Помоги проекту - поделись книгой:
Disney, Apple и Microsoft работают в одной упряжке — делают все что угодно, лишь бы избежать ясной, но такой трудоемкой вербальной коммуникации, лишь бы заменить ее привлекательным дорогостоящим интерфейсом. Интерфейс Disney — вещь в себе, он не просто пользовательский и не только графический. Он, если можно так выразиться, Интерфейс Чувственный. Его можно применить к чему угодно как в мире существующем, так и в мире вымышленном, и плевать на непомерные расходы.
Почему же мы отвергаем интерфейсы, основанные на общении посредством слова, и бросаемся в объятия графических или чувственных интерфейсов, тем самым обогащая корпорации Disney и Microsoft?
Отчасти потому, что мир стал очень сложным и запутанным. Сейчас он намного сложнее и запутаннее того уютного мирка охотников и собирателей, к которому только–только и успели приспособиться наши мозги. Мы просто не в состоянии за всем уследить и вынуждены передавать некоторые своих полномочий чужим людям. Выбираем не мы, а наши «доверенные лица» — неизвестные художники из «Мира Диснея», программисты из Apple или Microsoft; они чего‑то не договаривают, чего‑то недопоказывают, и предоставляют нам информацию в форме сухого, сжатого отчета.
Но главное даже не в это, а в том, что интеллектуализм, провозглашающий превосходство интеллекта над чувствами и волей, как всем известно, потерпел в двадцатом веке сокрушительное поражение. Вспомним хотя бы Россию и Германию, где простые люди, потеряв тесную связь со своими корнями — обычаями, традициями, религией — вручили бразды правления в руки интеллектуалов, а те, дорвавшись до власти, слетели с катушек и превратили двадцатое столетие в скотобойню. Это раньше интеллектуалы казались скучными, теперь они стали опасными.
Единственные, кто от интеллектуализма только выиграл — это мы, американцы. Благодаря некоей группе интеллектуалов, которые, на наше счастье, ещё в восемнадцатом веке заложили основы верной системы политических и общечеловеческих ценностей, мы свободны, и мы процветаем. Однако, связь с теми интеллектуалами мы, увы, утратили. На что нам сдался интеллектуализм, если мы, грамотные люди, больше не читаем книг. Похоже, нам гораздо удобнее передавать унаследованные ценности будущим поколениям не с помощью слов, а с помощью мимики, жестов и все тех же, засасывающих, словно трясина, масс–медиа. Нет, иногда они тоже приносят пользу, недаром же полицейские многих стран жалуются на местных правонарушителей, которые, насмотревшись американских телесериалов про копов, требуют, что им, как и американским преступникам, перед допросом зачитывали их права, Миранду. Когда же им объясняют, что они не в Америке и правило Миранды на них не распространяется, негодованию злоумышленников нет передела. Возможно, когда‑нибудь, через десятки–десятки лет, окажется, что убойная киношная парочка Старски и Хатч, переведенная на сотню различных языков и сотни раз показанная в сотне различных стран, сделали для торжества справедливости на земле гораздо больше, чем Декларация Независимости.
Если могущественная, богатейшая, обладающая ядреным потенциалом культура намеревается нести разумное, доброе, вечное посредством одних лишь однобоких каналов передачи информации, то есть масс–медия, мы далеко не уедем. Более того, мы рискуем сбиться с пути. Слово, и только слово — наша поддержка и опора. Слово и ничто иное избрали для передачи идей воистину вселенского масштаба те, кто создали Десять Заповедей, Коран, Билль о Правах. И пока наши послания не будут схвачены четким словесным знаком, они пропадут втуне, а головы людей будут забиты пустопорожней чушью.
Некогда в Орландо базировалась Военно–воздушная база Маккоя[9]. С ее длиннющей взлетно–посадочной полосы самолеты B-52[10] , нашпигованные ядерными боеголовками, могли подняться ввысь и устремиться прямиком на Кубу или куда там еще. Теперь военно–воздушную базу переделали в гражданский аэропорт города Орландо, и на длинющую взлетно–посадочную полосу приземляются мирные Боинги 747 из Бразилии, Италии, России и Японии, чтобы сошедшие с трапа туристы могли прямиком направиться в Диснейленд и на какое‑то время с головой окунуться в нашу культуру.
Для традиционных культур, таких, как, например, ислам, где слову придается первостепенное значение, это «культурное погружение» на самом деле намного опаснее, чем все B-52 вместе взятые. Люди, живущие за пределами Америки, уверены, что наше велеречивое пустозвонство, наш мультикультурализм, наше этническое и социальнокультурное многообразие – всего–навсего ширма, попытка скрыть (чаще всего бессознательно) довлеющую над миром тенденцию к уничтожению всех возможных культурных различий. Основополагающий догмат мультикультурализма (называйте это явление как хотите, хоть «чти других, как самое себя») – хватит судить всех и вся, хватит защищать, а, значит, и хватит верить в то, что вот это – правильно, а это – нет, что вот это – правда, а это – ложь, что это – плохо, а это – прекрасно, что Бог – он есть и ему присущи такие‑то свойства.
Двадцатый век преподал нам урок – если огромное количество людей–носителей самых разных культур желают мирно сосуществовать (или даже добрососедствовать) на планете Земля, им крайне желательно хотя бы на время перестать судить и высказывать собственное мнение. Отсюда, (впрочем, готов поспорить) наше недоверие и враждебное отношение к выдающимся фигурам нашей современной культуры. По мнению Дэвида Фостера Уоллиса, автора «E Unibus Pluram», подобное отношение вырабатывает у нас телевидение; именно в таком ключе средства массовой информации воспитывают зрителей, безотрывно пялящихся в голубые экраны. Конечно, воспитание происходит постепенно и почти незаметно, однако день за днем в мозг человека просачивается мысль, поданная в виде некого допущения, что все наделенные властью персоны – учителя, генералы, копы, министры, политики – лицемерные фигляры, и всё, что нам остается, — здоровый пофигизм и отстраненность.
Но как только вы теряете способность судить о том, что верно, а что нет, что правда, а что ложь, вы теряете понятие культуры как таковой. Остается лишь «балет и керамика». Потому что способность судить и способность верить и есть самая настоящая культура. Поэтому, как мне кажется, время от времени в местах типа Луксора[11] появляются вооруженные автоматами террористы и расстреливают представителей западной цивилизации. Когда сыны Египта возвращаются домой в бейсболках набекрень – а–ля всем привет от военно–воздушной базы Маккоя – их отцы лишаются рассудка.
С точки зрения древнейших культур исламских стран или величайшей культуры Франции, льющаяся на нас с экранов телевизоров глобальная антикультура груба, вульгарна, никуда не годна. По крайней мере, на первый взгляд. Однако с ней мировой пожар «на горе всем…» или Холокост становятся менее вероятными, а это уже — просто‑таки отлично!
Беда в том, что те, у кого никакой другой культуры, кроме глобальной монокультуры, нет, в полной, простите, заднице. От няньки–телевизора они не получают никакого представления ни о религии, ни о философии, и растут в атмосфере нравственного релятивизма, где добро и зло относительны, а принцип моральной терпимости возведен во главу угла.
Вначале грудастые красотки с кабельного ТВ вещают им о гражданских правах и обязанностях, затем в университете перед ними выпендриваются представители Generation П, отвергающие вечные ценности, мораль и справедливость. И вот они, жалкие и беспомощные, выходят в реальный мир. Однако с другой стороны, может, в этом‑то и соль — сделать нас жалкими и беспомощными, дабы в будущем мы не перестреляли друг друга?
Если вы растете в определенной культурной среде, то эта среда снабжает вас базовым набором нравственных, моральных ценностей и умений, которые в дальнейшем помогают вам постичь и понять мир. Возможно, позже вы и отвергнете эту культуру, однако, исходные ценности и умения останутся при вас.
Те американцы, которые толкутся в солидных юридических конторах и заседают в советах директоров, всё это в какой‑то мере осознают. Они разглагольствуют о мультикультурализме и этническом и социокультурном многообразии, о принятии всех и вся такими, какие они есть, однако собственных детей воспитывают совершенно по–другому. У меня есть друзья, высокообразованные и технически одаренные интеллектуалы, которые всё бросили и переехали в захолустный городишко в штате Айова, чтобы там жить и растить детей. А в Нью–Йорке есть хасидская община, где тысячи ребятишек наставляются в духе традиционной еврейской веры. Любой пригород может оказаться местом, куда люди определенных убеждений (чаще всего не афишируемых) стекаются со всех концов страны, чтобы жить среди единомышленников и единоверцев.
И движет этими людьми не только ответственность перед своими детьми, но и перед страной. В кругах власть придержащих встречаются, конечно же, личности гнусные, но не мало и тех, кто хоть изредка беспокоится об обязательствах перед страной и о её будущем. И тогда значимые для книгочеев–интеллектуалов проблемы — то же глобальное потепление — в конце концов, протискиваются сквозь частокол масс–культуры и начинают выглядывать из древних индийских руин в Орландо.
Тут вы, наверное, воскликнете – ну, и какое это отношение имеет к операционным системам? Но ведь я предупреждал, что в отрыве от культурного контекста, невозможно объяснить, почему фирмы Apple и Microsoft занимают доминирующие позиции на рынке операционных систем. Поэтому, если мои собственные отношения с современной культурой останутся для вас тайной за семью печатями, дальнейшее прочтение данного эссе станет бессмысленным.
Современная культура – двухуровневая система, напоминающая сосуществование Морлоков и Элоев в романе Герберта Уэллса «Машина времени», за одним лишь исключением — на гребне волны теперь находятся Морлоки, а не Элои. В книге изнеженные аристократы Элои выживали за счет Морлоков, подземных жителей, стоящих у руля технического прогресса. В нашем мире всё с точностью до наоборот. Морлоки, которых считанные единицы, правят бал, ибо единственные, кто понимает, как и что работает. Тьма–тьмущая Элоев, взращенных телевидением и радио, слепо повинуется начитанным Морлокам и идет по проложенному ими верному пути. Однако невежественная толпа, науськиваемая и подстрекаемая гнусными личностями, может запросто свернуть с него, направиться совершенно в противоположном направлении. Чтобы подобного не произошло, мы развили и продолжаем развивать так называемую поп–культуру, которая, а) чертовски заразна, б) превращает заразившегося ею человека в импотента, который не способен более ни судить, ни самостоятельно принимать решения.
Активные и даровитые Морлоки, соображающие, что к чему, выходят на поверхность и мастерят хитроумные прибамбасы, которые затем преподносят Элоям, в виде чувственного диснеевского интерфейса, чтобы Элои, не напрягая мозги и не зевая от скуки, могли их освоить. Это Морлоки едут в Индию, где дотошно изучают развалины, чтобы, возвратившись в родные пенаты, соорудить гигиеничные (никаких насекомых!) и надежные руины, завлекающие Элоев, словно ярко горящая лампа – мотыльков. Конечно, Морлоки обходятся дорого — им требуются отличный кофе и билеты первого класса, но что для Элоев деньги, если впереди их ждет потрясающее развлечение!
Не удивлюсь, если кому‑то вышесказанное покажется злопыхательством высокомерного злобного интеллектуала, ярящегося от безграмотности и необразованности простых обывателей. Кем я себя вообразил? Часом не Моисеем, одиноко спускающимся с горы с каменными скрижалями, на коих высечены Десять Заповедей, – чем не интерфейс командной строки? – чтобы обрушить их на головы темных, забитых евреев, поклоняющихся идолам? Или я развиваю некую теорию заговора?[12] Уж слишком я всё нагнетаю.
Нет, нет и еще раз нет. Возможно, я и сгустил краски, возможно, всё не так уж и плохо. Вполне вероятно, всё на самом деле хорошо:
- Просто мы настолько занятые люди, что нам некогда разбираться в деталях. Поэтому лучше разобраться поверхностно, через какой‑нибудь вспомогательный интерфейс, чем не разобраться вовсе. Лучше десять миллионов Элоев в «Мире Диснея» на аттракционе «Сафари в Килиманджаро», чем тысяча кардиохирургов или инвестиционных менеджеров на охоте на живых зверей в подлинной Кении.
- Грань между Элоями и Морлоками более зыбкая, чем кажется. Я постоянно общаюсь с обычными работягами – строителями, автомеханиками, таксистами – немного неотесанными, неуклюжими и грубоватыми парнями. В большинстве своем они грамотны, но читать не читают, пока, вдруг, что‑то не заставляет их взять в руки книгу. Этим чем‑то может стать белая горячка, тюремное заключение, болезнь, религиозный порыв или обычная скука – неважно. Как бы там ни было, парни очень быстро наверстывают упущенное, начинают задумываться над происходящим и делать верные выводы. Иной раз из‑за недостатка образования они теряются в интеллектуальных дебрях и не ухватывают сути, однако, блуждание в подобных дебрях тоже неплохое упражнение для ума.
- Государство, управляемое капризами и прихотями избирателей, искренне полагающих, что баночное и бутылочное пиво существенно различается по своим вкусовым свойствам, а профессиональный реслинг является настоящей схваткой настоящих мужчин, – тот еще кошмар для слабонервных интеллектуалов. Но и государство (светское или религиозное — не суть), подконтрольное высоколобым умникам, которые (представим на минутку такую возможность) управляют гражданами посредством командной строки – тоже довольно‑таки удручающее зрелище.
- Умные люди презирают Диснейленд – по их мнению, он слишком слащав и приторен. Но, послушайте, если в «Мире Диснея» сердца миллионов безграмотных потребителей масскульта размягчаются, и в них (пусть хотя бы на таком примитивном, превербальном уровне эмоций) поселяются доброта и сострадание, что в этом плохого? Вчера на ужин мы варили раков. Увидев, как мы кладем их, живых, в кипящую воду, моя дочь зарыдала и не могла успокоиться целый час. А японцы, снискавшие когда‑то славу самой свирепой нации в мире? Теперь они падают в обморок, если любимому герою аниме угрожает опасность.
- Моя семья – уж кого мне знать лучше! – поровну разделится на тех, кто, возможно, прочтет мое эссе и тех, кто даже не подумает этого сделать. И кто вам сказал, что первые — непременно хорошие, отзывчивые и благовоспитанные люди?
Морлоки и Элои: новый семиотический уровень
Давным–давно, когда компьютерами повелевала командная строка, все пользователи были Морлоками, так как никому не по силам было справиться с мучительной, изнуряющей работой – превращать поток мыслей в строку кода, работой, не терпящей ошибок и двусмысленностей, безжалостно карающей лентяев и бездарей. А затем пришли создатели ГПИ и предложили людям выйти на новый семиотический уровень общения с компьютером. Люди, этому предложению внявшие, сложили с себя все полномочия и передали бразды правления операционной системе. Как не поддаться такому искушению — ведь так трудно самому кем‑то или чем‑то командовать. Прежде, чем отдать внятный и четкий приказ, необходимо все тщательно обдумать, принять во внимание ситуацию, не забыть о тысяче мелочей и предвидеть последствия каждого шага. Тяжелый, изнуряющий труд. Непосильный для большинства из нас. Нам хочется чего‑нибудь попроще. Хочется настолько сильно, что банковский счет Билла Гейтса все увеличивается и увеличивается.
Операционная система превратилась в некое интеллектосберегающее устройство, которое старательно переводит невнятно высказанные человеческие пожелания и намерения в ясную и понятную компьютеру двоичную систему счисления. В результате ответственность, которая всегда полагалась прерогативой исключительно человеческих существ, теперь перекладывается на компьютер — он должен знать, чего мы хотим, предвидеть, что нам может потребоваться, предсказывать последствия наших решений, поддерживать с нами тесную эмоциональную связь, выполнять за нас рутинную работу, не задавая лишних вопросов, и, пока мы сидим и плюём в потолок, напоминать о запланированных нами делах и встречах.
На высших, максимально приближенных к пользователю, уровнях, всё это реализовано в виде «меню», «кнопочек» и иже с ними. Такая вот аналогия, помогающая Элою разобраться с незнакомыми и непривычными ему абстрактными понятиями. Просто называется она более трогательно — «метафора».
Всеобъемлющее представление о метафоре может дать нам «рабочий стол» в MacOS, в свою очередь состоящий из более мелких (часто конфликтующих между собой или, как минимум, хаотично перемешанных) метафор. В ГПИ–системах наблюдаются следующие метафорические переносы: так, файл (или «документ») — это окошко на экране компьютера (известного как «рабочий стол»). Само окошко обычно слишком мало, весь документ в нем не помещается, поэтому приходится «ползать» или, если хотите, «курсировать» по документу, щелкая или перетаскивая «ползунок» на «полосе прокрутки». Когда вы что‑то «печатаете» (с клавиатуры) или «перетаскиваете» («мышкой») в «окне» или вносите изменения в документ, используя выпадающие «меню» и «диалоговые окна», результат вашей работы сохраняется (по крайней мере, теоретически) в «файле» — открыв его позднее в другом «окне», вы убедитесь, что он ничуть не изменился. Если «файл» больше не нужен, вы «кидаете» его в «корзину».
Такая вот неразборчивая мешанина разнообразных метафор, которую я могу (но не буду) разбирать до морковкиного заговенья. Разберем одно–единственное слово – «документ». В реальном мире «документ» что письмена на камне — не сотрешь, не вытравишь. А «документ» в компьютерной области — эфемерная совокупность вечно меняющихся данных. Случается (когда вы только что открыли или сохранили «документ»), информация в окошке на экране компьютера полностью соответствует информации, хранящейся на диске в файле с таким же названием, что и имя «документа», однако в других случаях (когда вы изменили «документ» и не сохранили его), всё совсем иначе. Таким образом, нажимая кнопочку «Save», вы уничтожаете предыдущую версию «документа» и заменяете ее на «нечто», располагающееся в данный момент в окне на мониторе. Даже слово «сохранить» здесь использовано в вывихнутом виде и вводит в заблуждение; по–моему, «уничтожьте одну версию, сохраните другую», подошло бы гораздо лучше.
Любой человек, неоднократно работавший с текстовым редактором, хоть раз в жизни, но попадал в неприятную ситуацию, когда из‑за сбоя компьютерной системы или внезапного отключения электропитания, многостраничный документ, на который вы потратили несколько часов, исчезал безвозвратно. Всего лишь секунду назад он казался таким реальным — протяни руку и возьми, почувствуй плотность бумаги, полюбуйся на стройный ряд выведенных чернилами букв, и вдруг, безо всякого предупреждения, взял и – пропал без следа, канул в метафорическую бездну. Пользователь ошарашен (и это ещё мягко сказано): оказывается, на метафоры нельзя положиться – они всего лишь красивая обманка, фальшивая и ложная по своей сути.
ГПИ, облегчающие пользователям жизнь, содержат метафоры, однако метафоры эти из рук вон плохи. Знакомство с метафорами напоминает лингвистическую игру — пользователю открываются новые значения знакомых, казалось бы слов, как, например, «окно», «документ», «сохранить», причем зачастую этот новый смысл диаметрально противоположен старому. Уму непостижимо, но это отлично работает, да ещё как. А иначе с чего бы тогда Apple и Microsoft купались в деньгах? Дурной пример заразителен, и вот уже другие фирмы–разработчики операционных систем, дабы потрафить пользователям, наводят на свои детища лоск и глянец, пряча под ними всю черновую творческую работу. Некий смысл в этом всё‑таки есть – зная, как работает ГПИ одной операционной системы, вы, вполне вероятно, за несколько минут разберетесь с ГПИ другой. Они будут отличаться друг от друга, как автомобиль с правым рулем отличается от собрата с левым, однако, чуток повозившись, вы поймёте, что к чему и без труда набросаете письмецо или откроете поисковик в браузере.
Тех, кто покупает ОС (если, конечно, они её все‑таки покупают) интересует не то, почему данная операционная система работает, а как она выглядит. Низкоуровневый код, ответственный за распределение памяти или окрашивание пикселей на экране, среднестатистического приобретателя ОС не особо волнует, платит он совершенно не за это. Он платит за систему метафор. Плюс (и это намного важнее) за непоколебимую уверенность в том, что метафоры – отличный способ общения с внешним миром.
В последнее время появилось огромное количество достойного внимания программно–аппаратного обеспечения, благодаря которому компьютеры всё более и более захватывают окружающее пространство: они управляют принтерами, изрыгающими бумагу, текстовыми посланиями, возникающими на экране монитора, даже если отправитель находятся за тысячу километров вдалеке, повелевают аппаратурой, облучающей больных раком пациентов, и создают потрясающие своей реалистичностью фильмы наподобие «Титаника». Кассиры в супермаркетах, операционисты в банках пользуются ОС Windows. В моем телевизоре со спутниковыми каналами имеется что‑то похожее на ГПИ для переключения каналов и вывода меню управления. Современные мобильные телефоны с крошечными жидкокристаллическими экранами снабжены незамысловатым, неуклюжим, но всё‑таки ГПИ. Даже у конструктора Lego есть графический пользовательский интерфейс – приобретите набор «Шевели мозгами» (Mindstorms), соберите фигурки роботов и задайте последовательность их действий на компьютере, запустив предварительно ГПИ.
Итак, от ГПИ мы ждём намного больше, чем от достославной печатной машинки. Нам требуется надежный посредник между нами и реальной действительностью. Корпорациям, поставляющим новые технологии, это только на руку, для них ГПИ – неиссякаемое золотое дно.
Невозможно продать сложную технологическую систему, если в ней отсутствует понятный пользователю интерфейс. Двигатель внутреннего сгорания в своё время являлся шедевром инженерной мысли, однако, для покупателя он не представлял никакой пользы, пока к нему не добавили сцепление, коробку передач, руль и тормоза. Вот вам и прообраз нынешнего пользовательского интерфейса — странный набор причудливых штуковин, без которых до сих пор не обходится ни один автомобиль. Но если бы машины изобрели после создания Macintosh, производители автомобилей вряд ли бы стали заморачиваться со всеми этими заумными устройствами. Приборную доску нам бы заменил компьютерный экран, руль — мышка (а лучше — джойстик), передачи бы переключались выбором соответствующего пункта меню:
Парковка
Задний ход
Нейтральная передача
Скорости:
3
2
1
Помощь
Любую, самую невероятную механическую систему можно заменить парой строк компьютерного кода. Проблема только в том, что замена эта чаще всего неравноценна. Курам на смех машина, ведомая с помощью ГПИ. Даже если ГПИ не содержит ошибок, крайне опасно и опрометчиво доверять ему интерфейс управления автомобилем — управлять ГПИ с той же скоростью, с которой вы управляете рулем и педалями, невозможно. Например, отец моего приятеля (да–да, тот самый джентльмен на MGB) на машину, оснащенную ГПИ, даже не взглянул бы. Она бы его «не зацепила».
Руль и приборную доску изобрели в те времена, когда самым хитроумным домашним прибором являлась маслобойка. Так что производителям машин, а также изобретателям телефона и радиоприемника, несказанно повезло — они могли бесконечно выдумывать новые интерфейсы и представлять себе, как их будут осваивать пользователи. К началу Второй мировой войны люди овладели несколькими интерфейсами — они научились сбивать масло, водить машины, крутить диски телефонов, включать радиоприемники, щелкать зажигалками, прикуривая сигареты, и менять перегоревшие лампочки.
Теперь же любая мало–мальски к чему‑то пригодная вещица – наручные часы, видеомагнитофон, микроволновая печь – под завязку напичкана всевозможными опциями, каждая из которых требует какой‑нибудь интерфейс. Ни мне, ни большинству из вас львиная доля этих опций совершенно не нужна, более того, часто мы даже понятия не имеем, что они вообще существуют. Толку от них — с гулькин нос, а сидеть и разбираться, как они работают, надо часами. Да и производителям от них одна головная боль — однако, не снабжая свой товар всё новыми и новыми функциями, они рискуют и вовсе остаться без покупателей.
Благодатные времена, когда каждый новый автомобиль выходил со своим особым, необычным интерфейсом, давно миновали, и сейчас разработчикам интерфейсов не до оригинальности — во–первых, это чрезвычайно дорого, во–вторых, каждый раз заново изучать специфический набор опций новоиспеченной причудливой модели потребителям явно не под силу. Если бы видеомагнитофон изобрели сто лет назад, у него бы обязательно имелся маховик для поиска нужной дорожки, приборная доска для прокрутки пленки вперед–назад и массивная чугунная ручка для загрузки и выемки видеокассеты. На передней панели непременно красовались бы громадные часы, стрелки которых переводились бы вручную. Но видеомагнитофон изобрели в переходный от командной строкой к ГПИ период, он оснащён кучей кнопочек, и чтобы установить требуемое время, необходимо нажать их в определенной последовательности. Вполне возможно, что сия последовательность известна господам инженерам, но для обычного пользователя, что она, что темный лес — всё едино. От того и мерцает на передней панели большинства видеомагнитофонов неизменное 00:00, получившее среди компьютерщиков прозвище «ноль преткновения». Правда, ведя разговор о данной проблеме, они чаще всего имеют в виду совсем не видеомагнитофоны.
Обычно современные видеомагнитофоны оборудованы незатейливым ГПИ, с помощью которого на экране телевизора выбираются и устанавливаются нужные опции (в том числе и время). Разумеется, в ГПИ есть и элементы, выполняющие роль обычных кнопок–переключателей, но этим они не ограничиваются — есть здесь и «радио–кнопки» (переключатели, позволяющие выбрать одну из нескольких позиций, как переключатель диапазонов на старых радиоприёмниках), строки для ввода текста, ползунки и полосы прокрутки. Похоже, с таким интерфейсом людям управиться намного проще, чем с кнопками на передней панели, и посему застрявшее на 00:00 время медленно, но верно исчезает из американских гостиных. А проблема «ноля преткновения», словно чума, свирепо перекинулась на другие области техники.
ГПИ уже перешагнул границы персональных компьютеров и превратился в некий обобщенный интерфейс, сопровождающий любую промышленную новинку. Чаще всего он достаточно далек от идеала, но идеала никто и не требует, главное, чтобы покупатели этим интерфейсом действительно пользовались, и тогда продавцы, не моргнув глазом, смогут утверждать, что их товар неподражаемо современен и функционален.
По большому счету, мы так любим ГПИ потому, что он удобен и прост, ну, или, по крайней мере, он таким кажется. Естественно, на самом деле всё не так легко и просто, и никакой самый распрекрасный интерфейс ничего не упрощает и не облегчает. Да, я вполне допускаю, что оснащенный ГПИ автомобиль не настолько сложен в управлении, как обычная машина с рулем и педалями, но он стократ опаснее.
Постоянное общение с ГПИ незаметно подводит нас к мысли, с которой мы бы, выскажи на её кто‑нибудь напрямую, ни за что бы не согласились, а именно: как было бы хорошо, если бы всем управлял ГПИ, не жизнь, а малина. Чушь! Только представьте себе аннотацию к книге, написанную в духе восхваления такого вот дружелюбного пользовательского интерфейса: «Язык повествования немудрен и безыскусен, одним–двумя росчерками пера автор расправляется со сложными, заумными понятиями, бесконечно обобщая и приземляя. Редко, когда читателю приходится задумываться над фразой, поэтому скука и непонимание – эти постоянные спутники старинных романов — его не терзают». Не так страшно, если мы не знаем, как выставить время на видеомагнитофоне. Гораздо страшнее, когда на имеющихся у нас полупримитивных технологиях мы пытаемся создать нечто намного более сложное, ибо тогда мы неизбежно сталкиваемся с проблемой, имя которой:
Поделиться книгой: