Траян. Золотой рассвет

Впервые встретившись с таким отъявленным, изощренным живодером, каким показал себя Регул, Ларций внезапно до озноба ощутил, насколько слаб он в борьбе с подобным противником. Регул подавляюще превосходил его хваткой. Не зря Плиний Младший настаивал: «Регул — это сила! Если он чем‑то захвачен, чего только не сделает!.. Если бы эту силу — иначе как назвать подобную целеустремленность — он обратил на хорошее, сколько добра мог бы сделать! Хорошие люди, правда, слабее дурных и как невежество ведет за собой дерзость, а размышления — медлительность, так и честную душу сдерживает совестливость, а негодяй крепнет от своей дерзости. Пример — Регул. Грудь слабая, произношение неясное, язык заплетающийся, соображение медленное — медленное, памяти никакой. Одним словом, ничего, кроме бешеного нрава, но бесстыдством и этим самым неистовством он добился того, что считается оратором. Один из моих друзей чудесно, говоря о нем, перевернул катоново определение оратора: «оратор — это плохой человек, не умеющий говорить». Клянусь Геркулесом, он прав».

Ларций не мог отделаться от мысли, что Регул овладел жизнью как усадьбой Блеза, а рабов калечил для того, чтобы на их фоне особенно впечатляюще выглядели его статуи. В юности, ступая на стезю общественного обвинителя и стража престола, он пытался выцыганить у судьбы дешевенький легат. Когда же фортуна устала воевать с этим напористым, никогда не испытывающим смущение адвокатом, и решила отделаться от него толикой удачи, он тут же оседлал судьбу. Погнал лихо, с посвистом.

Регул расставил по Риму свои метки, которые выпирали из каждого угла, как статуи в его аидовом парке. Истина открылась Ларцию сразу, бесхитростная, жеванная — пережеванная — один на один против Регула ему не устоять. Он не спешил придавить Лонгов только потому, что у него было множество других подобных дел, к тому же Регул бы уверен — Лонги никуда не денутся, рано или поздно и до них дойдет очередь.

Где же искать помощников?

Ларций уже пытался обратиться к сильным мира сего, они наградили его полезными советами. Один предложил заниматься гимнастикой, другой жевать по утрам и вечерам репу. Так же доброжелательно и невозмутимо вело себя и государство, эта огромная и мощная машина. Считала ли власть себя обязанной подсобить Ларцию?

Куда там!

Государство только и знало, что требовать от Лонга крови, денег, героизма, энтузиазма и лярвы знают чего еще. Что же взамен?

Ни — че — го — шень — ки.

Значит, сдаться?

Он вновь жалко улыбнулся.

Выбора не было. В конце концов, Волусия хотя бы хорошенькая, а то с Регула станется — мог бы подсунуть ему какую‑нибудь уродину, тогда пришлось бы тащить этот хомут до погребального костра. Ларций почему‑то сразу и напрочь уверился, что Волусию ему подсунули. Столкновение в Субуре подстроили. Хотелось выть, но поможет ли вой? Боги, покровитель Геркулес, куда вы смотрите?! Даже в женитьбе он оказался неволен и должен плясать под дудку Регула. У него допытывались насчет Траяна — хорош ли испанец, не станет ли он тираном? В окружении таких, как Регул, кто устоит? Покажите мне такого человека! Он должен быть выкован из железа.

Выходит, вся его жизнь — это бесконечное восхищение очередным нероном, домицианом, траяном, которым он по определению обязан восторгаться и отписывать им свое имущество, а те в свою очередь вольны делать с ним все, что им заблагорассудится. И то ладно, только не оставляйте один на один с Регулом.

Напрасные надежды! У них другие заботы.

Он отвернулся. Регул не торопил, деликатно дожидался ответа. Мальчик тронул его за рукав.

— У вас что‑то болит? — спросил он. — Может, приказать принести воды?

Какой хороший, заботливый мальчишка! Занимается гимнастикой, разучивает стойку на руках. Мечтает пойти служить в армию. Обратил внимание на чужую боль. Везет же старому пню — и сына ему боги подарили! Хорошего, заботливого мальчика.

Он вытер слезы, выступившие из глаз, глянул на. Эвтерма. Тот в присутствии господ, властелинов мира, доблестных римлян, стоял как каменный.

Вспомнилась Волусия. Ларция едва не стошнило. Действительно, красота — страшная сила. Как ловко она строила глазки — ах, я бы тоже что‑нибудь отведала. Выходит, ему придется породниться с Регулом? Таков оракул? В этом случае Плиний, Фронтон и Руф и подобные им неизбежно отвернутся от него.

Он страстно выругался про себя — пускай отворачиваются! Что хорошего он видел от этих заговорщиков? Они щедры на советы. Это их любимое развлечение. Еще любят расспрашивать — как ты находишь Траяна? А как Траян находит меня, мое положение?

— Я подумаю, — наконец вымолвил он. — В любом случае у меня тоже есть условие.

— Какое? — искренне заинтересовался Регул.

— Если я соглашусь, сделка останется между нами. Никто не должен знать о ней. Кальпурния должна что‑то отписать Волусии. Что угодно, пусть что‑нибудь ничтожное, но обязательно. Кроме того, ты оставишь в покое моих родителей.

Регул задумался, потер руки и, не в силах справиться с натурой, забегал. Сначала помчался к сыну, обнял его за плечи, как бы провожая поволок его к дому. Затем, любовно подтолкнув, направил мальчика в сторону стоявшего поодаль домашнего раба.

— Значит так, Ларций. Первое условие принимается, второе отвергается. Я уже сказал, твои родители вляпались в государственное преступление. Пусть нынче Арулен — герой и гордость Рима, и его жена — несчастная страдалица, но на момент ее изгнания она считалась государственной преступницей. Этот факт невозможно опровергнуть. С другой стороны, если ты женишься на Волусии, мы могли бы еще раз обсудить мои справедливые претензии. Итак, я жду ответ.

На том и расстались. Уже за воротами, минуя храм Флоры, Ларций обратился к Эвтерму.

— Ты все слышал? Как быть?

Раб ступал рядом, шествовал как равный. Крепкий, красивый мужчина, умное лицо, крупный нос, никаких видимых физических недостатков. По виду он вполне мог сойти за римлянина — успел прижиться, обтереться в городе. Таких в Риме было подавляющее большинство. Сообразительный раб скоро становился вольноотпущенником, так как только в этом случае он мог проявить свои способности и принести пользу покровителю. При удаче вольноотпущенник прорывался к государственным должностям, а уже его дети вполне могли заседать в сенате.

Эвтерм вздохнул и поделился.

— Регул не уверен в себе.

— С чего ты так решил.

— Слишком много статуй.

— Меня не интересуют статуи. Я спрашиваю, как мне поступить?

— Не надо спешить с ответом.

* * *

Дома Ларция ждало новое испытание. Отправленная утром в дом тетки Волусия после полудня вместе с взбалмошной тетей, решившей немедленно поблагодарить Лонгов за спасение племянницы, явилась в их дом с визитом.

Никто в доме не знал, где утром побывал Ларций. Не знала об этом и Кальпурния, рассыпавшаяся в похвалах префекту и с заметным разочарованием рассматривающая скудное убранство дома Лонгов. Племянница тоже делала вид, что не догадывается о встрече с Регулом, если, конечно, это не была игра.

Девицу обстановка не занимала. Она время от времени украдкой поглядывала на молодого человека. Ларция буквально корежило от этих взглядов. Волусия находилась рядом и была нестерпимо желанна. Страсть кружила в голову. Однако стоило на мгновение вспомнить о разговоре с ее дядей, как Ларция неотвратимо швыряло в бешенство.

Лицемерка и негодница!

Сколько коварства умещалось в таком нежном и таком соблазнительном теле.

Не в силах совладать с собой, он поднялся и, сославшись на хозяйственные заботы, вышел из атриума. Пересек внутренний дворик, называемый перистилем и оказался в саду, начинавшимся сразу за хозяйственными постройками.

Была весна, цвели вишни. Два века назад их привез из азиатского похода Лукулл. С тех пор деревца прижились в Италии, расплодились, и каждую весну осыпали белым цветом предместья Рима. Вот и дед Ларция увлекся чужеземной забавой, он любил эти ягоды, любил сладкое варево из вишен на меду и непременно, чтобы без косточек. Домашние рабы проклинали сезон сбора плодов, когда им долгими днями и ночами приходилось выковыривать косточки. Доставать их следовал аккуратно, чтобы не испортить форму плода.

Здесь, в саду цвели любимые Постумией Лонгиной фиалки и розы. Стены и две колонны в беседке были обвиты плющом и самшитом. Виноградная лоза густо покрывала проемы между колоннами. Здесь Волусия и нашла Ларция. Осторожно, ни слова не говоря, присела рядом.

Так они и сидели, всматриваясь, как набегавший ветерок смахивал с деревьев бело — розовые лепестки. Не спеша, словно танцуя, лепестки опускались наземь. Пахнуло дымком. Наверное, рабы что‑то жгли в перистиле. Волусия закашлялась. Успокоившись, спросила.

— Ларций, чем ты занимался сегодня утром?

Ларций усмехнулся. Вероятно, надеется, что ответит — думал о тебе, драгоценная! Вслух промолвил.

— Был в гостях у твоего дяди?

Девушка испугано прижала руки к груди.

Ларций продолжил.

— Знаешь, что он мне предложил?

— Нет.

— Жениться на тебе, чтобы спасти твою честь. Кроме того, он потребовал, чтобы ты подписала бумагу, в которой отказываешься от тетиного наследства. Ты знала об этом?

У Волусии на глазах навернулись слезы.

— Нет.

Ларций с интересом глянул на нее, сквозь зубы сплюнул наземь.

— Ловко придумали. Мало того, что Регул затянул удавку на шее моих родителей, так он еще подсунул мне бесприданницу и хитрюгу, каких поискать.

Волусия не ответила, молча глотала слезы.

Ларций почувствовал себя неловко.

— Что же ты молчишь?

Девушка наконец справилась со слезами.

— Ты можешь думать все, что угодно, но я сказала правду. Я слышала разговор этих ужасных людей. Они искали меня и хотели убить. Мне более ничего неизвестно. Ты обидел меня, Ларций. Ты, который спас меня от гибели и бесчестья, ты, который, не страшась за свою жизнь, защитил меня от разъяренных бандитов. Ты… — она, не в силах продолжать, замолчала, затем глубоко вздохнула и договорила. — Ты обвиняешь меня в лицемерии. Я прощаю тебя. Можешь думать все, что тебе угодно, но благодарность к тебе я сохраню.

Ларций растерялся. Что за денек! Все правда — и ловушка, и западня, и яма, в которую затаскивал его Регул. Не важно, знала об этом Волусия или нет.

— Мне другое обидно, — сказала Волусия. — Неужели ты поверил, что я позволила бы этим грязным животным прикоснуться к себе? Неужели поверил, что за вознаграждение я согласилась бы играть постыдную роль в этом спектакле?

— Знаешь, Волусия, когда я увидел тебя в столовой, я решил, что ты — нимфа, и это счастье видеть такую девушку рядом.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю. Не верю. Понимаешь, не верю, что и мне может достаться кусочек счастья.

— А ты поверь, Ларций, — предложила девушка. — Не думай, что я навязываю себя. Я недавно в Риме, и тетя уверяет, что я могу отыскать головокружительную партию. От родителей у меня осталось кое — какое имущество. Мне не нужна головокружительная партия. Мне нужен, ты, Ларций, и всегда будешь нужен. Когда я вошла в триклиний, и ты встал мне навстречу, я была так взволнована. Со мной случилось чудо — я поверила, что высшим благом будет для меня входить в этот триклиний, ждать, когда ты поцелуешь меня. Я предложу тебе то, что любишь больше на свете. Что ты любишь больше всего на свете, Ларций?

— Рыбу. Жареную рыбу по — римски, как готовит наша кухарка Гармерида.

— Я буду тщательно следить, чтобы рабыня научилась готовить рыбу по твоему вкусу. Но, Ларций, никогда более я не прощу тебе подлые мысли в отношении меня. Тетя рассказала мне твою историю. Мне кажется, я могла бы помочь тебе.

— Чем?

— Составить твое счастье. Как бы ты не уставал днем, как бы не мучился в походах, как бы не был ранен, я хочу, чтобы ты знал, у тебя есть друг, она ждет. Она верна тебе.

Ларций повесил голову.

— Это противно разуму, Волусия, но это выше меня. Позволь, я сделаю тебе предложение.

— Без всяких условий?

— Без всяких условий. Только ты и я.

— Я согласна, Ларций. Тетю я уговорю. А поступим мы следующим образом. Ты объявишь о помолвке. Мы проведем церемонию, а там видно будет.

Марк Аквилий Регул как ни в чем не бывало явился на обручение. Держался как патриарх, суетился, распоряжался рабами, давал указания молодым, где и как встать, как передать невесте железный перстень — символ скорого брачного союза. Присутствовавший на обряде Плиний Секунд во все глаза следил за сенатором. Сразу после церемонии, во время скромного угощения, устроенного Лонгами, Регул улучил минуту и поинтересовался у Ларция.

— В чем дел, дружище? Я до сих пор не получил ни ответа, ни отказного письма племянницы.

— Не торопи, Марк, — ответил хозяин. — Помолвка еще не свадьба.

— Что ж подожду, пока ты вернешься из дальней поездки.

Ларций удивленно посмотрел на него.

— Да — да, дружок, — подтвердил Регул. — Мы ждем тебя с хорошими вестями. Кстати, вдовы убитых тобой людей потребовали расследовать это ужасное ночное происшествие. Я в приятельских отношениях с префектом города, он пока не дал ход этому делу, так что не пытайся меня обмануть.

У Лонга опустились руки.

Глава 7

Известие о скоропалительной и скандальной помолвке Ларция Лонга с «племянницей», как публично именовал Волусию Марк Регул, вызвала замешательство среди сенаторов, поддерживавших Траяна. Во время встречи, состоявшейся на вилле Плиния Младшего в Лавренте, Титиний Капитон прямо заявил Фронтину.

— Не кажется ли тебе, Секст, что, посылая Лонга, мы так или иначе впутываем в это дело Регула?

— Каким же это образом, Титиний? — деловито осведомился старик.

— Тебе лучше, чем кому‑либо известно, что участие Регула, даже косвенное, способно замарать самое возвышенное и благородное предприятие. Добродетель в его руках непостижимым образом превращается в удавку, которой он пользуется, чтобы набить себе карман. Ты же знаешь, как Марк отозвался о нем — «таким не место возле власти».

— Разве вопрос в Регуле? — пожал плечами Фронтин. — Разве в такие дни, когда судьба государства висит на волоске, его вызывающие смех претензии участвовать в большой политике должны нас волновать? Тебе лучше, чем кому‑либо, известно, что по большому счету в решении государственных вопросов Регул — ноль. Даже наши противники, поддерживающие Кальпурния Красса, или те, кто делают ставку на префекта Египта Корнелия Пальму, не желают иметь с ним ничего общего.

Что касается поездки…

Мы никогда не скрывали, что ждем личных указаний Траяна. Это решение вполне могло дойти до Регула, у него повсюду свои люди, так что обвинять в этом Лонга глупо. Теперь тем более нельзя менять посланца. Если Регул прослышал о том, что в преддверии войны мы предлагаем императору разобраться с отребьем, наводнившим город, замена Лонга лишь подтвердит подозрения Аквилия, что дело касается его лично. Вот на что он очень способен, так это внести смуту в сенат. Его хлебом не корми, только дай замутить воду, дай возможность громыхнуть лживой и демагогической речью. Божьим наказанием для нас будет публичное обращение Регула к кому‑нибудь из наших сторонников с требованием объяснить, правда ли, что мы и наши друзья настаиваем на репрессиях по отношению к «честным гражданам»? Если же все останется, как есть, наши недруги решат, что мы бродим в потемках, и они сочтут, что у них есть возможность обвести нас вокруг пальца. Но это, так сказать, сопутствующие поездке обстоятельства. Главным в этом деле является сам Лонг.

Доверяем мы ему или нет?

Он дал мне слово, что ни разу, ни в какой форме не сообщал прожженному доносчику о цели своей поездки.

— Я не обвиняю Лонга в пособничестве Регулу, — мрачно усмехнулся Титиний. — Такие, как этот мошенник, всюду пролезут. Я спрашиваю — не будет ли чрезмерным легкомыслием после этой помолвки посылать его к императору?

В разговор вступил Плиний Младший.

— Как раз для того, чтобы такие, как Регул, не встревожились, мы и предложили послать Ларция. Доносчик полагает, что префект у него в руках, мы же полагаем, что никто, кроме Лонга, не сможет убедительно, на собственном примере, изложить императору истинное состояние дел в городе. Кто, лучше отставного заслуженного калеки, сумеет убедить Траяна, что далее с прибытием в Рим тянуть нельзя. Траян очень падок на воинские доблести.

Фронтин невозмутимо осадил молодого сенатора.

— Это все так, Плиний, но я веду речь о другом.

Затем старик обратился к Капитону.

— Титиний, рассуди, если мы сами, в своем кругу проявим недоверие к верному человеку, чем мы будем отличаться от Регула и подобных ему мошенников? Зачем надо было выстраивать такую сложную комбинацию со Стефаном и прочими убийцами, вольноотпущенниками и рабами Домициана, заигрывать с Нервой, с преторианцами. Вспомни, сколько нам пришлось убеждать Нерву, что лучше Траяна соправителя не найти, пора влить свежую кровь в государственный организм? Зачем было попускать Крассу уговаривать преторианцев на бунт, чтобы те припугнули Нерву. Именно, припугнули — помнишь, Титиний? То, что сейчас происходит в столице, это форменный бунт — с кровопролитиями, с разгулом порочных страстей. Гвардия осквернила дворец, нагло требует дополнительных подарков, сокращения сроков службы? Боюсь, если мы заменим Лонга, он будет вынужден принять жестокое решение, ведь будет задета его честь. В таком случае мы примемся губить граждан собственными руками? Ты этого хочешь, Титиний?

— Разве сейчас можно доверять кому бы то ни было? — скептически сощурился Титиний Капитон.