Помоги проекту - поделись книгой:
— Не прикидывайся, раб. Стоит мне только выступить в курии и объявить, что наглость злодеев перешла всякие границы, сенат примет решение о твоей поимке, и за твою голову назначат награду. Как полагаешь, за какую сумму твои соратники в тот же день продадут тебя. Десяти тысяч сестерциев хватит?
Сацердата и на этот раз промолчал.
Регул махнул рукой.
— И пяти будет довольно. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как в твоей же грязной мастерской твои же люди накинут тебе мешок на голову и острым, очень острым ножиком сделают чик — чик. Я постараюсь, чтобы они подольше водили ножиком. Приплачу, и все будет сделано. Тебе все понятно, раб?
— Понятно, господин.
— И больше в моем присутствии не смей строить из себя дурака. А то в Сирию, в лупанарий! Два соратника! Итак, что случилось в Субуре. Кто этот храбрец, посмевший отбить девку?
— Тебе уже донесли?
— А ты как думал. За тобой нужен глаз да глаз. Мало ли какая блажь взбредет тебе в голову. Может, ты захочешь попользоваться девкой, затем отдать ее своим молодцам, а мне скажешь, что не удержался, уж больно ягодка хороша. Я же тебе объяснял, Сацердата, что не стоит выводить сильных в Риме из невозмутимого состояния духа. Тем более перед приездом нового принцепса. Мало ли что взбредет в голову этому испанцу? Может, он захочет навести в городе порядок, тогда подобная кровавая сцена будет очень кстати. Ему, но не мне. Мне нужны женины деньги, более ничего. У меня растет сынок, я дал клятву оставить ему сто двадцать миллионов, и я оставлю. В то время как я хожу по Риму и выколачиваю из людишек их достояние, собственная жена, мать моего сына пригрозила лишить мальчика наследства. Это, знаешь ли… неверный ход. Ненужный выверт. Так кто же отбил девку?
— Ваш старый знакомый Лонг.
Наступила тишина.
Спустя несколько мгновений остолбеневший от неожиданности сенатор пришел в себя, принялся медленно хватать воздух пальцами. Наконец выдохнул.
— Ничтожество! Какое ничтожество! Почему этому Лонгу не сидится в родных пенатах? Зачем он бродит по ночным улицам? Ему мало приключений? Ничтожество, ничтожество и еще раз ничтожество!..
Сацердата встрепенулся и вставил слово.
— Вот и я говорю. Сейчас можно успеть до рассвета. Я со своими людьми ворвусь в его дом, прирежу девку и, наконец, рассчитаюсь с ним за палец.
— За какой палец? — удивился о чем‑то задумавшийся Регул.
— Золотой, какой же еще! Он вырвал у меня золотой палец Домициана, когда на форуме делили его золотую статую.
— Ах, вот ты о чем. Я же говорю — ничтожество. Просто ничтожество. Однако ты опять за свое. Брать штурмом дом римского всадника, это дурной тон. К тому же откуда, как считаешь, возвращался Лонг?
— Из дома Плиния Младшего.
— Я так и думал. Так и знал. Нет, сожмись душа, не время мстить, и о какой мести может идти речь, когда имеешь дело с ничтожествами. Их надо давить как вшей… или выколачивать из них наследства.
Регул наконец сел в деревянное, с высокой спинкой и подлокотниками кресло — солиум, стоявшее в углу. Сидя в нем, он обычно принимал своих вольноотпущенников. Сацердата подошел ближе
Сенатор неожиданно продекламировал.
— Как верно сказано — римлянин, царь, победитель, повелевает вселенной; морем и сушей, и все, что оба светила обходят, владеет безраздельно. Но ненасытен он… — тут же без паузы он перешел к прежнему предмету разговора. — Нападение на дом Лонгов сравнимо по дерзости и бесстыдству с насилием над этой девкой. Это не выход. Ладно, иди. Ты уверен, что она в доме Лонгов?
— Как в том, что вижу вас.
— Ступай, закройся в своей мастерской и жди. Если бы не новый цезарь?.. Кто его разберет, провинциала? Может, в нем еще горит жажда справедливости, и лучшее он хочет сделать на земле устройство.
— Он именно этого и хочет, — подтвердил фракиец.
— Как ты можешь знать? — встрепенулся сенатор.
— Знаю, — усмехнулся раб. — Наслышан.
Регул задумчиво глядел на раба. Внезапно он вскочил, вновь забегал по комнате, замахал руками.
— Ну, конечно! непременно!.. Это будет очень ловкий ход.
Затем Марк Аквилий, пробегая мимо кресла, вновь и неожиданно рухнул на сидение, с той же стремительностью успокоился. Приставив ладонь ко лбу, несколько долгих минут сидел неподвижно, затем распорядился.
— Днем отправишься в преторий, куда свозят трупы, найденные за ночь на улицах города. Опознаешь своих людей. Возьми с собой побольше свидетелей, ведите себя достойно. Можно пустить слезу. Девок возьмите, пусть изображают неутешных вдов. Я тем временем приглашу в гости Лонга, и мы здесь вдвоем полюбовно уладим наши дела. Полагаю, теперь у него не будет выбора и их хорошенький домик, такой нарядный домишко, наконец‑то достанется мне.
— Ну, ты даешь хозяин! — Сацердата не смог скрыть восхищенного удивления. Он повел головой и постучал себя указательным пальцем по голове. — Соображаешь.
Сенатор повторил его жест — постучал себя по темени и выговорил.
— Тем и жив.
— Только я не пойму, как быть с девкой? — спросил раб.
— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответил хозяин.
* * *
Ранним утром, еще затемно, в дом Лонгов на Целии явился мрачный, невыспавшийся Порфирий и передал Ларцию приглашение Марка Аквилия Регула немедленно посетить его дом на Квиринальском холме. Приказной тон слова «немедленно» долговязый вольноотпущенник объяснил особыми обстоятельствами.
— Мой господин, — Порфирий не удержался от зевка и тут же прикрыл рот левой культей, — ни в коем случае не желает нанести обиду достойному префекту, однако в этом деле только быстрота может помочь полюбовно решить дело с нападением вашими людьми на его племянницу.
Ларций спросонья не сразу понял, о чем дылда ведет речь. Что за нападение?
Порфирий охотно объяснил.
— Сегодня ночью ты, префект, и твои люди напали на племянницу моего хозяина Волусию, захватили ее и притащили в свой дом. — Голос его посуровел. — По — видимому, ты решил взять ее в заложницы, дабы принудить достойнейшего из сенаторов закрыть глаза на совершенное твоими родителями преступление и пойти на сделку с совестью. Но это еще не все. Несчастье в том, что при нападении ты убил двух римских граждан, пытавшихся защитить бедную девушку. Сам знаешь, какая кара ждет тебя за подобную дерзость. Мой господин, однако, не желает раздувать это дело и готов пойти с тобой на мировую. С этой целью он и прислал меня. Вопрос должен быть решен до полудня, пока родственники убитых не подали на тебя в суд.
На этот раз Ларций, поднаторевший на общении с Регулом и его доверенными лицами, обошелся без пощечин. Он бесстрастно выслушал гостя, потом спросил.
— Ты с ума сошел?
— Нет, префект. Я в полном здравии, чего и тебе желаю.
Порфирий позволил себе криво ухмыльнуться, потом дружески посоветовал Лонгу.
— Не стоит, Ларций затевать тяжбу с Регулом. Зачем тебе это? Если Марк Аквилий предлагает договориться, лучше договориться.
Решение Ларций принял мгновенно
— Я согласен. Когда пойдем?
— Сейчас же, если римского префекта не затруднит такой ранний час.
— Римского префекта ничто не затруднит.
По пути Ларций поинтересовался у вольноотпущенника, где тот потерял руку.
— Префект, мне бы не хотелось вспоминать о том страшном случае, — ответил вмиг насупившийся Порфирий. — Я полагал, что с меня довольно и лошадиного лица, и долговязости, чтобы стать насмешкой для римлян, но фатум рассудил иначе.
Отправились втроем, Ларций прихватил с собой Эвтерма.
Вилла Марка Аквилия Регула располагалась за Тибром, в живописном месте, где устраивали свои парки и сады Помпей и мать Нерона Агриппина. Вход в усадьбу располагался сразу за храмом Флоры. К дому вели роскошные пропилеи с колоннами из зеленого каристийского мрамора, проход был замощен белейшими, тоже мраморными плитами. В глубине рисовался дом. Строение было невелико, в два этажа, оконца маленькие — другими словами, вид имело неказистый, особенно в сравнении с роскошными входными портиками и регулярным парком, который славился в Риме своими диковинками и чрезмерным обилием статуй.
Пока шли к дому, Ларций не произнес ни слова. Готовился к тому, чтобы холодно, с достоинством, но без дерзости, поговорить с человеком, донимавшим его все эти годы. Выдержки хватило на первые несколько шагов, потом ясно ощутил, что угодил в ловушку. Регул сумел застать его врасплох. Ларций рад был сохранить невозмутимость, но куда там! Шел и озирался, вел себя как мальчишка, оказавшийся в удивительной, сказочной стране. Правда, римская сказка была груба, назойлива, надменна, нарочито шибала в глаза драгоценным мрамором, резными фризами, белыми плитами под ногами, но более все обилием статуй, выставленных в обеих портиках.
И слева, и справа.
Порфирий обратился к нему. Ларций не ответил, ему было не до разговоров. Статуй действительно было многовато, однако более всего ошеломляло, что эти истуканы, все до единого, изображали одного человека — Марка Аквилия Регула. Очутившись под присмотром первой пары изваяний, префект ощутил, что‑то вроде недоумения. Когда же первая пара спрятала каменные незрячие глаза за округлостью колонны, и на него уставилась следующая, затем третья, четвертая, пятая, его пробрал трепет. Выставленные на пьедесталах, регулы с надменностью, а то (вдруг померещилось) с насмешкой изучали гостя.
Хозяин поджидал гостя на ступенях дома. За его спиной топтался жирный, с отметиной на носу, Павлин. В глубине вестибюля Ларций приметил двух рабов — один был крив, другой хром. Регул, заметив искреннее замешательство, сразившее строптивого префекта, не скрывал удовлетворения.
— В добром ли здравии мой гость? — приветствовал он Лонга.
— Спасибо, — откликнулся Ларций и пожелал хозяину долгих лет жизни.
— Я смотрю, ты удивлен, — Регул кивнул в сторону статуй. — Перед входом их ровно два десятка, это только как бы официальное преддверие задуманной мной экспозиции. Остальные в парке. Если желаешь, могу показать? * (сноска: Этот парк и статуи вполне исторический факт.
У Ларция на мгновение мелькнуло — согласиться, значит, пойти на поводу у заклятого врага. Но если Регул враг, а в том не было сомнений, выходит, что между ними война, а на войне, как утверждает Фронтин, особенно ценятся военные хитрости. Кроме того, Ларцию и в самом деле вдруг нестерпимо захотелось ознакомиться с экспозицией в целом. Хозяин виллы испытывает удовольствие, разгуливая по парку под присмотром толпы двойников? Неужели ему нестрашно остаться с ними один на один? Не сошел ли сенатор с ума?
— Нет, уважаемый Ларций, я не сошел с ума, — заявил хозяин. — Дело в том, что после долгих и трудных боев в сенате, я, наконец, осознал, что моя жизнь имеет немалое общественное значение. В этом же меня убеждали мои друзья. Я сдался. Поверь, моя цель не в том, чтобы возвеличить собственную особу, как болтают всякие ничтожества. Я попытался изобразить благородного римлянина во всей полноте его обязанностей — на государственном посту, в сенате, в коллегии децемвиров, на отдыхе, читающим книгу или свиток, дающим ценные указания вольноотпущенникам, заботящимся о птичках, зверушках, лошадках, осликах. В этих статуях отражена вся моя жизнь, как частная, так и государственная.
— Я с удовольствием ознакомлюсь с твоим парком, Марк. Ты и в самом деле заинтересовал меня. По крайней мере, твои объяснения звучат здраво.
Регул был явно доволен ответом гостя. Он даже позволил себе побегать перед ним, после чего взял Лонга под локоток и торопливо поволок в боковую аллею.
— Прослушай, Ларций, у меня до сих пор не укладывается в голове, по какой причине мы, два разумных человека, два гражданина, озабоченных судьбой отечества, так жестоко и бескомпромиссно враждуем. Нам давно пора встретиться, обсудить претензии. Я уверен, мы нашли бы взаимоприемлемое решение, но об этом после, а пока взгляни на этого босоного мальчишку, каким я был полвека назад.
Он провел гостя мимо младенца, дрыгающего мраморными ножками на руках у кормилицы, затем ковыляющего, научавшегося ходить — ему помогала воспитательница, чье лицо, как, впрочем, и лицо кормилицы, было скрыто под накидкой. Эта деталь привела Ларция в чувство — Регул вовсе не сумасшедший! В его скульптурных группах без затей воплощался гениальный замысел — лица тех, чья жизнь не имела государственного значения, были скрыты, не прописаны. Резец скульптора их даже не коснулся, в то время как облик главного героя каменной эпопеи был вырезан до тончайших деталей, до каждой складочки на юношеской тоге. Наконец Регул подвел гостя к скульптуре, на которой мраморный мальчишка лет десяти, уложив одну ногу на другу, увлеченно выковыривал занозу из ступни. Фигура отличалась естественной простотой и живостью.
Ларций одобрительно покивал.
— Превосходная работа, Марк. У тебя безупречный вкус.
— Естественно, — засмеялся Регул, — ведь это касается меня лично.
Они двинулись дальше.
Каждая аллея была посвящена тому или иному периоду в многотрудной, бурной и хлопотливой жизни сенатора. Вот взрослеющий Регул декламирует перед коллегией децемвиров. Вот он, заложив руку за полу тоги, прогуливается по портику. Скульптурные группы были редки и выполнены по уже известному принципу. Всюду Регул и только Регул. Это был парад регулов, инкубатор регулов. Здесь они рождались и расползались по вечному городу. Очутившись в их толпе, насмотревшись на мраморных, бронзовых, золотых, серебряных, покрытых слоновой костью истуканов, Ларций вскоре изменил свое мнение насчет художественного вкуса хозяина. Оказалось, что Регул крайне односторонне понимал красоту. У Ларция вызвала отвращение золотая статуя, на которой сенатор был изображен в образе Геркулеса. Все здесь было чересчур — плечи более широки, чем положено, грудь преувеличено выпуклая. Выставленная вперед нога зачем‑то была обута в крупную, впору слону сандалию. Хороша была палица, фактура дерева была передана изумительно.
Далее среди стоявших далее на равном расстоянии друг от друга статуй, его взгляд тоже не отметил ни одной более — менее приличной работы. Большинство героических портретов отличались некоторыми, как и в случае с Геркулесом, преувеличениями. Раздражало однообразие поз — все исключительно государственные, парадные. Чаще всего Регул держал в руке свиток либо, вскинув правую руку, обращался к римскому народу. В чем не откажешь мастерам, создавшим этот зоопарк, в котором содержался один — единственный хищник, так это в умении полировать и отделывать поверхности.
Скоро Лонг вступил на дорожку, по бокам которой были выставлены скульптурные портреты, изображавшие десятилетнего мальчика. Игривости в них было больше.
— Это мой сын, — признался хозяин и потупил глаза. — Хороший мальчик.
Последняя ведущая к дому дорожка была посвящена inners otium.11 Картинки досуга Регула тоже были чрезвычайно государствены. Вот Регул указует перстом в землю — по — видимому, отдает приказ начинать сев. Следующий Регул, приставив ладонь ребром к бровям, то ли обозревает родные просторы, то ли следит за приближением неприятеля, сгорающим от нетерпения разрушить Рим. Удивительно, но среди всех величавых Регулов в тогах, только один был в воинском облачении. Ларций поймал себя на мысли, что машинально считает скульптуры, однако скоро сбился со счета.
— … всего их ровно пятьдесят семь, по числу прожитых лет, — скромно признался Марк Аквилий.
Они подошли к дому с тыльной стороны. В этот момент Регул перешел к делу.
— Я не понимаю, зачем надо было силой захватывать мою племянницу. Если она тебе приглянулась, мы могли бы уладить этот вопрос полюбовно.
Ларций, еще переваривающий увиденное, внезапно как бы проснулся. Он испытал острый приступ негодования, однако прежний опыт общения с Регулом позволил сохранить невозмутимость.
— Ты, Марк, по — видимому, неверно извещен о том, что случилось в Субуре. Я со своими людьми спас Волусию от насильников и убийц.
— Ну — ну, не преувеличивай. Чтобы не переливать из пустого в порожнее, хочу сразу предупредить — я все знаю, и не надо обманывать, будто ты вступил в драку из благородных побуждений. Ты, вероятно, следил за моей родственницей? Ждал, когда она выйдет из дома? По крайней мере, в суде я буду отстаивать именно такую версию. У меня найдется достаточное количество свидетелей, которые подтвердят, что твои рабы часами следили за домом Кальпурнии. Твоя ошибка в том, что после инцидента ты доставил ее в свой дом. Ты случайно не коснулся ее? Конечно, я тебя понимаю, она — очень хорошенькая, но поступить так с невинной девушкой? Римской гражданкой!..
Регул вскинул руки, затем принялся торопливо расхаживать перед гостем.
— Вопреки обычаю, наперекор приличиям и общественному спокойствию!..
Остановился он внезапно, перед самым Ларцием — этот прием Регул часто использовал в суде. Набегается по залу — то к одному зрителю обратится, то другого призовет в свидетели, то начнет втолковывать третьему. Потом бросится к обвиняемому, приблизится вплотную, ткнет в него указательным пальцем и потребует признания. Он и в Ларция ткнул.
— Теперь тебе не выкрутиться. В любом случае суд признает ее твоей наложницей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я же со своей стороны докажу, что у вас был сговор. Как полагаешь, у вас был сговор или это мне приснилось?
— Волусия будет свидетельствовать, что ты намеревался убить ее и завладеть имуществом жены.
— Ладно, сговор оставим на крайний случай. Значит, похищение с целью принуждения. Подобным образом ты пытался заставить меня отказаться от обвинения твоих родителей. А что, — Марк Аквилий не удержался и потер руки. — Выгодное получается дельце. Имей в виду, Кальпурния никогда не будет свидетельствовать против меня. Почему, тебя не касается, а словам обезумевшей и не разобравшейся в случившемся девицы я противопоставлю слова множества взрослых и трезвых граждан.
Прибавь к этому суд в котором я — царь и бог. Мои слова потрясают. Когда я начинаю говорить, колонны начинают раскачиваться. Толпа поклонников — или, как выражается плебс, «хор», — под руководством «начальника хора», бурными аплодисментами будет встречать каждое мое слово, а любое твое заявление вызовет гнев толпы. Возгласами, свистом и угрозами они заставят замолчать твоих защитников. Вообрази картину — я встаю и обращаюсь к судьям, указываю на толпу. Вот он, глас народа, вот граждане, оскорбленные в лучших чувствах. Они хотят знать, до каких пределов дошла безнаказанность, и долго ли она будет торжествовать несправедливость? Римский префект оказался жалким бандитом и негодяем! Они потребуют твоей смерти… если мы не договоримся.
Учти, Ларций, я знаток в соблюдении меры — в данном случае я не буду касаться обвинений против твоих родителей. Это дело государственное, оно будет ждать решения принцепса.
— Каковы же твои условия?
— После того, что случилось, ты просто обязан жениться на обесчещенной дуре. При этом я требую, чтобы Волусия подписала отказ от всякого наследства, которое может оставить выжившая из ума Кальпурния. У моей бывшей жены есть собственный сын, который нуждается в деньгах. Поверь, Ларций, мне лично ничего не нужно. Именно поэтому я провел церемонию освобождения моего Марка из‑под своей отцовской власти, чтобы Кальпурния с чистой совестью отписала ему свое состояние.12 Нам не нужны лишние рты. А вот, кстати, и Марк младший.
В этот момент из дома выбежал десятилетний мальчик, бросился в их сторону. За ним поспешили два раба, оба были горбаты. Заметив господина, в страхе остановились шагах в десяти. Марк сразу узнал мальчишку — после скульптур, отражавших недолгую жизнь ребенка, это было сделать нетрудно. Мальчик был весь в отца — такой же узкогрудый, дерганный, однако глаза смотрели живо и ласково.
— Вот Марк, — Регул взял сына за плечо, повернул лицом к гостю. — Познакомься с Ларцием Корнелием Лонгом. Это героический человек! Три войны, награды от самого принцепса, почетное копье, венок, шествие в триумфальной колонне.
— Я слышал о ваших подвигах, префект! — необыкновенно тонким и радостным голосом воскликнул мальчик. — Когда подрасту, я тоже вступлю в армию. Вы не смотрите, что у меня слабая грудь. Я уже занимаюсь гимнастикой. Вот, смотрите, могу стоять на руках
Мальчик тут же неподалеку от статуи, изображавшей его отца в позе углубленного размышления — правая нога в гигантской сандалии чуть выдвинута вперед, левая рука заложена за край тоги, лицо мрачное, — неловко попытался встать на руки. Не удержался, дрыгнул ногами и упал на бок.
Засмеялся.
Ларций тоже, однако улыбка получилась какая‑то скомканная, жалкая.
Ему было очень не по себе.
Поделиться книгой: