей и задаюсь вопросом, зачем сжигаю книги. Брожу по пыльным улицам Рима, Александрии и Византии, которая, как я узнал потом, превратилась в Константинополь, а затем в Стамбул, и среди всеобщего шума и гама поджигаю библиотеки, уничтожая тысячи книг. Истребляю все хранящиеся в них мечты, превращаю их в прах. В белый дым.

Вот он, ответ. Сожгли, чтобы уничтожить мечту. Сжечь мечту – вот что нужно для окончательной победы над врагами. Тогда у них не будет сил возродиться и вернуться к жизни. Не смогут мечтать о прекрасных городах, о другой жизни, не вспомнят о свободе и любви. Не будет у них книг – значит, ни о чём не станут мечтать. А запретишь людям мечтать – превратишь их в рабов. Мне же, завоевателю, нужны сейчас только рабы, чтобы повелевать спокойно и без проблем. Вот почему нужно уничтожить все книги, оставить от этих библиотек только белый пепел. Это самое жестокое преступление, когда у людей отнимают мечту. Вот и остались сожжённые города и люди. В нацистских лагерях сжигали людей и их мечты. Когда нет своей мечты, её отнимают у других, чтобы ни у кого не осталось. Зависть гложет тебя, и пламя этой зависти пожирает всё…

Когда заканчиваю работу, за окном по-прежнему ночная темень: у неё-то я и уворовал чёрные знаки, которые заполняют теперь белый экран монитора. Я кое-что открыл для себя, пока размышлял и писал это сочинение. Такое получилось впервые, но я не собираюсь превращать это в привычку… Как и следовало ожидать, чёрная краска в принтере закончилась, и ничего не остаётся, как распечатать сочинение в цвете.

В красном.

Мечтатель ходит между партами и проверяет, сделано ли домашнее задание. Похоже, все выполнили его. Мечтатель предлагает желающим прочитать свою работу вслух. Кое-кто соглашается. Полное впечатление, будто попадаешь в пыль и пламень давно минувших столетий, и всё же мы сидим в классе. Все написали что-то такое, чем гордятся, – по крайней мере те, кто отважился прочитать. Я, естественно, не в их числе, читать вслух – для меня то же самое, что петь. Звонок на перемену. Спешим сдать свои работы, но Мечтатель отказывается брать их. Невероятно! Он хочет, чтобы мы оставили наши ответы себе. Чтобы сохранили их у себя.

Мечтатель просто сумасшедший. Даёт задание, а потом не ставит оценку. И в самом деле, что это за учитель такой, который не ставит тебе оценку? Бесспорно, однако, что он сумел заставить всех написать сочинение. Даже меня, поздно ночью. Выходит, и не нужны вовсе никакие отметки, чтобы побудить тебя учиться. Хотя класс пустеет, Мечтатель остаётся за своим столом. Улыбается, и глаза его блестят. Он верит в нас. Он верит, что мы способны создать что-то прекрасное. Может, он не такой уж и неудачник.

Я не позволю, чтобы завоеватели сожгли мои мечты и превратили их в пепел. Никому не позволю этого, даже рискуя не подняться. Но Беатриче нуждается во мне, а не в груде жалких обломков. А я не хочу забыть то, что открыл для себя. Не хочу, потому что это слишком важно. Но у меня плохая память. Нужно записать всё, иначе забуду. Наверное, единственный способ сразиться со своей плохой памятью – стать писателем.

Хочу поговорить об этом с Сильвией, это единственный человек, который не станет надо мной смеяться. И, словно прочитав мои мысли, она подходит, берёт за руку и опускает голову мне на плечо:

– Что ты хотел сказать мне вчера? Я только утром увидела, что ты звонил.

– Хотел, чтобы ты помогла написать сочинение.

Сильвия поднимает голову и с грустью произносит:

– Ну конечно, что же ещё.

И отходит.

Смотрю ей вслед, и у меня возникает ощущение, будто я что-то не понял, как бывает, когда папа, говоря одно, имеет в виду совсем другое. Кстати, нужно поговорить с папой, пока не забыл…

Если существует что-то, от чего я просто схожу с ума, так это наши с Ником гонки на спор. Во время этих опасных игр, которые мы с ним устраиваем, столько адреналина выбрасывается в кровь, что, кажется, чувствуешь, как он кипит в ней. Особенно нравятся мне гонки с тормозами. Мчимся на мопедах на предельной скорости и тормозим только в самый последний момент. Побеждает тот, кто оказывается ближе к идущей впереди машине, не столкнувшись с ней. Вот почему и сгорели тормоза на моём «полтиннике». В этом споре Нику никак не удаётся выиграть, потому что он всегда останавливается раньше меня, а я всегда торможу мгновением позже, чем подсказывает инстинкт самосохранения. Достаточно секунды, но уже ощутима разница. В этом весь секрет такого состязания: затормозить всего лишь секундой позже.

Когда увидели у светофора чёрную, сверкающую «порше-каррера», переглянулись и рванули на своих мопедах на предельной скорости. Рядом. Только воздух пытается остановить нас, но безуспешно. Шины гудят, кроша асфальт. Задница «порше» всё ближе, мы летим рядом друг с другом на пределе.

Бросаю взгляд на Ника, осталось совсем немного. Я не могу ему проиграть. Всего десять метров отделают нас от «порше». Ник тормозит. Жду ещё мгновение – ровно столько, сколько нужно, чтобы произнести «один». Не заторможу – погибну. И не торможу: секунда кажется мне вечностью. В ушах звенит. И переднее колесо моего мопеда легко и нежно касается бампера «порше», словно мать целует новорождённого. Поворачиваюсь к Нику, волосы у меня развеваются и заслоняют лицо, адреналин затуманивает зрение. Улыбаюсь, как улыбаются киношные герои после победы на дуэли. Ник должен мне бог знает какое по счёту мороженое. Ведь какой же спор без мороженого.

– Как это тебе удаётся? Моя рука сама собой, помимо моей воли, сжимает тормоз: это сильнее меня.

Уплетаю своё клубничное со сливками.

– Страх белого цвета. Отвага – красного. Когда видишь белый, нужно сосредоточиться на красном и считать до одного…

Ник смотрит на меня как на ненормального, который думает, будто говорит разумные вещи.

– Завтра у нас игра. Нужно вырваться вперёд. Если выиграем, поравняемся с Вандалом.

– Вандал… Он нам ещё заплатит…

Ник так шлёпает меня по плечу, что я тычусь носом в мороженое.

– Вот таким ты мне нравишься.

И удирает, когда я кидаюсь на него, словно клоун с белым лицом и красным носом…

Вхожу вместе с папой в больницу, где лежит Беатриче. Определяют мою группу крови. Такая же, как у Беатриче. Я в этом уверен, у нас одинаковая кровь, мы живём одной и той же кровью. Есть вещи, которые человек просто чувствует. Моя жизнь связана с жизнью Беатриче по крови. Меня спрашивают, употребляю ли наркотики. Отвечаю, что нет. Отвечаю «нет», потому что рядом папа, который уничтожил бы меня одним взглядом и произнёс бы свою сакраментальную угрозу: «От тебя останется лишь пыль твоей тени». Нужно отдать ему должное – сама по себе фраза звучит совсем не плохо.

Потом однако, когда остаюсь с медсестрой, говорю ей, что месяц назад выкурил косяк с марихуаной. Но только один, чтобы попробовать. Нас было несколько человек в компании. Не мог же я выглядеть молокососом. И потом, я всего лишь хотел попробовать. Медсестра успокаивает. Один косяк – не страшно. Но если бы я постоянно курил марихуану, тогда нельзя было бы делать переливание. Моя кровь нисколько не помогла бы.

Всё, история с марихуаной закрыта. Если Беатриче ещё понадобится кровь, то она должна быть чистой, идеальной, безопасной. Красной, как моя любовь к Беатриче.

У меня забирают немало крови. Она намного темнее, чем я думал. Тёмно-красная и густая, как моя любовь к Беатриче. При виде крови, вытекающей из моей руки, у меня кружится голова и на какой-то миг кажется, будто вот-вот потеряю сознание, – но выдерживаю, всё обходится. Кровь, как любовь, заставляет терять голову, но и даёт тебе силы сделать больше, чем можешь… Мне кажется, я отдал жизнь Беатриче, я почти мёртв и бледен, как вампир наоборот: я не высасывал кровь, а отдал её ради жизни.

Папа ведёт меня завтракать.

– Ты бледен, как пенка на твоём капучино. Возьму тебе ещё трубочку. Какую хочешь?

– Что за вопрос, с шоколадом.

Папа идёт к прилавку и покупает огромную трубочку с шоколадной пастой «Нутелла». Снова садится напротив меня и улыбается, как умеет только по утрам. Вечером после целого дня работы он слишком усталый.

– Болит? – спрашивает он, указывая на руку, из которой брали кровь.

– Жжёт немного, но ничего.

– Расскажи мне об этой девочке, как её зовут… Анджелика?

Я всегда говорил, что в нашей семье память – слабое место.

– Беатриче, папа, её зовут Беатриче, как ту, которую любил Данте.

– Эта девочка дорога тебе?

Мне не хочется говорить с ним о Беатриче, и я перевожу разговор в другое русло:

– А тебе кто дорог?

– Мама.

– Когда ты это понял?

– Когда увидел её первый раз, на пароходе, в круизе, который родители подарили мне после окончания школы. У неё была какая-то особая манера, улыбаясь, склонять голову, убирать длинные волосы с лица…

Папа словно мечтает, будто видит внутренним взором прошлое, похожее на начало романтического фильма, из тех, какие я терпеть не могу.

– А потом?

– Потом я подошёл и спросил: «Вы тоже путешествуете на этом пароходе, синьорина?» Лишь бы что-то спросить, понимая, что вопрос, по сути, бессмысленный, более того, просто глупый, поскольку я видел её впервые в жизни.

– И она?

– Улыбнулась, огляделась и, притворившись, будто кого-то ищет, ответила: «Похоже, это так» – и рассмеялась.

– А потом что было?

– Потом мы говорили, говорили, говорили.

– В твоё время вы только говорить и умели.

– Эй, малыш, что за неуважение к собственному отцу!

– И о чём же вы говорили?

– О звёздах.

– О звёздах? И она тебя слушала?

– Да, я тогда очень увлекался астрономией, купил первый свой телескоп, когда учился в лицее, и умел находить созвездия на небосводе. И рассказывал ей разные истории про звёзды. Той прохладной и ясной ночью они видны были с палубы без всякого телескопа. И в отличие от других девушек, она слушала и расспрашивала.

Он умолкает, словно закончилась первая часть его романтического фильма. И я возвращаю папу к действительности:

– А потом?

Он вздыхает и вдруг, потирая щёку и прикрывая лицо, говорит:

– Потом я подарил ей звезду.

– Что ты сделал?

– Подарил ей Сириус – самую яркую звезду в эту безлунную ночь. Это единственная звезда, которая всегда видна с любого места на Земле и от света которой в безлунную ночь люди и предметы отбрасывают тень. Мы с твоей мамой обменялись обещаниями, что каждый вечер, где бы ни оказались, будем смотреть на эту звезду и думать друг о друге.

Я расхохотался. Папа, который дарит маме… Я похлопал его по плечу:

– Какой же, однако, ты у меня романтик… А мама?

– Она улыбнулась.

– А ты?

– Я отдал бы всё на свете, лишь бы такая девушка навечно осталась в моей жизни, а не только на том пароходе.

Папа молчит. Видимо, ему больше нечего сказать. И мне кажется, что он вот-вот покраснеет. Он прижимает салфетку к губам, прикрывая лицо, потом смотрит на меня и говорит:

– Я горжусь твоим поступком, Лео.

У меня вдруг словно прочистило заложенные уши.

– Думаю, сегодня ты начал взрослеть: ты сделал то, что никто не подсказывал тебе и что решил сам. Это твой выбор.

Молчу, а потом пользуюсь случаем:

– Тогда можно выберу ещё одну трубочку?

Папа кивает в знак согласия и улыбается:

– Ты весь в своего отца…

Целый век уже не проводил я столько времени с отцом. «Я горжусь тобой» – лозунг сегодняшнего дня. Что касается остального – отдыхаю. Нужно восстановить силы. Очень устал, но и очень счастлив.

Я больше не видел Беатриче. Теперь она уже не в больнице, а дома. Прошла первый курс химиотерапии. Нечто вроде антибиотика против опухоли. Уверен, ей поможет. Беатриче сильная: молодая и красивая, – она выдержит. Хотелось бы навестить её, но Сильвия говорит, что Беатриче никого не хочет видеть. Очень ослабела, натерпелась за время болезни и ни с кем не хочет говорить. Я, однако, был бы рад повидать её. Так или иначе, теперь у неё будет моя кровь, это значит, буду ближе к ней. Изнутри. Буду с нею. Мы как бы соединимся. Надеюсь, моя кровь поможет ей поправиться.

Чувствую себя счастливым и усталым. Такова любовь.

– Да что с тобой! Шевелись, наконец! Все время бьешь мимо…

Я невероятно устал. Не следовало играть после сдачи крови. Медсестра предупредила, что мне нужно спокойно лежать. Я не сказал, что иду играть в футбол, – я же не мог отказаться. А теперь у меня перехватывает дыхание. Мы сравняли счёт: два-два. Но я упустил скандальное число голевых моментов, хуже Яквинты [18] в его самые худшие дни.

– Ты бледный, как Мёртвая…

Мёртвая – прозвище девчонки из третьего класса лицея, супер-эмо. Меня тошнит и не хватает воздуха. Пришлось остановиться у боковой линии. Кружится голова…

Закрываю лицо руками и опускаюсь на землю, надеясь, что кислород наполнит мозг. Кожа чешется, знобит.

– Не могу, Ник…

Ник смотрит на меня с презрением.

Игра заканчивается вничью.

В раздевалке Чуб, Штанга и Губка ругают меня:

– Команда Вандала проиграла. И мы могли бы опередить их. Теперь опять отстаём на шаг. И всё потому, что не можешь играть…

– Сегодня я сдал кровь…

– Именно сегодня понадобилось делать это? Сегодня, когда у нас такая игра?

Даже не отвечаю.

Выхожу из раздевалки, и пусть ветер, дующий в лицо, осушит мои злые слёзы. За добрые дела вечно приходится расплачиваться в этом мире… Ни черта эти люди не понимают в любви. Думают только о футболе и даже не поинтересуются, почему мне пришло в голову подарить кровь…

Беатриче пришла в школу. Похудела. Побледнела. Короткие волосы перестали блестеть. Глаза по-прежнему зелёные, но потемнели. Хотелось бы подойти к ней и сказать, что я рядом, что подарил ей мою кровь, что необыкновенно счастлив вновь видеть её, – но понимаю, что лучше помолчать. Только улыбаюсь ей, когда встречаю на перемене. Беатриче задерживает на мне взгляд, словно припоминая, кто я такой, и отвечает улыбкой. Не красной улыбкой, как всегда, а белой. Но Беатриче – моя мечта. Моя красная мечта, и мне нужно смешать её теперешний белый цвет с тёмно-алым, вытекавшим из моей руки. Больше не сомневаюсь: в этой улыбке заключается смысл всего, что ищу.

Не позволю тебе уйти. Не позволю, чтобы эта белая опухоль убила тебя. Это я должен был заболеть, а не ты. Не допущу, чтобы с тобой случилось такое, потому что ты гораздо нужнее меня на этой земле. И хочу, чтобы ты знала это. Поэтому напишу тебе письмо, чтобы сказать, что я рядом, и, если тебе что-нибудь нужно, можешь попросить меня об этом в любую минуту. Сегодня же, вернувшись домой, напишу письмо. Это будет самое замечательное и красивое, что я когда-либо делал в жизни.

Странно, как мечты заставляют тебя действовать – словно переливание крови. Как будто в твои вены влилась кровь какого-то супергероя.

Я никогда не писал ни одного письма и даже не могу скопировать его из Интернета. Там вечно одно старьё. В Интернете не может быть письма Лео к Беатриче, поэтому я сам впервые в жизни должен написать его. Но охотно сделаю это, ведь напишу то, чего ещё никто никогда не писал. Я разволновался. Беру бумагу, ручку и пишу.

Первая проблема: бумага нелинованная. Пишу на компьютере. Но, едва начав, тут же бросаю, потому что экран монитора белый, как лёд. Снова беру бумагу и принимаюсь писать, но строки получаются кривые, слова летят вниз, будто в пропасть. Получается безобразно. А всё из-за того, что бумага нелинованная. Не могу же я выглядеть как безграмотный. Что делать?

Догадываюсь. Распечатываю на принтере страницу, расчерченную толстыми, жирными линиями, словно папина пижама. Кладу эту страницу под чистый лист бумаги, жирные линии просвечивают и служат мне скрытым ориентиром. Отличная мысль. На чистой белой странице строки не будут кривиться и уползать вниз.

Теперь остаётся только написать письмо. И это самое трудное.

Дорогая Беатриче, как ты себя чувствуешь?

Вчера видел тебя в школе, улыбнулся тебе, и ты тоже мне улыбнулась. Не знаю, помнишь ли. Ну так вот, это я. Тот, у которого такие длинные, лохматые волосы: Лео. Пишу тебе, потому что хочу быть с тобой сейчас. Не знаю толком, что следует говорить в таких случаях. Нужно ли притвориться, будто не знаю, что болеешь, притвориться, будто не дарил тебе мою кровь, притвориться, будто не нравишься мне… Короче, притвориться у меня не получается. А так, выходит, я уже и сказал тебе всё: ты болеешь, я подарил тебе кровь, ты мне нравишься. Теперь могу говорить свободнее, потому что сказал самое главное. То, что волей-неволей должен сказать, потому что если не скажешь, значит, притворяешься, а если притворяешься, значит, тебе плохо. А я хочу быть с тобой искренним, потому что ты – часть мечты. Как нам говорит учила Мечтатель. Это не фамилия у него такая, это который заменяет Арджентьери, а поскольку он много говорит о мечтах, мы и прозвали его так. Я ищу свою мечту. Весь секрет в том, чтобы поставить правильные вопросы. Правильные вопросы нужно обратить к вещам и людям, которые нам нравятся, и послушать, что ответит сердце. А у тебя есть мечта? Ты когда-нибудь думала об этом?

Крепко обнимаю тебя и надеюсь скоро узнать твои новости.

Лео, из третьего «Д» класса.

У меня нет адреса Беатриче. Нет даже конверта… Тем лучше: не представляю, как пишется адрес, куда наклеить марку и всё прочее. И неловко спрашивать маму. Тогда выхожу из дома. Сажусь на мопед. Покупаю конверт. Вкладываю в него письмо. Пишу на нём огромными печатными буквами: ДЛЯ БЕАТРИЧЕ – и еду к Сильвии; узна ю у неё адрес, а потом опущу конверт прямо в почтовый ящик. Мой «полтинник» – ковёр-самолёт счастья, лечу на нём к своей цели. Не могу же я доверить итальянской почтовой службе письмо всей моей жизни. И потому мчусь, как сообщение о каком-нибудь миллиардном наследстве. Сердце бьётся в такт движку моего мопеда. Смеюсь, распеваю и ничего не слышу. Даже сигнала справа, который должен был напомнить, что пора починить тормоза. И это никакие не гонки на торможение с Ником, я даже не успеваю ни испугаться, ни сосчитать до одного, ни затормозить…

Всё вокруг становится белым.

Когда прихожу в себя, обнаруживаю, что лежу на белой кровати, в больнице. В голове пусто. Ничего не помню. Кажется, будто голова моя отделена от туловища. Возможно, меня украли, усмирили и превратили в какого-нибудь супергероя. Спрашиваю себя, что теперь в моей власти: полёт, телепортация, невидимость, чтение мыслей… Пробую телепортацию, но понимаю, что не в силах даже шевельнуться. Мешает что-то твёрдое вокруг шеи, сковывающее голову и грудь. Впервые понимаю, что испытывает Терминатор, когда тяну его за поводок.

Открываю глаза: рядом со мной сидит мама. У неё красные глаза.

– А что случилось?

Мама объясняет, что меня сбила машина. Во всяком случае, так рассказали очевидцы дорожного происшествия. Не помню ничего или почти ничего, что-то очень смутное. Так или иначе, в результате у меня трещина в позвонке, и я должен неподвижно лежать по меньшей мере ещё дней десять. И словно этого мало, сломана рука в запястье, правая, она уже в гипсе, так что никаких домашних заданий. Но кто устроил всю эту пакость? Мама говорит, что человек, который сбил меня, не остановился. Умчался прочь. Какой-то прохожий записал его номер, об остальном позаботится папа. Сейчас важно, чтобы я лежал спокойно и как можно скорее поправился, только в этом году придётся забыть о лыжах и сноуборде… Когда выйду из больницы, уже будет Рождество.

Меня охватывает невиданная злость, какой я ещё никогда не испытывал. Такая исступлённая, что я едва не излил её даже на маму, хотя она тут и ни при чём вовсе. Теперь вспоминаю. Я вёз письмо к Беатриче, только что вышел из дома Сильвии, где написал адрес на конверте. А потом ничего не помню. Не знаю, куда делось письмо. Оно лежало у меня в кармане. Сейчас на мне пижама, гипсовый воротник, гипс на руке… не знаю, где письмо.

Чёрт подери. Вот опять: хочешь сделать доброе дело и почему-то шлёпаешься задницей на землю. Да кто же это придумал такое несчастье? Почему именно со мной это случилось? Я-то, блин, здесь при чём? Не люблю больше никого, и пошли все в задницу.

По крайней мере, понял, что окончательно стал невезучим.

Я спал по меньшей мере столетие, если судить по головной боли, какую испытываю, открывая глаза и щурясь от слепящего света.

Как только начинаю понимать, кто я и где нахожусь, встречаю светло-голубые, как предрассветное, безоблачное небо, глаза. Это Сильвия. Она – Фея с голубыми волосами, а я – Пиноккио. Она дарит мне спокойствие, даже когда я упакован в эту гипсовую арматуру. Улыбаюсь, щурясь от света. Сильвия спешит закрыть штору, чтобы свет не беспокоил меня.

– Хочешь пить?

Она спрашивает прежде, чем мои высохшие губы успевают передать импульс в мозг. Наливает ананасового соку, который купила специально для меня. Мой любимый. Я ещё не успел высказать никакого желания, а Сильвия уже выполнила его. Не будь она просто подругой, я, наверное, мог бы полюбить её.

Но любовь – это совсем другое дело. Любовь не даёт покоя. Любовь – это бессонница. Любовь придаёт силы. Любовь – это скорость. Любовь – это завтрашний день. Любовь – это цунами.

Любовь красного цвета.

Приходит навестить меня Ник. Поначалу смотрит в пол.

– Лео, извини, что тогда во время игры… Представляешь, если бы ты умер… Ты оставил бы меня с этим стадом неудачников… Никаких пиратов, никаких гонок с тормозами, никакой музыки… Не нужно больше так шутить…

Улыбаюсь. Я счастлив. Помирились. Мы почти не разговаривали после той игры. Никто из нас не хотел извиняться. Это должен был сделать он. Я же болел, и всё тут.

– Надолго сюда?

– Гипс минимум на месяц, перелом, к счастью, без осложнений…

– Хорошо, значит, пропустишь только одну игру. Надеемся справиться без тебя.

– Введи в игру Сухую Ветку. Хоть у него и неважные ноги, он умеет держаться на поле. А тебе придётся постараться вдвойне. Ведь эта игра – следующая – трудная.

– Но без тебя, Пират, мне скучно.

Улыбаюсь:

– Вот увидишь, как поправлюсь, мы отвоюем этот кубок. Никто не сможет остановить «Пиратов», Ник, никто… К тому же нам нужно ещё рассчитаться с Вандалом.

Ник встаёт и вытягивается в струнку, как полагается при исполнении национального гимна. Положив руку на сердце, громко запевает, и я вторю ему. Орём во всё горло. Когда появляется медсестра, которая желает понять, что происходит, хохочем.

– Не будете вести себя хорошо, обоим сделаю общую анестезию! Ты-то, здоровый, мог бы уж держаться нормально?!

Ник вдруг смотрит на неё серьёзно и с восторгом:

– Хочешь выйти за меня замуж?

Медсестра обезоружена, смеётся.

Ник смотрит на меня и вздыхает:

– Она согласилась…

Меня навещает весь класс. Я доволен. Но почему, чтобы оказаться в центре внимания, нужно попасть в аварию. Иногда возникает желание сделать что-то такое, необычное, чтобы все вспомнили о тебе, смотрели бы на тебя и говорили о тебе. Особенно когда чувствуешь себя одиноко и хочешь, чтобы другие поняли это. Представляешь, будто выбрасываешься из окна: вот тогда все эти вонючки поймут, что ты переживаешь и каково это – остаться без тебя. Так или иначе, страдание и беда, похоже, лучший способ заставить мир вспомнить о тебе и полюбить тебя.

Принесли мои любимые комиксы. Сильвия нарисовала для меня картину. Небольшую. На ней лодка в море, носом к голубому горизонту, где вода и небо сливаются. Кажется, будто смотришь на всё из самой лодки. Я повесил подарок Сильвии на стене напротив. Картина составляет мне компанию, когда остаюсь один в этой больничной палате. Палата двухместная, но пока у меня нет соседа. Тем лучше. Было бы неловко писать при ком-то в «утку», как и при медсестре, которая держит её. Я даже позавидовал Терминатору, который не знает таких проблем, когда делает свои дела на виду у целой толпы собак и филиппинок. Собаки даже краснеть не умеют.

Ник принёс мне сидюшный плеер, и я слушаю музыку, а потом мы непременно с ним что-нибудь сыграем, когда встану. Другие одноклассники тоже принесли разные вещи. Очень приятно быть в центре внимания, даже если цена ему – несколько сломанных костей.

Очень приятно разрешать любить тебя…

Вот уже несколько дней я в палате не один. На соседней кровати лежит могучего сложения человек. Огромный. Прямо какой-то городской слон. У него сломаны два позвонка. Ему нельзя вставать, и он вынужден всё делать в кровати, даже справлять нужду. Ненавижу его запах. Слон только и знает, что смотрит в потолок или на экран телевизора, расположенный почти там же. Иногда мы разговариваем. Вообще-то он славный человек. Ему здорово досталось, и всё-таки он спокоен. Ругается только иногда, если слишком больно и не может уснуть. Жена ухаживает за ним. Часто навещают дочь и сын.

Это замечательно, когда у тебя есть семья, которая заботится о тебе во время болезни. А что бы ты делал, если бы не близкие – жена, дети? Кто поможет тебе, когда плохо? Благодаря Слону я понял, как хорошо иметь семью. Не то чтобы у меня её нет. Но я понял то, чего не видел, не понимал раньше. Потому что некоторые вещи не понимаешь или не замечаешь, пока не увидишь изнутри. И тогда родители кажутся тебе патентованными надоедами, которые существуют лишь для того, чтобы мешать тебе делать что хочется.

Слон со своей женой и детьми, однако, очень ясно показал мне, что это совсем не так. Поэтому хочу, когда вырасту, иметь такую же дружную семью, как у него. Потому что тогда можешь не волноваться, если заболеешь. В этом смысл правильной жизни: когда тебя кто-то любит, даже если тебе плохо. Терпит твой запах. Лишь тот, кому не противен твой запах, действительно тебя любит. И даёт тебе силы и спокойствие. И мне кажется, это отличный способ оградить человека от страданий, какие случаются в жизни.

Нужно будет запомнить это. Непременно нужно запомнить, чтобы прибавить потом, когда вырасту, к моей мечте. С Беатриче. Мне нравится её аромат, уже сейчас. Неотразимый аромат мечтаний, жизни, любви.

Входит Мечтатель. Не верю глазам своим. Учитель навещает ученика в больнице. К тому же заменяющий учитель. Чувствую себя королём, на седьмом небе от счастья или кем-то вроде. Мечтатель садится возле постели и рассказывает о делах в школе. Об опросах и домашних заданиях, о том, какой материал сейчас проходят. Но вообще-то занятия уже на исходе, вот-вот начнутся рождественские каникулы. На классной доске появились серебряные гирлянды, и Борода, школьный служитель с такой длинной и густой бородой, что на неё можно вешать ёлочные игрушки, уже приготовил свою высохшую ёлку. Представляю всё это, и мне жаль, что я не в школе: сейчас тот редкий случай, когда там весело.

Мечтатель рассказывает, что, когда ему было столько же лет, как мне, он тоже сломал руку, играя в футбол. Показывает шрам, который остался после операции. Я, к счастью, обошёлся без неё. Я оставался без сознания, когда вправляли кость. Скольких страданий избегаешь, пока спишь. А проснёшься, вот тут-то все и начинается.

Всё же Мечтатель удивительно забавный, потому что рассказывает обо всём, как все обычные люди. То есть ясно, что он совершенно нормальный человек. Живёт точно такой же жизнью, как я. Даже какой-то анекдот рассказывает, нисколько не смешной, правда, но притворяюсь, чтобы не обидеть его. Спрашивает, как обстоят дела с моей мечтой, рассказываю, к чему пришёл. И говорю, что всё рухнуло из-за несчастного случая и что не уверен, стану ли продолжать, потому что всякий раз, как только начинаю что-то делать, случается что-нибудь плохое. Сначала заболела Беатриче, теперь я. Мечтатель улыбается и говорит, что всё это неотъемлемая составляющая любой мечты.

– Настоящая мечта – это всегда преодоление препятствий. Иначе она не превратится в план действий, а так и останется мечтой. Разница между мечтой и планом в этом и заключается: избиение палками, как в истории моего дедушки. Мечты осуществляются не сразу, а постепенно и, пожалуй, даже не совсем так, как мы себе представляли…

Мечтатель говорит, мне повезло, что лежу в кровати со сломанной шеей! Не понимаю его и спрашиваю почему.

– Я и не сомневался.

Мы смеёмся. Однако он объясняет, что я оказался в этой палате именно потому, что старался осуществить свою мечту – вёз письмо. И если столько препятствий мешает осуществлению мечты, значит, она настоящая. У него блестят глаза. Прощаясь с ним, случайно называю его Мечтателем. Он смеётся и говорит, что знает, как я его называю. Он уходит, а я кусаю губы от досады, потому что Мечтателю всё идёт, даже прозвище. Кто придумал, будто для того, чтобы иметь авторитет, нужно быть противным и неприятным?

Посещение училы подняло мне настроение. Хочется поскорее выбраться отсюда, ужинать с папой и мамой, водить Терминатора писать, музицировать с Ником, готовить уроки с Сильвией, целовать Беатриче… А вообще-то он немного разозлил меня, потому что… приходится признать… захотелось стать таким же вот, как он, неудачником, заменяющим преподавателя истории и философии.

Мама нашла письмо. Испачкано в крови и пыли. Лежало в кармане джинсов. Джинсы выбросила. Они порвались. Но сначала заглянула в карманы. Два евро. Ластик. Картинка из мультика про Симпсонов. Жевательные пастилки. Письмо. Моя кровь на нём. Уже свернувшаяся и засохшая. И обрамляет имя Беатриче. Уже второй раз даю ей свою кровь. И счастлив, как и тогда. Перечитываю письмо. Хорошее, даже если некоторые слова не прочесть из-за крови, запёкшейся на них. Нужно придумать, как передать его Беатриче. Хорошо бы подняться наконец с этой кровати!

Пришёл навестить меня и Гэндальф. Я не ожидал. У него двадцать тысяч классов, по меньшей мере миллион учеников, приход, и вот уже, наверное, сто лет как он носит по свету своё тело, тощее, как у Святого Духа, в которого так верит… И всё же он пришёл навестить меня. Не то чтобы мне неприятно, напротив, это даже тронуло меня. Я не ожидал. Просит рассказать, что случилось. Рассказываю всё и про письмо тоже. Мне легко с Гэндальфом. Не говорю, правда, напрямую о Беатриче, а объясняю в общих чертах. Он говорит, что я – любимец божий. А я отвечаю, что даже слышать ничего не хочу о боге, потому что он, если бы существовал, не дал бы Беатриче заболеть.

– Если он такой всемогущий и вездесущий, почему допустил, чтобы со мной такое случилось? Почему заставил страдать меня и многих других людей, которые, как и я, никому ничего плохого не сделали? Нет, я просто не понимаю его. И вообще что это за бог такой, если кругом столько бед?

Гэндальф говорит, что я прав. Как это прав? Я провоцирую его, а он соглашается? Ну… хотя бы священники должны были бы защищать свою точку зрения. Гэндальф отвечает, что Иисус, сын бога, тоже ощутил себя покинутым собственным отцом и, умирая, прокричал ему об этом.

– Если бог так поступил с собственным сыном, он будет так же поступать со всеми, кого считает своими любимцами.

Ну что это за разговоры? Однако мне нечего возразить, потому что обо всём этом, объясняет Гэндальф, написано в Евангелиях:

– Если бы кто-то захотел придумать себе сильного бога, он легко сотворил бы его, и не стал бы придумывать слабого бога, тем более такого, который покидает своего сына на смертном одре.

Гэндальф видит кровь на конверте, который лежит на тумбочке у моей кровати, и говорит, что конверт напоминает ему распятие: письмо, адресованное людям, подписанное кровью бога, который этой кровью спасает нас. Останавливаю Гэндальфа, иначе он будет проповедовать до утра, а нынче не тот случай. Короче, задал мне задачу, однако эта идея по поводу крови мне нравится. Именно так и я поступил с Беатриче. Может быть, это единственная верная мысль во всём разговоре о Христе: любить – это значит давать кровь. Любовь красного цвета.

– Лео, на твой вопрос о страдании нет убедительного ответа. Однако с тех пор, как Христос умер на кресте, у нас появился смысл. Смысл в том, что…

Я приветливо приобнимаю его как могу одной рукой. Когда удаляется, замечаю, что он оставил своё распятие на письме для Беатриче. На обратной стороне этого кусочка дерева в виде буквы «Т» написано: «Самая большая любовь состоит в том, чтобы отдать свою кровь ради друзей». Неплохая фраза. Нужно запомнить. Кладу распятие в конверт. Когда вернусь в школу, возвращу Гэндальфу, а кроме того, не хочу, чтобы видели у меня тут распятие: оно приносит неудачу.

Мне надоело лежать прикованным к кровати. Надоело до смерти. Время тянется бесконечно. Лежать неудобно, загипсованная рука так зудит, что я готов расколотить этот гипс. Время словно остановилось. Единственный способ чем-то заполнить его – не думать. Телевизор постоянно включён, и это лучший способ отвлечься. Потому что, как только думаю о своём теле, сразу же ощущаю боль, а если начинаю думать о своей мечте, то становится ещё больнее. Отчего это боль решила стать моим лучшим другом?

Как говорит Мечтатель, это необходимо, чтобы мечта осуществилась, поэтому терплю, хотя весьма охотно обошёлся бы и без боли. Наверняка можно полегче, без особого труда осуществить свою мечту, пожалуй… Устаю смотреть телевизор. Не знаю почему, наверное, оттого, что всё время лежу. Но факт остаётся фактом: телевидение утомляет. Там всё одинаковое: полная анестезия. Половина передач про какие-нибудь секретные истории людей, другая половина про то, что делают люди, когда их секреты открываются. У меня только один секрет, но я же не стану рассказывать о нём по телевидению.

Мой секрет – Беатриче.

Навестила меня Сильвия. Принесла книгу. Сборник рассказов.

– Так время пролетит незаметнее.

Сильвия как лёгкий прибой: даже если не замечаешь его, он всегда есть. А прислушаешься, убаюкивает. Если бы я любил Сильвию, женился бы на ней, но любовь – не тихий прибой, любовь – это буря. Спрашиваю о Беатриче. Говорит, что она опять в больнице. Будет проходить второй курс химиотерапии.

– Она здесь, в этой же больнице.

Не могу поверить. Сплю под одной крышей с Беатриче и не знаю об этом. Прихожу в невероятное возбуждение. Но не очень-то делюсь своей радостью с Сильвией, новость эта так прекрасна, что хочу один радоваться ей. Потом ещё обдумаю и даже сделаю кое-что. Более того, сделаю немедленно.

– Почему бы тебе не отнести ей моё письмо? – спрашиваю Сильвию.

Она отвечает, что сейчас не самое подходящее для этого время, и печально опускает глаза. Наверное, она права. Беатриче много спит, когда проводят химиотерапию, и совсем обессилела. Её часто тошнит. И у Сильвии не хватает смелости пойти к ней и передать чьё-то письмо. Наверное, сейчас не стоит этого делать. Думаю, Сильвия права.

Говорим о школе. Эрика-которая-пишется-через-Каппу стала ходить с Лукой. Выглядят неразлучной парой. Это странно, потому что Эрика-которая-пишется-через-Каппу обычно хорошо училась, а теперь уже дважды не смогла ответить урок. Накануне они с Лукой где-то гуляли. Лука никогда особенно не занимался и теперь каждый день после школы куда-нибудь уводит Эрику-которая-пишется-через-Каппу. Они без конца болтают о всякой чепухе и целуются. Эрика-которая-пишется-через-Каппу говорит, что обнаружила, будто учёба, в сущности, не так уж и нужна. Теперь, когда у неё есть любовь, она переоценила всё остальное. Потому что только любовь дарит человеку хорошее самочувствие. Права Эрика-которая-пишется-через-Каппу, я согласен с ней. Говорю Сильвии, что быть влюблённым – это действительно счастье. Сильвия согласна со мной, однако говорит: странно, что, влюбившись, человек так меняется. Если Эрика-которая-пишется-через-Каппу раньше всегда хорошо училась, почему же теперь, когда влюбилась, перестала заниматься? Будто превратилась в какую-то другую Эрику-которая-пишется-через-Каппу: словно сама не своя.

И почему это Сильвия всегда умеет прицепиться к какой-нибудь мелочи, о чём бы ни шла речь и что мне кажется таким простым и понятным? Она поставила под сомнение даже устоявшееся представление о влюблённости. Спрашиваю, а она влюблялась ли когда-нибудь. Кивает и рассматривает свои ногти.

– В кого?

– Секрет. Может быть, когда-нибудь скажу.

– О’кей, Сильвия, уважаю твоё право на личную жизнь, и знай, что всегда можешь рассчитывать на меня, если нужно сохранить какой-нибудь секрет.

Сильвия скромно улыбается и потом рассказывает про Николози. Николози – учила физкультуры. Ей около пятидесяти, в молодости, может, и была хороша, но теперь уже нет. Всеми силами старается выглядеть моложе и потому очень смешна. Никто не отваживается сказать ей об этом. Она не такая, как Карневале. Карневале – учила биологии. И хотя ей уже исполнилось пятьдесят, она всё ещё красива, как может быть красива пятидесятилетняя женщина. А Николози одевается как девчонка – и потому смешна. Так или иначе, Сильвия рассказала, что Николози явилась в школу в такой мини-юбке, что мальчишки чуть с ума не сошли.

– Да ну! И я упустил такое…

Сильвию заклинивает.

– Лео, ты свинтус!

– Нет, я лев…

В общем, ребята снимали её на мобильники.

– А тебе разве не нравится, когда на тебя обращают внимание?

Сильвия, чуть помолчав, отвечает:

– Нравится… даже очень… Но я никого не хочу заставлять смотреть на меня. Одни женщины знают, как это сделать. Другие предпочитают встретить человека, который действительно интересуется ими, и хочет постепенно завоевать дружбу и доверие, как бывает в мечтах…

Вот и об этом ещё нужно поразмыслить. Мечты, как звёзды: их блеск видишь, только когда гаснут все искусственные огни. Хоть они и прежде находились там же, ты не видел их из-за слишком яркого света вблизи тебя. Сильвия заставляет меня думать. И делает это нарочно. Засыпаю почти сразу. Я не привык долго думать. Засыпаю, сожалея о том, что упустил в школе. И всё же, прежде чем проваливаюсь в сон, у меня мелькает мысль, что я не теряю ровным счётом ничего из необходимого для жизни… Это же всем известно: школа никому не нужна. Если стану министром образования, первое, что сделаю, закрою все школы.

Проснувшись, сразу вспоминаю, что здесь же, в больнице, находится Беатриче, и наслаждаюсь этой мыслью, словно пастилкой «Ментос». Она позволяет забыть о боли, скуке и телевизоре. Когда самый прекрасный человек из всех, кого знаешь, оказывается рядом с тобой, всё, даже плохое, преображается. Прежде в нём не было никакого смысла. Теперь становится важным. Нужно подумать, что делать. Хочу хотя бы увидеть Беатриче. Теперь уже могу вставать с постели. Рука на перевязи, шея всё ещё в гипсовом воротнике, но уже нет необходимости лежать неподвижно. Рентгеновские снимки хорошие.

И я решаюсь. Встаю с кровати. В таком помятом виде я, конечно, не образец элегантности и не могу даже переодеться, снять пижаму. Но что поделаешь. В больнице привыкаешь к такой одежде. Невероятно, как быстро перестаёшь стесняться собственной пижамы перед незнакомыми людьми. Это нормально для больницы. Наверное, потому, что здесь все равны перед болезнями и страданиями. Настолько равны, что пижама превращается в некую обязательную униформу, которая стирает все прочие различия. На мне же красивейшая папина пижама. Мама принесла, потому что папина пижама большого размера, её легче надевать на гипсовую повязку. К тому же чувствую папин запах, и мне кажется, будто я дома.

Вот в таком элегантном облачении отправляюсь по коридорам женского отделения. Не решаюсь спросить у медсестёр о Беатриче, а просто хожу, будто прогуливаюсь. Заглядываю в палаты онкологического отделения. Сильвия сказала, что так называется отделение, где лежат больные раком. Не знаю почему, но думаю, что это «онко» происходит от какого-то греческого слова, которое означает опухоль, а другая часть слова – «логия» – тоже какой-то греческий термин. Нужно будет посмотреть в словаре Роччи [19] , когда вернусь домой. Роччи – дар небесный для окулистов. Впрочем я и без него прекрасно обхожусь. Мне он совершенно не нужен. Заглядываю в палаты. Как и в моём отделении, тут лежат в основном пожилые люди. Старики. А я здесь нечто вроде амулета. Слону семьдесят пять лет… Больница – это галерея стариков. Молодые люди попадают сюда только из-за несчастных случаев, а старики лежат здесь, потому что они старики.

Но когда видишь голову с остатками огненно-рыжих волос, лежащую на белой подушке, словно роза на снегу, тогда ясно, что это Беатриче, спящая. Да, это спящая Беатриче. Вхожу. Её соседка по палате, старушка такая морщинистая, что морщины кажутся высеченными, улыбается мне и становится похожа на скомканный лист фольги.

– Она очень ослабела.

Отвечаю ей улыбкой. Приближаюсь, словно мумия, к постели Беатриче. И пугаюсь. Потому что рядом стоит капельница, а в запястье Беатриче воткнута игла. Она ранит кожу Беатриче, и в ней видна красная кровь. В этих венах течёт и моя кровь. Мои красные кровяные шарики не пожирают её белые шарики, а превращают их в красные. Чувствую страдание Беатриче, и хотел бы поменяться с ней местами, чтобы она была здорова. Тем более что мне всё равно ещё нужно оставаться в больнице.

Беатриче спит. Она не такая, какой помню. Беззащитная. Бледная. Странные синие круги под глазами, и я знаю, что это не макияж. Лёгкая голубая пижама, руки вытянуты вдоль тела. Тонкие и худые. Я никогда не видел её так близко. Она похожа на фею. Одинокая. Смотрю и смотрю на неё, наверное, уже с полчаса. И она спит. Мы не разговариваем, но в этом нет нужды.

Смотрю на её лицо, стараясь запомнить каждую черту. У неё маленькая ямочка на правой щеке, отчего кажется, будто Беатриче улыбается во сне. Спит тихо, не слышно даже дыхания. Молчит. Но светлая как всегда, будто ночная звезда. Звезда в ночи. Потом появляется медсестра, которая пришла взглянуть на капельницу, и просит меня уйти. Несколько неуклюже встаю в своей элегантной пижаме.

– Знаком с нею, франт?

Медсестра, полная, как мясо в желатине «Симменталь», вся трясётся, смеясь над собственной шуткой. Помолчав, со снисходительной улыбкой отвечаю:

– Да, это моя девушка. Чтобы оказаться рядом с нею, пришлось сломать руку…

Медсестра-Симменталь явно хотела что-то сказать, но лишь улыбнулась, а я так и не понял почему… Прежде чем уйти, ласково прикасаюсь к Беатриче, но не бужу её. Мне только хочется, чтобы, проснувшись, она почувствовала мою ласку на своей щеке.

– Поправляйся, Беатриче. У меня есть мечта. И я должен увести тебя в неё.

Я не оставил Беатриче письма, забыл из-за медсестры-Симменталь, которая отвлекла меня. Но так или иначе это был не подходящий момент. Открываю письмо и словно читаю ей вслух. Из конверта выпадает распятие Гэндальфа и летит куда-то далеко под кровать, откуда очень трудно достать. Так всегда бывает, когда поднять нужно непременно. Едва не оторвал здоровую руку, пока дотянулся к распятию. Смотрю на него со злостью. У Христа глаза, как у Беатриче, закрыты, тоже спит. Думаю, наверное, понимает, как тяжело ей, потому что и ему, видимо, досталось. Почему хорошие люди, если ты существуешь, должны страдать? Молчишь. Не знаю, существуешь ли. Но если существуешь и творишь чудеса, сотвори чудо и для меня – вылечи Беатриче. Сделаешь это, поверю в тебя. Ну что?

Весь день я провёл сидя в постели, рассматривая под микроскопом своей памяти лицо спящей Беатриче. Пристроился в ямочке не её правой щеке и долго оставался там, как новорождённый в колыбели, и чувствовал себя как в детстве, когда раскрашивал эти противные чёрно-белые альбомы. Из этой ямочки лучше виделся мир, и казалось, что могу без страха слушать тишину и касаться темноты. И сейчас словно ожили вдруг после долгого сна те давние смутные ощущения. Так прошёл весь день, я даже не заметил. И это совсем не то, что смотреть телевизор. Никакой усталости, и мог бы всё повторить заново.

Уже вечер. За окном темно. Хочется защитить Беатриче от ночи. Поднимаюсь с кровати и иду в её отделение. Ощущаю теперь запах только больных, а не больницы, но и он уже не так страшен. Однако возвращаюсь. Нельзя же идти с пустыми руками. Захожу в какую-то палату, где стоят в вазе цветы. Две женщины смотрят телевизор. Должно быть, один из тех скучнейших фильмов, какие показывает четвёртый канал. Но они смотрят, словно загипнотизированные этим каналом. Пожилые люди. Подхожу к вазе. Беру белую маргаритку. Одна из женщин поворачивается ко мне. Улыбаюсь ей:

– Для подруги.

Голова, будто появившаяся из доисторической пещеры, наклоняется, и морщины на лице делаются глубокими, словно реки.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Отвечает миролюбиво, и реки её морщин оборачиваются морской гладью. Выхожу довольный, с цветком в руке. Маргаритка – чудесная. Простая, какой и должна быть маргаритка. Можно подумать, кто-то когда-то посадил семечко специально для того, чтобы этот цветок оказался теперь у меня в руке. Тот садовник ничего не знал, но сделал это для меня. Его труд приобрёл смысл именно сейчас. По больничному коридору, в белой вечерней тишине, несу эту маргаритку Беатриче, в палату «234» в отделении онкологии. Вхожу и угадываю в полумраке силуэты Беатриче и её морщинистой соседки. Они уже спят. И так похожи в полутьме! Обе измучены своими болезнями. Лежат рядом и в то же время такие разные. Ну, справедливо ли, чтобы молодая девушка так быстро старела? Беатриче спит. Различаю её профиль, который кажется мне самым прекрасным из всех, какие только видел, и коричневое больничное одеяло. Подхожу и оставляю мою маргаритку рядом с Беатриче на тумбочке. Совсем тихо, не стесняясь, не краснея, напеваю:

– Сладких снов, сладких снов, дорогая! Средь звёзд небесных и на земле! Лишь о тебе, цветок прекрасный, я мечтаю, лишь о тебе. Ты здесь, дорогая, ты рядом, но всё равно так далеко, далеко…

И неслышно удаляюсь. Я сделал то, что должен был сделать, – спел свою первую серенаду. В пижаме, но спел.

Ложусь в постель и не могу уснуть. Представляю Беатриче, и словно тяжесть на сердце ложится. Совсем не такое ощущение, как при виде какой-нибудь потрясающей красавицы. Бывают такие красивые девушки, что дух захватывает. А Беатриче словно тяжесть какую-то опустила мне на сердце, и нужно нести её, это приятная тяжесть… должно быть, таково свойство настоящей любви. Не просто любви, когда голова идёт кругом, а любви, которая пригвождает тебя к земле, как сила тяжести.

Я так и уснул, не погасив света, глядя на картину, которую подарила Сильвия. Представлял себе, будто стою у руля этой лодки, и рядом со мной Беатриче, и мы плывём на остров, где осуществятся все наши мечты. И маргаритка в её огненно-рыжих волосах, сверкающих на солнце…

Как сказали бы комики Альдо, Джованни и Джакомо, спроси меня, счастлив ли я. Да, по крайней мере в мечтах.

Наконец возвращаюсь домой. Завтра Рождество, и меня выписывают. Знаешь, какая это радость… Только рука всё ещё остаётся в гипсе: целый центнер гипса! Но сначала я должен оставить письмо Беатриче, и потом, когда она тоже выйдет из больницы, мы встретимся. Все будет замечательно, и мы станем жить счастливые и довольные.

Жду ночи, в это время в больнице повсюду слышен только храп, доносящейся из палат, словно кабанье хрюканье. Запахи болезней во сне слабее, как и боль. Я вложил своё письмо в новый конверт, который попросил купить Сильвию. Заклеил. Неслышно, крадучись, направляюсь в отделение Беатриче. С каждым шагом на душе всё легче, а сердце словно превращается в дом, который Беатриче уже начала обставлять, по своему желанию перемещая в нём вещи, чувства, мечты, планы. Повторяю про себя письмо, которое помню наизусть, как будто каждое слово в нём отделилось от бумаги и живёт собственной жизнью.

Дверь в палату закрыта. Осторожно приоткрываю её и, затаив дыхание, подхожу к кровати Беатриче, ожидая уловить её лёгкое дыхание, её запах.

Кровать пуста. Покрывало не тронуто, застелено аккуратно, без единой складочки.

Сажусь на кровать. Сжимаю, комкая, письмо. Моя мечта – как те воздушные змеи, которые мы делали с папой, когда я был маленьким. Долгие месяцы мастерили мы их, а они потом ни за что не хотели лететь. Только однажды поднялся ввысь наш воздушный красно-белый змей, но дул такой сильный ветер, что шнур вонзился мне в руку, и я отпустил его, не вытерпев боли.

Вот так, влекомая ветром, улетает теперь прочь и Беатриче. Пытаюсь удержать её, но боль от шнура, который удерживает её у моего сердца, всё сильнее… Как Терминатор во сне, сворачиваюсь калачиком, боль постепенно утихает – ведь лежу на постели, которая приютила Беатриче. Сегодня ночью буду спать рядом с нею, даже если она и улетела отсюда.

– А ты что здесь делаешь?

Эти слова прерывают мое пребывание на бескрайней белой кровати. Если бы эта полная медсестра не знала меня, досталось бы мне весьма и весьма.

– Я искал Беатриче…

Отвечаю так искренне, что обезоруживаю эту женщину с её добрым, как у всех полных медсестёр, сердцем, способным любить запах больных.

– Она вчера выписалась.

Молчит и внимательно смотрит на меня.

Поднимаюсь с кровати опечаленный, как человек, который провёл ночь в объятиях Беатриче, и, глядя в пол, шаркая ногами, тащусь в коридор.

Когда прохожу мимо медсестры, она дружески ерошит мне волосы:

– Позаботься о ней. И за меня тоже.

Смотрю на неё и чувствую тепло её ласки, оно придаёт мне мужества, которого не хватает.

– Постараюсь…

Потом приходит мама. Укладывает мои вещи в большую сумку и, поддерживая меня, хотя это и не нужно, помогает дойти до машины. Притворяюсь, будто чувствую себя хуже, чем на самом деле, чтобы она ощутила, какой я тяжёлый с этим гипсом, и чтобы самому ощутить её объятие, помогающее забыть боль – самое невидимое и тяжёлое из всего, что мне известно.

В моей комнате всё как было. Кто знает, каких я ждал перемен. Не сплю больше под одной крышей с Беатриче, не могу навестить её. Мой «полтинник» кончил тем, чем сам я мог кончить. Но в любом случае мне сейчас не сесть за руль.

Рождество, так что ещё две недели предстоит сидеть дома с рукой на перевязи. Воспользуйся этими каникулами, чтобы наверстать пропущенное, позанимайся, чтобы не отставать , сказала мама. Какие чудесные каникулы – заниматься вдвое больше обычного. Но дважды ноль – всё равно ноль, хоть это-то я знаю. Когда пытаюсь сесть за книги, стрелки часов словно приклеиваются к циферблату и не двигаются, как будто попали в какой-то пространственно-временной пузырь.

Начинаю плавать в этом белом пузыре, который уносит меня куда-то вверх, к облакам, где никто не услышит меня, а потом в звёздную тишь: одинокий, как улетевший прочь шарик.

Когда всё окончательно становится белым, моё сердце сжимается до размера чечевичного зёрнышка, и даже если вопит изо всех сил, никто не слышит его. Единственный человек, который может спасти меня, это Сильвия.

Сильвии не будет несколько дней, она уехала к морю, к бабушке. Тем лучше: значит, ещё могу отложить эти проклятые занятия. И всё же просто умираю от скуки, чувствую себя виноватым из-за того, что теряю время, но никак не могу взяться за учебники. Мечтатель говорит, что если человеку скучно, то лишь потому, что он недостаточно полно живёт. И что за мысль такая? Одно из его философских умозаключений. Это выше моего понимания. Может, поэтому и нравится. Может, потому что говорит правду: живу недостаточно полно. Но что это значит – «жить недостаточно полно»? Нужно будет спросить у него. Звонит Ник. На прошлой неделе мы выиграли у «Головорезов», поднимаемся по таблице. А через месяц другая игра. Интересно – смогу ли выйти на поле? В этом году, как никогда, мечтаю о футболе. Хочу завоевать кубок ради Беатриче и, может быть, даже у неё на глазах!

Если человек скучает, то потому, что скучна его жизнь.

Наступает день, когда, посмотревшись в зеркало, обнаруживаешь, что ты совсем не такой, каким ожидал увидеть себя. Да, потому что зеркало – самая жестокая форма истины. Ты в нём не такой, как на самом деле. Тебе хотелось бы, чтобы твой облик соответствовал тому, что ты из себя представляешь, и чтобы люди, посмотрев на тебя, сразу понимали, какой ты: искренний, великодушный, славный… Однако, чтобы понять это, всегда нужны какие-то слова или дела. Необходимо показать, кто ты такой. Было бы замечательно, если бы можно было этим и ограничиться. Всё было бы куда проще.

Накачаю себе мускулы, сделаю пирсинг и тату льва на бицепсе (которого нет)… не знаю, нужно подумать. Однако всё это вещи, которые с первого же взгляда дают понять, кто перед тобой.

У Эрики-которая-пишется-через-Каппу сделан пирсинг носа, и ты понимаешь, что это открытый человек, с которым можно поговорить. У Сузи татуировка под пупком, как раз где нужно. И здесь тоже сразу понятно, с кем имеешь дело. Это своего рода опознавательный знак, который тебе посылают. Короче говоря, необходимо сделаться более узнаваемым, тогда тебя больше будут замечать. Надоело пребывать в безвестности.

Беатриче в этом не нуждается, у неё огненно-рыжие волосы и зелёные глаза. Этого вполне достаточно, чтобы понять, как она умеет любить и как чиста: огненно-красная, подобно ярчайшей звезде, идеальная, словно белоснежный песок на лучшем гавайском пляже.

Я пришёл в школу, и все теперь шутят надо мной, называют C-3PO – как позолоченного робота из «Звёздных войн». Рука у меня всё ещё на перевязи, но на днях уже снимут наконец гипс. Похоже, с моим возвращением даже Джакомо перестал считаться самым невезучим в классе, потому что мне больше не повезло. Зато все оставляют свою подпись на моей руке. Гипс буквально весь исписан разноцветными автографами моих товарищей и друзей. У меня знаменитая рука. Она любит меня, потому что теперь всех, кто любит меня, ношу на себе. «Пираты ждут своего капитана! Ник», «Твоя реинкарнация станет памятником невезению… Эрика», «Лучше тебе, чем мне! Джек», «И в таком виде ты красив! Сильвия». Недостаёт только одной подписи. Беатриче. Но и не нужно, потому что её подпись я ношу в сердце.

Есть подписи и подписи. Когда покупаешь какую-нибудь фирменную шмотку, то эти подписи – «Фред Перри», «Докерс», «Найк» – носишь на вещах и рано или поздно сменишь, выбросишь, потеряешь… Конечно, они позволяют тебе чувствовать себя увереннее, но уходят. И есть другие подписи, которые носишь в сердце. Это они говорят тебе, кто ты такой на самом деле и для кого существуешь. В сердце у меня татуировкой выведен автограф Беатриче. Она – моя мечта, и я существую для неё.

В школу, однако, она не ходит: новый курс химиотерапии. Кончится тем, что пропустит год, если так будет продолжаться.

Придя домой, нахожу на письменном столе скомканный конверт.

Записка мамы сообщает, что она нашла его на дне сумки, которую принесла из больницы. Письмо к Беатриче! Как я мог забыть о нём! Нужно отнести ей письмо, последнее, что сделаю, ибо «о тебе говорят дела твои, а не факт твоего существования». Бэтмен всегда прав.

Наконец неумолимое течение времени вынуждает меня взяться за учебники. Я решил наверстать всё пропущенное. По правде говоря, напротив меня сидит Сильвия, одному мне ни за что этого не сделать. Сейчас начинается самое жуткое время четверти – опросы и контрольные работы. А я ужасно отстал по всем предметам.

Сильвия сидит и пересказывает мне уроки Мечтателя (особенно факультативные, мои любимые), объясняет грамматику, кратко пересказывает одну из песней «Божественной комедии». Песнь об Одиссее, который уговаривает своих товарищей отправиться в морское путешествие, дабы сыскать, если не ошибаюсь, «доблесть и знания» (так и слышу резкий, металлический голос училы), а потом обманывает их, бросая на погибель в морской пучине.

Сильвия объясняет, а я думаю совсем о другом. Ведь если разобраться, так это всё та же история. У одних людей есть мечта или им кажется, будто есть, и они вынуждают других поверить в неё, а потом время и смерть всё уносят прочь. Все верили в мечту и жили этой мечтой. У тебя адреналин бушует в крови только потому, что кто-то поверил тебе, но это оказалась иллюзия. Моя мечта тоже иллюзия. Болезнь хочет отнять её у меня. Без Беатриче я не смогу жить.

Сильвия смотрит мне прямо в глаза и молчит, потому что понимает, что мысли мои где-то далеко. Она ласково прикасается к моей щеке, и ветер снова наполняет паруса лодки, и она летит к какому-то неведомому мне порту, знаю только, что он существует, как верно и то, что меня приласкала рука Сильвии. Одним только своим лёгким прикосновением она умеет сотворить чудо. Как это ей удаётся?

Спасибо, Сильвия. Спасибо Сильвия, что ты есть. Спасибо Сильвия, за то, что ты – якорь, который не даёт мне уплыть без руля, что ты – парус, который позволяет преодолеть трудности моря.

– Спасибо, Сильвия. Я люблю тебя.

– Я тоже.

Бывают дни, когда моя комната, вернее сказать, Евродисней и Гардаленд [20] , вместе взятые, кажутся мне чердаком, заваленным всяким хламом. На кой чёрт сдалась тебе эта жизнь, если потом умрёшь?! И меня пугает то, что будет после смерти. И ещё больше страшит мысль – а вдруг там ничего нет? И пугает бог, он же всемогущий. И пугают зло и страдание. И пугает болезнь Беатриче. И мне страшно оставаться одному. И весь этот чёртов белый цвет…

И тогда звоню Нику, но Ник играет в футбол, и я не могу туда отправиться. И тогда звоню Сильвии, но Сильвии нет дома. Звоню ей на мобильник – он выключен. Шлю эсэмэску: «Позвони, когда сможешь».

Сильвия, могла бы ты приласкать меня, как в тот раз? Мне страшно, Сильвия. Меня всё чертовски страшит. Страшно, что не смогу сделать ничего хорошего в своей жизни. Страшно, что Беатриче умрёт. Страшно, что некому позвонить. Мне страшно, что покинешь меня.

Сижу в своей комнате, и кругом одно безмолвие. Никого, с кем можно было бы поговорить. Книги молчат, ещё и потому, что нет здесь никакого Мечтателя, который рассказал бы про них или убедил, что понравятся. Комиксы молчат, несмотря на все свои краски. Стереопроигрыватель молчит, потому что мне не хочется его включать. Компьютер молчит, потому что экран монитора – такой глубокий, что вмещает весь мир, – если посмотреть сбоку, тоненький. Спрашивается, как он может вмещать весь мир, всё это море, если такой плоский. Здесь всё сегодня безмолвствует. Но я не хочу убегать. Хочу выстоять. Сегодня в мою комнату волнами накатывает печаль. Пытаюсь остановить её. Заставляю смеяться. Выдерживаю несколько минут, потом меня снова охватывает страх, и я тону в океане одиночества.

Тону в какой-то совершенно белой пустыне – в бесконечно огромной белой звукоизолированной комнате, где не различить даже стен. Не понять, где верх, низ, право, лево… Воплю, но не издаю ни звука. Губы мои произносят лишь дурные слова. Сильвия, позвони мне, прошу тебя.

Когда просыпаюсь, уже четыре часа, страх куда-то отступил, просто потому, что я ещё не совсем пришёл в себя. Я на каком-то незнакомом острове. Пытаюсь найти что-нибудь, что помогло бы выжить. Постеры смотрят на меня со стен моей комнаты. Потом обнаруживаю письмо. Нужно отнести его Беатриче. Но встают две проблемы. Письмо слишком измято, как самое скверное моё сочинение, значит, нужно переписать, но не левой же рукой.

Вторая проблема в том, что я не знаю, где Беатриче – дома или в больнице. У первой задачи есть только одно решение: Сильвия. Диктую, и она пишет. Знаю, это не то же самое, как если бы сам написал, но у Сильвии красивый почерк, лучше моего. Вторая задача… тоже решается просто: Сильвия!

Не преувеличиваю ли я? Она позвонит Беатриче, спросит, где та находится, и я отнесу письмо и, может быть, даже поговорю с ней. Да, поговорю. Мне очень нужно это. Я должен рассказать ей про мечту, и, когда Беатриче поймёт, как необходимо мечтать, и согласится, что мечта – это наша судьба, она поправится, потому что мечты лечат любую болезнь, любое страдание. Мечты раскрашивают любой белый цвет.

Иду к Сильвии.

Мама Сильвии – человек, про которого всё сразу понятно. Мне нравится. Сильвия взяла больше от неё, чем от отца, человека молчаливого и немного даже загадочного. У мамы Сильвии то достоинство, что она действительно интересуется мною. Сужу по её вопросам.

– Скоро сможешь играть на гитаре?

– Жду не дождусь…

Она расспрашивает в подробностях. Только когда человек интересуется подробностями, веришь: ему понятно, что творится у тебя на душе. Подробности. Подробности – это когда любишь по-настоящему. Мне нравится мама Сильвии. Если бы пришлось выбирать маму, то, после своей, выбрал бы маму Сильвии.

В комнате Сильвии пахнет лавандой. Так называются сухие цветы, что лежат в вазе на низком столике в центре комнаты. На стенах нет, как у меня, постеров. Много фотографий: Сильвия совсем маленькая, с родителями, с младшим братом, на спектакле в начальной школе – Фея с голубыми волосами. Я же говорил, что она – Фея с голубыми волосами, а я – Пиноккио. Наверное, Сильвия вышла из этой книги.

На стенах её картины: парусник в прозрачнейшем небе; берёзовая роща, где у деревьев длинные, свисающие ветви. Сильвия говорила, что видела их в Швеции; множество красных тюльпанов на фоне синего, почти фиолетового неба, они напоминают о Голландии. Мне нравятся картины Сильвии. В них можно отдохнуть. В них можно даже путешествовать.

– Поможешь написать, Сильвия?

– При условии, что, когда поправишься, сыграешь мне песню.

Подмигиваю и прищёлкиваю языком, как умею делать только я:

– Какую?

– Мою любимую.

– Это какая же?

– «Воздух» Наннини.

– Не знаю такую…

Сильвия выражает удивление, тоже по-своему: заслоняет лицо руками и качает головой из стороны в сторону.

– Придётся выучить.

– А может, согласишься на «Говори» из репертуара «Колдплей»?

– Или «Воздух», или ничего, – говорит она, притворяясь обиженной. Потом улыбается и спрашивает: – Что будем писать? Сочинение по Данте или домашнюю работу по биологии?

– Письмо…

– Письмо? У нас нет такого задания…

– … для Беатриче.

Сильвия молчит. Открывает ящик стола и, наклонившись, что-то ищет там, волосы падают, закрывая лицо. Она долго роется в поисках бумаги и ручки. Потом поднимает голову:

– Извини… Ну вот, я готова…

Сильвия пишет под мою диктовку письмо. Только уже другое, потому что прежнее мне хочется изменить. Прошло время, и те слова уже не годятся. Сильвия ждёт, смотрит мне в глаза, а я стараюсь найти нужные слова. Но не нахожу. Не нахожу слов для Беатриче. Но если не нахожу слов для Беатриче, значит, мне конец.

До сих пор единственное, что я написал сам – поскольку всё, что пишется в школе, по-моему, не настоящее, – это письмо к Беатриче. Такое случилось впервые, и теперь понимаю, что, когда писал его, слова отобразили мою душу на белом. Да, потому что душа сама по себе белая и, чтобы её увидели, должна обрести цвет. И когда видишь её чёрной на белом, то узнаёшь, понимаешь, смотришь на неё, словно в зеркало, и потом… и потом даришь её.

Дорогая Беатриче, пишу тебе это письмо…