Помоги проекту - поделись книгой:
— Хорошо, — с прежним пристально — угрожающим видом предупредил Ларций. — Я запомню, что сегодня, в пятый день майских календ ты заявил, что тела возникают из основ. Я обязательно проверю, верно ли ты излагаешь учение стоиков, раб. И берегись, если ошибся. Тебя выдерут, как нашкодившего кота.
— Я сказал правильно, господин, — перепугался мальчишка. — Так меня учил отец.
— Вот я и говорю, посмотрим…
Эвтерм оказался прав. Ритор в школе, где молодой Лонг обучался красноречию, очень удивился словам молодого римского невежи, который сумел‑таки выучить урок и разобраться в учении Зенона. Этот ответ спас Ларция от розог, на которые был щедр грек — учитель. После той стычки юный хозяин уже специально, пытаясь как бы подловить мальчишку, приказывал объяснить, что такое признание, калокагатия, апатейя, что есть ведущее и почему оно влечет к добродетели. Почему ваши вонючие греческие мудрецы полагают, что пороки — это род душевной болезни. Когда Эвтерм, робея, признавался, что не знает, хозяин приказывал ему поинтересоваться и объяснить «эту греческую дребедень», придуманную, чтобы «пудрить мозги достойным римским гражданам». «Нам, римским гражданам, — заявлял Ларций, — хватило отеческих добродетелей —
Раб позволил себе съехидничать — труднее удержать его в руках. Для этого надо обладать знаниями. Ларций с тоской подумал — может, дать ему розог? Позже вынужден был согласиться, слуга прав. С тех пор подробное обсуждение школьных заданий вошло у них в привычку, и Ларций, уже всерьез заинтересовавшись, требовал ответа, зачем он, сын римского всадника, появился на свет и как добиться счастья? Скоро подобный экзамен превратился в своего рода игру, которой в ту пору многие увлекались в Риме.
Римское общество времен Нерона, Веспасиана и Домициана очень интересовалось вопросом, как прожить счастливо, как научиться стойко переносить удары судьбы, которые в ту пору беспрестанно сыпались на головы людей. Хотелось узнать, ощупать, зримо прочувствовать такие невесомые материи, как истина, добродетель, порок, а этого можно добиться только обучаясь. Только читая, слушая, споря, соглашаясь и не соглашаясь, можно приоткрыть завесу тайны и потрогать истину, разглядеть сосуд, в котором хранится добродетель. Тираны зверствовали, подданные искали спасения. Если смерть неизбежна, если никто не может сказать, когда и по какой причине ее насылает деспот, значит, следует, по крайней мере, умереть достойно. То есть без страха. Наводнившие Рим философы заявляли — этому можно и нужно учиться. Учите — потребовали римляне и с той же последовательностью и неутомимостью, с какой они овладели миром, потомки Ромула стали приобщаться науки жизни. Во времена Нерона Рим потрясла судьба Луция Сенеки, Тразеи Пета, Пакония Агриппина и Гельвидия Приска и еще многих других, которые в угоду какой‑то чужедальней мудрости героически проявили себя в тот самый момент, когда Нерон потребовал от одних смерти, от других изгнания. Все они своими судьбами доказали, что умение жить — это не пустая наука.
Рассказывая о превратностях судьбы, философы часто ссылались на пример хозяина Эпиктета Эпафродита, вольноотпущенника и секретаря Нерона, одного из первых римских богачей. Могущественный в эпоху Нерона человек, он присутствовал при последних минутах господина, когда императора — актера или, может, актера — императора, должны были захватить посланные за ним вдогонку мятежники. Эпафродит помог Нерону вонзить меч в горло. Этот баловень судьбы в угоду моде, а может, ради забавы — хотелось похвастать перед дружками, каких чудаков он держит у себя в рабах, — разрешил Эпиктету посещать лекции известного римского философа Музония Руфа. Он вволю издевался над Эпиктетом и в назидание, чтобы набравшийся философской премудрости раб не очень зазнавался, однажды приказал скрутить ему ногу особым орудием. Эпиктет оставался спокойным и только предостерег хозяина: «Ты сломаешь ее». Когда же это действительно случилось, Эпиктет также спокойно добавил: «Ну вот, ты и сломал». Во времена Домициана был у Эпафродита сапожник, которого он продал за непригодностью. По воле случая, этот раб, купленный одним из приближенных цезаря, стал сапожником Домициана. Видели бы вы, как стал ценить его Эпафродит. «Как поживаете, милый Фелицион? Целую тебя!» Когда кто‑нибудь спрашивал Эпафродита: «Чем занимается сам?» — он благоговейно отвечал: «Советуется с Фелиционом!». Чем же кончил Эпафродит? Каков итог пресмыкательств? Домициан казнил его, объявив гражданам, что даже с добрыми намерениями преступно поднимать руку на господина.
Во времена правления Нерона и Домициана таких примеров было множество, так что в обществе очень скоро возобладало убеждение, что умение стойко переносить невзгоды — это самое необходимое знание, которому только и стоит учиться. Так философия вошла в моду. Всякий раз, после смерти очередного тирана, Рим оказывался наводнен всякого рода босоногими, бородатыми учителями. Они расхаживали в драных плащах, с посохами в руках называли себя кто киниками, последователями Диогена, разговаривавшего с Александром Македонским, не вылезая из бочки; кто сторонником Эпикура, нахвалившего наслаждение в качестве единственной и достижимой цели жизни. Другие — их было большинство — излагали учение, рожденное в Афинах, в расписной Стое, Зеноном, у которого была кривая шея. Его учение было подхвачено кулачным бойцом Клеанфом, явившимся в Афины с четырьмя драхмами в кармане и случайно на улице наткнувшегося на Зенона, и, конечно, обладавшим огромным самомнением и величайшими способностями Хрисиппом. Наука этих троих пришлась римлянам особенно по сердцу.
Ларций и Эвтерм по примеру многих часто рассуждали о том, что куда полезнее и приятнее совпадать в своих устремлениях с окружающей природой (а для этого, конечно, необходимо знать, что есть благо и что зло и что требует от тебя природа), чем жить по прихоти капризов, своих и божественных? Разобрав до тонкости предмет, оба единодушно согласились, что провозглашенное Зеноном стремление к самосохранению как изначально движущее поведением человека и при определенных условиях возвышающее его до заботы о благе государства, а то и до понимания обязанностей отдельного существа по отношению к миру в целом, — куда более действенная, воистину неодолимо влекущая сила, чем воспеваемое Эпикуром удовольствие. Разве жизнь состоит исключительно в поиске наслаждений, спрашивали они и согласно отвечали: нет, это пустое, это обман. Подобного мнения поддерживал и отец Ларция Тит. Скоро последователей Зенона развелось в столице видимо — невидимо, пока Домициан не изгнал это поганое племя из Италии.
Главный вопрос, обращенный к каждому из живущих на земле, был прост, понятен — в чем ты властен, а в чем нет? Ясно, что никому не дано избежать несчастий, болезней, прочих ударов судьбы, и бунтовать против божественного промысла либо против подобного устроения мира — глупо и бесполезно. Но если мы не в состоянии избежать невзгод, то в своем отношении к подобным ударам мы вполне свободны. Каждый волен сетовать на судьбу, взывать к небесам, искать виноватых, удариться в мольбы и покаяние, в отместку терзать других. Но он также награжден правом стойко встретить опасность, проявить благоразумие, ни при каких обстоятельствах не расставаться со справедливостью. Вот еще вопрос — что есть смерть? Как к ней относиться? Как к неотвратимой мучительной неизбежности, как к незаслуженному наказанию или как к несчастному случаю, который может произойти с каждым из нас?
Разве в этом выборе нам отказано? Разве мы не в силах сохранить мужество и с достоинством перенести невзгоду? Просто надо знать, что есть добродетель, а что порок, и как приобщиться к первому и избегать второго.
Разве не так?
Теперь поговорим об окружающей нас вселенной. Взгляните вокруг непредвзято и ответственно. Разве все, что есть в этом мире, не устроено разумно? Разве все, что движется, не движется по самым совершенным траекториям? Разве законы, по которым устроена природа, не пригодны для счастья? Будь по — иному, мир давным — давно развалился, погряз бы в катастрофах. Но нет! Что мы видим ежедневно? Вечную, потрясающую своим постоянством смену дня и ночи. Без пропусков и прогулов, радуя нас, встает солнце. Идут дожди, то вызывая умиление в душе, то недоброе словцо в адрес небесной силы. Почва и женское лоно наполняются влагой и с радостью взращивают посеянное нами семя. Каждую ночь на небо выбегают звезды — предметы вполне полезные и удобные в обращении. Изучив ход светил, можно водить корабли, выносить суждение, что ждет человека. На звезды — будь то в полночный час, когда вы в обнимку с девушкой изучаете рисунок созвездий, или зимней морозной ночью на рынке — можно любоваться, загадывать желания, познавать мир и самого себя. А удовольствие поймать рыбку в реке, собирать грибы, искупаться в жаркий день, выпить пива, научиться владеть мечом или сарматским копьем — контосом, понять Пифагора, утверждавшего, что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, прочитать книгу, окунуться в море? А радость погладить кошку, погулять с собакой?
Давайте обратим взгляд на самих себя. Разве человек не совершенство? Разве его разум не часть мирового логоса? А как порой мы пользуемся божественным даром? Хлещем по щекам слабых и униженных, бьем ногами собак, спускаем шкуры с кошек, режем животных на аренах. Разве только животных! Убиваем без разбора людей, и кто больше убьет, тот требует и удостаивается лаврового венка и триумфа.
Это все от незнания. От заблуждений, к которым склонен безграмотный в вопросах жизни человек.
Как раз последнюю истину о бессмысленности человекоубийств Ларций отказывался принять. Мир устроен на крови. Эвтерм и соглашался, и не соглашался, однако спорить не отваживался.
Скоро интерес Ларция к подобным беседам угас. Его ждала армия. Куда охотнее он теперь занимался воинскими упражнениями, в которых домашним партнером в схватках нередко выступал Эвтерм. Вот тут хозяин вовсю отыгрывался на гречишке. Не щадил, старался уколоть побольнее, а то лупил наотмашь деревянным, напоминавшим дубину мечом. Правда, только до той поры, пока Эвтерм с помощью Ларция не освоил несколько приемов, позволявших мгновенно обездвиживать размахивающих мечами.
На этой отменной закваске — философии и умении наносить удары — взрастало в ту пору поколение римлян — покорителей мира.
Совершенствовать воинскую науку хозяину и рабу пришлось в военных лагерях. Так что когда Ларций вышел на улицу, он мог быть спокойным за свой тыл.
* * *
Так до конца не справившись с уже забытым энтузиазмом, взволновавшим Ларция после разговора с Плинием Младшим, отставной префект решительно свернул в сторону амфитеатра Флавиев (Колизея). Мальчишка — факелоносец, тут же смекнувший, что придется топать краем страшной Субуры — района города, где по ночам царствовали разбойники, — нерешительно остановился, испуганно глянул на гостя, попытался было приотстать. Забеспокоились и приставленные к гостю рабы, тогда Ларций взял факелоносца за ухо и вывел вперед. Далее пошли ровно, в ногу.
На улицах было пусто, тихо. До полуночи оставался час, на улицах еще не было слышно криков и призывов о помощи. В полную силу работали все похабные заведения — от трактиров, где подавали дрянное вино и жаркое из кошек, до лупанариев, двери которых освещались красным фонарем. По пути встретили рабов — лектикариев, протащивших носилки с каким‑то важным господином. Носилки окружала многочисленная охрана. Уже на выходе из Субуры, когда в свете луны впереди обнажился гигантский бастион Колизея, они услышали тонкий девичий вопль, затем несколько грубых окликов и, наконец, увесистый шлепок. Факелоносец замер, умоляюще глянул на Ларция. Префект прибавил шаг и, обгоняя свет, бросился на крики. Эвтерм и два приданных им раба поспешили следом. Последним, обливаясь слезами и коротко всхлипывая, побежал мальчишка.
Неподалеку от пересечения улицы Патрициев с Тибуртинской дорогой, рядом с дешевым трактиром «Три пескаря» двое неизвестных дядечек выволакивали из богато украшенных носилок женщину, которая умоляла оставить ее «в покое».
Ларций приблизился, поинтересовался.
— Что здесь происходит?
Женщина зарыдала, страстно протянула в его сторону руки. Один из налетчиков, высокий, крепкий детина, хрипло посоветовал.
— Иди своей дорогой.
— Да ты грубиян, приятель! — удивился Ларций, потом приказал. — Оставьте госпожу в покое!
Одетый в короткий хитон без рукавов, детина отпустил женщину, выпрямился, повернулся к Ларцию. Он был бородат и страшен. Другой, пониже ростом и пошире в плечах, укрытый воинским плащом — сагумом, тем временем деловито перехватил жертву за пояс. Женщина взбрыкнула, ударила негодяя ногами, вырвалась и попыталась спрятаться в глубине паланкина.
Детина тем же хриплым голосом пригрозил.
— Ступай, пока цел
Ларций как‑то разом успокоился и еще раз приказал.
— Повторять не привык — оставьте ее в покое.
— Сейчас привыкнешь, — ответил детина и, выхватив широкий латинский кинжал, двинулся на Ларция. В следующее мгновение из‑за ближайшего угла вывалилась ватага разбойных людей — их было трое. Все бросились на префекта.
Первого из них встретил Эвтерм. Чуть отступив, он пропустил врага и подставил ему ногу. Тот, кувыркаясь, полетел наземь. Второй сам наткнулся на выставленный меч. Ларций между тем, отбил нападение размахивающего кинжалом детины, сделал ложный выпад, затем, сдвинувшись в сторону, вонзил меч ему в брюхо. Следом ударил левой рукой по голове одного из трех нападавших. Удар получился крепким, злодей сразу осел и схватился за голову. Потекла кровь. Эвтерм успел лишить чувств того, кто упал на неровную мощенную камнем мостовую. Нападавший, пытавшийся выудить жертву в глубине носилок, отскочил в сторону. Здесь на мгновение замер, глянул на Ларция и отбежал в тень.
Мальчишка — раб, вцепившийся в факел, уставился на двух умиравших на мостовой людей, неожиданно тонко и протяжно завыл. Затем глаза у него расширились, он отскочил к стене и завопил во весь голос. Его поддержала рыдающая девица.
Поле боя осталось за Ларцием. Он заглянул в паланкин — там, в темноте что‑то белело.
— Они убежали, — сообщил он.
Женщина тут же на четвереньках выбралась из паланкина, спряталась за Ларция. Он вытащил ее из‑за спины. Перед ним оказалась молоденькая, залитая слезами девица.
— Где твой дом? — спросил он. — Мы проводим тебя.
Девица заплакала еще горше.
— Мне нельзя домой. Они будут ждать меня возле дома.
— Почему ты решила?
— Я слышала их разговор, они совещались между собой, та ли я добыча, за которой их послали. Они еще спросили мое имя.
— Ты назвала себя.
— Да.
— Назови еще раз.
— Волусия Фирма.
Ларций повторил про себя.
— Волусия?.. Я не слышал о тебе.
— Я недавно приехала из Ареция. Мои родители умерли, и тетя Кальпурния приютила меня.
— Зачем же в такой поздний час ты очутилась на улице?
— Тетя послала. Приказала мне спрятаться в другом ее доме, на Авентинском холме.
— От кого прятаться?
— От ее бывшего мужа. Он был очень недоволен, когда узнал, что я приехала из Ареция.
— М — да… Запутанная история. Как же мы поступим? Если не возражаешь, переночуешь у нас. Это недалеко, на Целийском холме.
Девушка не ответила. Между тем факелоносец, Эвтерм и рабы придвинулись ближе. Затем из близлежащих подворотен начали выдвигаться смутные тени. Ларций насторожился, взялся за оружие.
— О, — воскликнула девица, — не беспокойтесь, это мои сопровождающие.
— Храбрецы, ничего не скажешь.
— Да уж, — неожиданно улыбнулась девушка.
При свете придвинутого факела Ларций обнаружил, что она хорошенькая.
— Как будем решать? — спросил он.
— Мне никогда не приходилось ночевать в доме чужого мужчины, — призналась девушка.
— Кроме чужого мужчины в доме находится его мать Постумия и отец. Они добрые люди.
Девушка опустила голову.
— Я согласна.
Постумия, услышав историю, случившуюся с несчастной Волусией, сразу заохала, потащила девушка в домашнюю баню. Ларций между тем испытывал страшный голод — с ним после кровавого дела всегда такое случалось. Ел и радовался — наконец‑то посчастливилось наказать негодяев. Хотя бы на этих отыгрался. Далее мысли утекли вдаль, к Данувию на границу, куда лежала его дорога. Так размечтался, что не сразу обратил внимание на вошедшую в триклиний гостью. Когда же опомнился, повернулся в ту сторону — оцепенел. Слова не мог вымолвить. Что здесь скажешь! Объявить, что Волусия хороша собой, все равно что похвалить соловья за пение.
Смутилась и девушка, прикрыла лицо краем великоватой для нее чужой столы. Наступила тишина, которую нарушила Постумия, запоздало вошедшая в столовую.
— Наша гостья настояла. Сказала, что хочет поблагодарить тебя. Я сказала, что завтра, он уже лег и спит, а ты, оказывается вот где. Пируешь перед сном.
— Я бы тоже что‑нибудь отведала, — наконец подала голос Волусия.
— Отведай, — согласилась Постумия. — Сразу успокоишься. Я знаю, когда такое случается, у меня тоже разыгрывается аппетит. Пойду распоряжусь, чтобы принесли что‑нибудь вкусненькое.
Она вышла. Ларций поднялся с ложа, молча, словно все еще отыскивая во рту проглоченный язык, пригласил девушку занять расположенное напротив место. Волусия поблагодарила взглядом, и сердце у префекта забилось так сильно, что он не удержался и помог гостье устроиться на ложе. Если это награда за те невзгоды, которые фатум в последние годы обрушил на него, пусть восторжествуют боги. Их милость безгранична. Устраиваясь на ложе, девица покачнулась, и Ларций, помогая, чувствительно коснулся ее. Ее рука была мягка, волнующа. Мужчину сразу бросило в жар, девушка вздрогнула, спустя мгновение поблагодарила взглядом. Когда Ларций прилег на своем месте, совладал с голосом и спросил — чем же так опасен ее дядя, и почему ее тетя Кальпурния, несмотря на поздний час и дрянную славу, сопутствовавшую ночному Риму, отважилась отправить ее на другой конец города.
— Дядя утверждает, что все имущество тети должно принадлежать только их сыну. Он потребовал от меня немедленно и публично отказаться от тетиного наследства. Тетя возразила. Она заявила — ах так! В таком случае и Марк ничего не получит. Это была ужасная сцена.
— Что же это за дядя такой, который считает возможным распоряжаться имуществом разведенной с ним жены.
— Его зовут Марк Аквилий Регул, а тетю Кальпурния Регула. Вам, должно быть, приходилось с ним встречаться.
Ларций поперхнулся. Откашлявшись, долго сидел молча. Наконец ответил.
— Да уж… — он мрачно посмотрел на гостью. — Приходилось.
Глава 6
В ту же ночь Сацердата, отмеченный приметным шрамом на лбу, владелец лавки по изготовлению надгробных памятников, тайно явился к сенатору Регулу, в его поместье за Тибром, которое тот купил у скончавшегося год назад Веллея Блеза. Сацердату сразу провели к хозяину.
Регул, невысокий, на удивление узкогрудый, худой и неумеренно подвижный старик, встретил полночного посетителя неласково. Правое веко у сенатора чуть подрагивало. Он, потирая руки, некоторое время торопливо расхаживал по комнате, потом спросил
— В чем дело, дружок? Почему мне до сих пор не доложили, что этой девки больше нет на свете? Я удивляюсь, у тебя при виде красотки дрогнула рука или ты хитришь со мной?
— И рад бы схитрить, да только у меня погибли двое верных товарищей, и сейчас мне не до хитростей. Я пришел сообщить, что через пару часов девку никто днем с огнем не найдет. Ее отвезут в лупанарий где‑нибудь в Сирии, и никто никогда не услышит о ней.
Регул разом успокоился, пригладил остатки волос на маленькой, длинноносой головке — щеки у него были впалые донельзя, — прищурившись глянул на гостя.
— Ты часом не рехнулся, Сацердата? Я ничего не понимаю. Причем здесь лупанарий, какая‑то Сирия? Что ты, паршивый раб, мелешь? Племянницу римского сенатора в лупанарий? На крест захотел? Тебе что было предписано? Зарезать чисто, без боли. Можно придушить, — сенатор на мгновение остановился, в упор глянул на гостя и погрозил пальцем. — Не раздражай меня, Сацердата. Оставь жалость к павшим соратникам при себе и объясни толком, что случилось?
Сацердата, невысокий, квадратный, необыкновенно волосатый — волосы на груди лезли из горлового выреза грязной, сшитой из добротной плотной ткани, туники, — буркнул.
— Я не люблю, когда со мной разговаривают грубо, Регул. Ты не мой хозяин, и не тебе учить меня, как исполнять заказ.
— Именно заказ! — воскликнул сенатор и вновь забегал по комнате. — Именно! Меня не интересуют твои импровизации насчет Сирии, грязного борделя и прочая ерунда. Мне нужен результат — смерть Волусии. Чтобы я больше не слышал о ней. Никогда. Это все. Ты верно сошел с ума — племянницу римского сенатора отправить в потаскухи, да еще не по своей воле, а по принуждению! Пусть тебя поразят боги, неужели ты хочешь, чтобы слух о таком чудовищном преступлении коснулся чьих‑либо высокопоставленных ушей? И вообще чьих‑либо ушей? Это недопустимо. Это просто из ряда вон!! Мне также не нужна кровавая резня! Тебе было приказано — тихо, без крови. Неужели ты настолько жаждешь славы, что намерен потрясти Рим подобным убийством? Чтобы все эти ничтожества начали болтать — мол, невинное создание пострадало от рук переполнивших Рим подонков! А чья она родственница? Ах, Марка Аквилия Регула. Тогда понятно. Ты хочешь, чтобы мое имя каким‑либо образом связывали с потрясающим воображение убийством?!
Марк Аквилий также внезапно, как и начал бегать, успокоился, приблизился к Сацердате, все также стоявшему посредине небольшой, скудно убранной комнаты, заглянул беглому рабу в глаза.
— Теперь по поводу хозяина. Сацердата, ты посмел угрожать мне. Это плохо, этого я от тебя не ожидал. Мне обидно. Неужели ты нашел на меня управу? Интересно, какую?
Раб откровенно смутился, насупился, переступил с ноги на ногу.
— Ты приказал убить Красса Фругия, претора.
— Кто это может подтвердить? Ты, что ли? Вот так явишься в коллегию центумвиров и заявишь — я, беглый раб и дезертир Сацердата, обвиняю сенатора римского народа в том, что он приказал мне лишить жизни претора Красса, когда тот решительно воспротивился избранию его в сенат?
Регул рассмеялся.
— Отважишься, Сацердата?
Сацердата исподлобья глянул на хозяина и невразумительно буркнул.
— Когда я принес тебе голову Красса, ты вцепился в нее зубами. Начал кусать и оторвал ухо.* (сноска: Этот слух подтверждает Тацит (
— Этому постыдному поступку есть свидетели? Кто‑нибудь, кроме тебя, сможет это подтвердить?
Тот не ответил. Регул мгновенно придавил смех, его лицо налилось кровью, сморщилось от презрения и злобы.
— А вот твоя жизнь вся, до последней минуточки, в моих руках.
— Как это? — вскинул голову Сацердата.
Поделиться книгой: