Помоги проекту - поделись книгой:
Метафорический сдвиг
Я начал работать с текстовым редактором Word где‑то в 1985 году, то есть тогда, когда вышла первая версия. Единственным конкурентом Word–а на то время являлся MacWrite, но, взвесив все за и против, я пришел к выводу, что продукт фирмы Microsoft всё‑таки лучше. Я сочинял очень много, используя первые версии Word–а, тексты я хранил на дискетах, а, приобретя в 1987 году первый в жизни жесткий диск, переписал на него всю информацию.
Где‑то в середине 80–х мне потребовалось открыть на компьютере, где стояла очередная текущая версия Word–а 6.1, документ, созданный в Word–е 1985 года выпуска. Ничего не вышло. Только открыв его как текстовый файл, я наконец заполучил желанную последовательность печатных знаков, в нем хранившуюся. Да, слова были на месте. А вот от форматирования не осталось и следа, и вместо пробелов на меня таращился частокол прямоугольников, закорючек и прочих кракозябрей.
Сейчас, когда Word–ом умеют худо–бедно пользоваться все поголовно, подобные неурядицы вызывают лишь мимолетное раздражение — ну, что поделаешь, такова компьютерная се ля ви. Достаточно купить файловый конвертер, чтобы всё стало на свои места. Но если вы писатель, чей хлеб насущный — слово, а профессиональная честь и гордость — собрание напечатанных текстов, то Word–овские выкрутасы способны надолго выбить вас из колеи. В работе я придерживаюсь парой–тройкой непреложных истин, и одна из них гласит — что написано пером, того не вырубишь топором. Чернила оставляют след на бумаге, долото — на камне, палочка — на восковой дощечке, так или иначе, но что‑то остаётся, не проходит бесследно (мужу моей сестры, теологу, достаточно одного взгляда на клинописную табличку, созданную три тысячи лет назад, чтобы по почерку определить имя писца). Но мощные текстовые редакторы, особенно те из них, в которых применяется сложное, многоуровневое форматирование, обладают леденящей душу способностью беспощадно расправляться с написанным словом. Малейшее изменение в формате файла, каприз битов, и месяцы или даже годы вашего литературного труда канут в небытие.
Это явно была ошибка приложения (Word 6.0 для Macintosh), а не операционной системы (MacOS 7–точка‑что–то), и поначалу я злился на разработчиков Word. Но! С другой стороны, я ведь мог сохранить файлы «как текст», как простейшую телеграмму, и беда обошла бы меня стороной. Вместо этого я купился на ослепляющую мишуру — форматирование, которого до появления ГПИ вообще не существовало в природе. Я привык в форматированию, оно делало тексты такими привлекательными (возможно, даже привлекательнее, чем они того заслуживали, ибо всё, что хранилось на тех дискетах, в конечном итоге оказалось почти никуда не годным хламом). И вот настал час расплаты. Компьютерные технологии развились до такой степени, что мои документы засверкали всеми цветами радуги и вынудили старые, уродливые тексты сойти со сцены.
Извините меня, пожалуйста, за столь своенравную фантазию, но представьте на минутку, что я приехал на фешенебельный курорт, остановился в роскошном отеле, отдавшись на милость утонченных эстетов, непревзойденных мастеров Чувственного Интерфейса, устроился в номере, где набросал обычной шариковой ручкой в обычном блокноте рассказ, сходил пообедать, вернулся и обнаружил, что горничная выбросила мой блокнот и самописку и заменила их изысканной перьевой ручкой и стопкой изумительно выделанного пергамента — мол, подобное обновление входит в стоимость, да и комнату облагораживает. Однако длинная вереница слов, каллиграфически–безупречным почерком нанесенная на бумагу, оказалась бессмысленным набором дефиниций, наугад взятых из словаря. Кошмар, правда? И я даже не мог пожаловать менеджеру, ибо, остановившись в отеле, заранее согласился с правилами проживания в нём. Я добровольно сложил полномочия Морлока и обратился в Элоя.
Linux
В конце 80–х, начале 90–х я много программировал на Macintosh–ах и в конце концов решил потратить несколько сотен долларов на созданную Apple среду разработки Macintosh Programmer's Workshop (MPW). Среди всех существующих программных сред для Mac она, без сомнения, была наилучшей. Именно в ней программисты Apple писали код. Вы поймете, сколь многого я предвкушал от встречи с MPW, если вспомните, что в те далекие годы MacOS–и не было равных, что Linux–а не существовало вовсе, и что именно в ней в копании Apple программировали талантливые мастера своего дела, специалисты мирового уровня. Наконец прибыла 30–сантиметровая стопка дискет, я запустил процесс инсталляции и предался радужным мечтам. Вполне вероятно, что при первом запуске я ожидал увидеть на экране компьютера мультимедийную презентацию. Вместо этого передо мной возникло обычное, ничем не примечательное окошко, в которое мне предложили ввести простой, неотформатированный текст. Восприняв данный текст как команду, система в дальнейшем попыталась бы её исполнить. Такая вот строгая, немного пугающая аскетичность.
Одним словом, «стеклянный терминал» с командной строкой. Вместе с ним прибыл список таинственных, но очень могущественных команд, дух которых пробуждался к жизни, как только вы начинали печатать их названия в терминале и которые мне ещё предстояло постичь медленно, но верно. Лишь спустя годы, уже с головой уйдя в Unix, я осознал, что воплощенный в MPW интерфейс командной строки — ни что иное, как реинкарнация Unix.
Другими словами, первое, что сделали хакеры Apple, когда им потребовалось запустить MacOS (или даже до того, как её запустить) и заставить как следует работать, — это воссоздали интерфейс Unix. Тогда я не понимал, что разработчикам Apple нужна была хоть какая‑то среда разработки ГПИ ещё до того, как первые Mac–и с ГПИ вышли на рынок.
А ведь мой компьютер, задолго до того злосчастного июльского дня 1995 года, когда рухнувшая система безвозвратно погребла под своими обломками важнейший файл, сигнализировал мне о надвигающейся катастрофе. Один мой давнишний приятель, основавший в Бостоне несколько IT–компаний, как‑то разрабатывал на Macintosh–ах новый программный продукт. Mac–и выступали в роли высокопроизводительных графических терминалов с дружелюбным интерфейсом и доступом к колоссальной базе графических данных, хранящихся в сети, которую поддерживали более мощные, но менее дружелюбно настроенные к пользователям компьютеры. Кстати, именно этот приятель в своё время «заразил» меня Apple. Продвинутые технологии кружили нам головы, и пока тупоголовые придурки осваивали MS‑DOS, мы приобщались к последним разработкам высокого компьютерного искусства. Поначалу у моего товарища всё шло как по маслу, но вот к сети присоединили ещё несколько терминалов, и сеть стала «зависать» в самые непредсказуемые моменты. «Баг» был коварен, и обнаружить ошибку оказалось не так‑то легко. Наконец выяснилось, во всех случаях крах системы вызывал какой–нибуь пользователь, который, отыскивая нужный ему пункт меня, слишком долго (более двух секунд) удерживал нажатой кнопку мыши.
Надо же, MacOS не умела заниматься двумя делами одновременно. Разворачивая пользовательское меню, она была не в состоянии отвлечься на другие задачи.
Когда на машине работает один человек и выполняются однопроцессорные задачи, это не так уж и страшно (хотя ничего хорошего в этом нет), но когда машина сетевая и между ней и остальными компьютерами происходит постоянный обмен информацией, — это из рук вон плохо. Если один компьютер не отвечает на сетевой запрос, вся локальная сеть падает[13].
Ни MS‑DOS, ни MacOS не годятся для взаимодействия с другими компьютерами и сетями, здесь требуется несравнимо более сильная, более серьезная операционная система. Единственная заслуживающая серьезного внимания возможность подключиться к интернету, — это протокол PPP. Не суть важно, как он действует, главное, что благодаря ему компьютер на какое‑то время становится полноправным членом Большого интернета, получает уникальный IP–адрес, различные привилегии, всевозможные права и обязанности. Соответственно, такой компьютер должен поддерживать протокол передачи данных TCP/IP, который, согласно мудреным, но превосходно написанным правилам, в довольно непредсказуемой и хаотичной последовательности рассылает туда–сюда–обратно пакеты этих самых данных. Передача (или прием) пакета — это одна задача, и если за единицу времени ОС способна обрабатывать только одну задачу, то, посылая пакеты, она уже не в состоянии делать что‑то еще. После изобретения TCP/IP его поддержкой занимались серьезные, уважаемые «Мэйнфреймы» или могучие миникомпьютеры, установленные в технических бюро или коммерческих фирмах, и люди стали воспринимать любую машину с протоколом TCP/IP как солидный, многозадачный компьютер, способный заниматься несколькими вещами одновременно. Как, например, компьютер с ОС Unix. И когда интернет стал достоянием общественности, и в Глобальную Сеть хлынул поток пользователей, стало понятно, что пришла эпоха великих перемен, ибо ни MacOS, ни MS‑DOS не могли совладать с этим наводнением.
Когда Mac разбил мое сердце, а Word отказался признавать файлы, созданные в более ранних версиях, я переметнулся на Unix. Конечно, более логичным казалось заменить MacOS на Windows. Честно признаюсь, я ничего (ну, или почти совсем ничего) против Microsoft или Windows не имел. Однако я уже интуитивно догадывался о том, что сегодня стало очевидно: данные операционные системы — сплошной обман и ошибки в коде, и, пока они не научатся делать несколько дел одновременно, лучше с ними не связываться.
Смена операционной системы произошла летом 1995 года. Я уже пару недель жил в Сан–Франциско и работал над одним документом, который был слишком велик, чтобы поместиться на дискету. Поэтому со времени отъезда из дома я не делал никаких резервных копий. И тут система дала сбой, и мой файл исчез.
Я как раз собирался к друзьям в фирму Electric Communities в Лос Альтос. Так как они работали на Mac–ах, и у них в запасе имелось достаточно всяких программок по восстановлению и лечению файлов, я взял компьютер с собой, пребывая в полнейшей уверенности, что непременно верну бОльшую часть утраченного документа.
Как бы не так — две совершенно различные программы по восстановлению файлов для Mac не обнаружили на моем компьютере никаких следов файла, словно его никогда не существовало. Система удалила его безоговорочно и бесповоротно. Мы проверили жесткий диск сектор за сектором, откопали великое множество разнородных фрагментов давно мною позабытых и отправленных в корзину файлов, но того единственного нужного мне документа так и не нашли. В тот день метафорический сдвиг к нам явно не благоволил. Такое чувство, словно ты в морге, а перед тобой — любимая девушка, только что погибшая в автокатастрофе; ты смотришь на неё, но её уже нет, и вместо неё, такой родной и знакомой, на столе для вскрытия покоится лишь жуткая мешанина из переломанных костей и кровоточащей плоти.
В полубессознательном состоянии лунатика я слонялся по Electirc Communities, и тут, почти одно за другим, произошло три забавных события.
- В окружении жены и детей в офис заглянул соучредитель организации Рэнди Фармери.
Рэнди находился на больничном после перенесенной операции на позвоночник и заскочил буквально на минутку, чтобы поделиться потрясающей новостью: «Сегодня вышел «золотой» диск с Windows’95». Свершилось — Microsoft выпустила обновленную ОС, которой буквально через пару недель суждено будет взорвать компьютерный рынок и триумфально разойтись по миру миллионами и миллионами копий. Новость в Electric Communities восприняли раздраженно. Брюзжали даже те, чьи двери кабинетов пестрели от рекламных плакатов с различными новинками.
- Мне попалась на глаза серия комиксов про Дилберта, где страдалец Дилберт, разработчик программного обеспечения огромной корпорации, встречает дородного, бородатого, смахивающего на загорелого Санта–Клауса заросшего мужчину неопределенного возраста, чей вид внушает страх и трепет. Настоящий хакер — «юниксоид», догадывается Дилберт, но вместе с восхищением в его душу закрадывается досада. Несколько рисунков подряд он отпускает колкие шутки в сторону незваного гостя, но тот лишь блаженно улыбается, чем только подливает масло в огонь. На последнем рисунке хакер лезет в карман и протягивает Дилберту монетку: «Держи, парень. Иди и купи себе настоящий компьютер».
- Владельцем комикса, а заодно и обклеенной постерами двери оказался Дуг Барнес, известный своими просто‑таки еретическими взглядами на операционные системы. Если большинство калифорнийских технарей боготворили Macintosh, единственный, по их мнению, достойный компьютер, то Барнес ехидно замечал, что запаянный и недоступный Mac на самом деле – злейший враг хакеров, которых хлебом не корми, а дай поковыряться в компьютерных внутренностях паяльником и отверткой. И, наоборот, IBM–совместимые машины, позволяющие себя собирать, разбирать и снова собирать несчетное количество раз, к хакерам благоволят.
Я вернулся домой и задумался о Linux – одному из многих–многих воплощений абстрактного идеала, носящего имя Unix. О новой операционной системе я даже не мечтал, за последние годы я и так угрохал на Mac целое состояние, и мои финансы распевали те ещё романсы. Но Linux (хвала ему и слава) не придирался к «железу» и спокойно запускался на машинах, на которых крутилась Windows, то есть на самых дешёвых машинах в мире. Я вернулся домой и через неделю–две один мой знакомый, в офисе которого закупили новую техникуи всю старую отнесли на помойку, отдал мне совершенно «за так» («то есть даром») подержанный компьютер (33–MHz 486). Принеся его домой, я тот час засучил рукава, развинтил корпус и кинулся проверять платы и модули памяти. Обнаружив неисправную, я отправлялся на ближайшую компьютерную барахолку, шарил в корзинке, набитой всевозможными бэушными железками, находил нужную и покупал ее за смехотворную — два–три бакса, цену.
Дешёвое, но работоспособное «железо» явилось следствием неумышленных действий, более десяти лет назад предпринятых корпорациями IBM и Microsoft. Когда Windows, неся ГПИ океану страждущих масс, вышла в свет, отношение к техническому обеспечению изменилось – цены на видеокарты и мониторы высокого разрешения стали падать, и конца этому падению до сих пор не видно. Никто, конечно, не утверждал, что «дешевая и сердитая» Windows могла на равных конкурировать с Mac. Однако ГПИ сделал компьютерные технологии доступными практически всем и каждому; количество компьютеров неимоверно возросло, и цены неизбежно упали вниз. Поэтому‑то корпорация Apple, разработчики которой бились тогда над созданием безупречной ОС с изящно интегрированным видео, и потеряла большую долю рынка, так как её изумительная продукция стоила чересчур заоблачно.
Однако цена, которую мы, поклонники Mac–ов, вынуждены платить за эстетическое великолепие и блестящее техническое решение, измеряется не только деньгами. Но и уязвленным самолюбием — нам запрещено снимать корпус компьютера, залезать в него с отверткой и шуровать внутри. Я согласен с Дугом Барнесом. Несмотря на то, что за Apple прочно закрепилась репутация компьютера для настоящих — немытых, но талантливых — хакеров, на самом деле он лишает хакеров хоть что‑нибудь «хакнуть». А технически отсталый, эпигонистый Microsoft, кидавший в один котел и программы, и комплектующие, сам того не ожидая, создал настоящий «первичный бульон»[14], в котором, в конечном итоге, и зародился Linux.
«Стеногрыз» операционных систем
Есть в Unix какой‑то «русский дух». Судите сами — пока операционные системы бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть, Unix лежит себе на печи и в ус не дует. Большинство пользователей знают о нём лишь понаслышке, поэтому, как мы уже поняли из комикса про Дилберта, отношение к нему весьма неоднозначное. Однако все почему‑то уверены, что если бы Unix «воспрял ото сна» и перешел к активным наступательным действиям, от его конкурентов не осталось бы и следа.
Откуда взялось подобное уважение, в двух словах, без углубления в дебри технических подробностей, не объяснишь. Лучше я вам расскажу историю про перфораторы, и вы всё сами сообразите.
«Стеногрыз» — это перфоратор, который выпускает инструментальная компания Milwaukee. В обычном строительном магазинчике, где продаются перфораторы этой же фирмы для домашнего использования, вы его не найдете – слишком уж он могуч и дорог для простого домохозяина. Он и сделан‑то по–другому, не в виде привычного пистолета, а в виде сурового металлического куба, с одной стороны которого торчит ручка, а с другой – зажимной патрон. Внутри куба затаился мотор ужасающей мощи. Если вы не исполинской силы богатырь, то для работы с этим орудием, вам потребуется обе руки — одной хватаетесь за ручку и нажимаете на курок, другой — удерживаете перфоратор, чтобы его не закрутило. Для этого слева или справа от куба (в зависимости от того, левша вы или правша) привинчивается вторая ручка. И ручка эта не гладкая, эргономичная вещица, украшающая дешевые домашние перфораторы. Это тридцатисантиметровый кусок обычной оцинкованной трубы с резьбой на одном конце и резиновой рукоятью на другом. Если вы ее потеряете, ничего страшного — в любом магазине сантехники вам найдут подходящую трубу на замену.
В 80–е годы я занимался строительством. Одним прекрасным днем какой‑то работяга забрался по лестнице на второй этаж дома, который мы возводили и, вооружившись «Стеногрызом», решил просверлить отверстие в наружной стене. А сверло взяло и по необъяснимой причине заклинило. Несмотря на это, «Стеногрыз», живущий своей и только своей жизнью, продолжал упорно вгрызаться в стену. Рабочего затрясло, как в лихорадке, он потерял равновесие, лестница под ним зашаталась и упала. По счастью, он вцепился в рукоять «Стеногрыза» мертвой хваткой и, повиснув в воздухе и болтая ногами, начал истошно орать, призывая на помощь. Его услышали и приставили лестницу обратно.
Я сам пользовался «Стеногрызом», сверля отверстия в стенах. Отверстия он клепал, словно орехи щелкал. Однажды мне пришлось пробивать огромные дыры (около пятнадцати сантиметров в диаметре) в старом доме, в потолке дранка‑под–штукатурку. Я отложил в сторону бур, поднялся на второй этаж, добрался до новеньких, только что установленных балок перекрытия и начал продираться к потолку первого этажа. Там, где моя простенькая домашняя дрель верещала от ужаса, крутясь, как бешеная, и застревая где ни попадя, «Стеногрыз» вращался методично и спокойно, словно планета по орбите. Когда сверло‑таки увязло в стене, он забился в конвульсиях, как сумасшедший, и чуть не вырвался. В попытках его усмирить я разбил в кровь руки. Разбил довольно сильно, ходил потом с кровоточащими ранами, окаймленными фиолетовыми, почти черными синяками. А еще он погнул бур. Но тут все более–менее обошлось, бур остался пригоден к дальнейшей работе. Пара–тройка таких приключений, и всякий раз, когда мне приходится снова браться за «Стеногрыз», сердце моё сжимается от панического страха.
Но «Стеногрыза» я никогда ни в чём не винил, винил я только себя. «Стеногрыз» опасен, так как тупо, не раздумывая, выполняет всё, что ему приказывают. Его не испугать задачами, которые заводят в тупик дешевенькие дрели, он вообще без тормозов — никаких сдерживающих его неистовую энергию защитных механизмов и предохранительных блоков, которыми заботливые и ответственные производители оснащают продукцию для домохозяев. Опасность представляет не перфоратор, а его владелец, который, не задумываясь о последствиях, беспечно отдаёт неразумные команды.
«Прирученные» домашние инструменты тоже опасны, но совсем по другим причинам – никогда не угадаешь, какое задание окажется им «не по зубам», и в каком месте они сломаются. И предсказать, каким образом они поведут себя во внештатной ситуации – невозможно. А обладающий колоссальной силищей «Стеногрыз», словно джин из восточных сказок, молниеносно и слово в слово исполняет желание повелителя, зачастую сея при этом хаос и разрушения.
Когда у меня ещё не было опыта работы со «Стеногрызом», я частенько захаживал в строительные магазины и придирчиво рассматривал полки с перфораторами и дрелями. С презрением проходил я мимо маленьких дешевеньких моделек и восхищенно застывал возле больших и дорогущих инструментов, уважительно взвешивая их в руках и мечтая, что, может быть, когда‑нибудь, я тоже смогу купить себе одну из этих дивных игрушек. Сейчас же плевать я на них хотел, не верю я, что они — настоящие. Побрякушки для больших мальчиков, цацки, специально изобретенные для того, чтобы потрафить призрачным мечтам мужчин–белоручек, полагающих, что за свои деньги они приобретают нечто действительно стОящее. Эти тщательно продуманные дизайнерами и оттестированные на фокус–группах пластиковые футляры, распространяющие вокруг ауру могущественности и несокрушимости, кажутся мне теперь дешевыми и жалкими, мне стыдно, что когда‑то и я покупался на их мишурный и фальшивый блеск.
Представьте себе паренька, воспитанного профессиональными строителями, который с детства пользовался одним только «Стеногрызом», понятия не имея, что на свете существуют и другие дрели. Однажды он заходит в строительный магазин и ему предлагают самый лучший, самый дорогой перфоратор. Паренек озадачен — что это? Детская безделушка? Электрический шуруповерт? И когда продавец или покупатель–простофиля объясняют ему, что это – перфоратор, он чуть не падает со смеха – да нет же, говорит он, это не перфоратор, вы ошибаетесь. Его собеседник удаляется, оскорблённый до глубины души, – как это его разноцветный, чудненький, дешевенький и такой опасный инструмент и вдруг не перфоратор!
Unix — это «Стеногрыз» операционных систем, а работающие под Unix–ом хакеры, такие, как Дуг Барнес, бородатый мужик из комикса про Дилберта, программисты, населяющие Кремниевую долину – сыновья профессиональных строителей, с детства привыкшие к одному лишь «Стеногрызу». Они тоже пользуются операционными системами Apple/Microsoft, чтобы писать письма, играть в игры или проверять счета, однако серьезно эти ОС не воспринимают — так, ерунда, детский сад.
Из уст в уста
Научиться Unix–у — сложно. Постижение Unix проходит через бесконечную вереницу маленьких откровений. Время от времени на вас нисходит озарение и вам мерещится, что вы вот–вот придумаете новую полезную программу или утилиту, но тут выясняется, что её давным–давно придумали и уже внедрили в систему, и вам наконец‑то открывается истинное предназначение некоторых файлов, директорий или команд, с которыми вы до этого сталкивались, но назначения которых совершенно не понимали.
Например, есть такая команда (небольшая программка, часть ОС) whoami, назначение которой — определять ваш логин. На компьютере, работающем под Unix, вы всегда логинитесь под каким‑нибудь именем (не исключено, что под своим собственным). Кстати, от того, под каким именем пользователя вы залогинетесь, многое зависит — например, доступ к определенным фалам или программному обеспечению, с которыми вам позволено работать. Когда я только–только начал осваивать Linux, я работал на машинке, расположенной в подвале. Она не была присоединена к сети, имела одну–единственную учетную запись, поэтому команду whoami казалась мне абсолютно нелепой. Однако, зайдя под одним именем, вы можете на время переключиться на другую учетную запись и получить доступ к нужным файлам. А если у вас есть выход в интернет, вы можете подключиться к другим компьютерам, конечно, при условии, что вам известны имена пользователей и пароли. Таким образом, совершенно неважно, где на самом деле располагается машина — рядом с вами или за океаном. Одна проблема — имена пользователей и пароли, даже если вы используете их только во благо, наслаиваются друг на друга и теряются из памяти. И как только вы напрочь забыли, кто вы и где, вам на помощь спешит программа whoami. Она просто незаменима. Я пользуюсь ею постоянно.
На всех Unix–машинах файловая система имеет определенную структуру. На компьютерах с легковесными ОС можно создавать директории (папки), называть их, как заблагорассудится («Хоббит» там или «Моя папка») и размещать где угодно на диске. На компьютерах с Unix высший уровень файловой системы всегда обозначается одним и тем же знаком «/» и содержит один и тот же набор директорий верхнего уровня:
/usr
/etc
/var
/bin
/proc
/boot
/home
/root
/sbin
/dev
/lib
/tmp
каждая из которых вмещает свою четкую и ясную структуру поддиректорий. Думаю, вы заметили эту манию всё сокращать и явную боязнь заглавных букв. Обратите внимание — данная система изобретена людьми, для которых рутинная, бессмысленная набивка длинных имён директорий всё равно, что силикоз для шахтеров. Длинные имена, словно галька, точимая жадной волной, истончаются и уменьшаются до трехбуквенных обозначений.
Для чего предназначена та или иная директория, и что в них содержится, я здесь объяснять не буду. Поначалу данный порядок кажется темным и запутанным, причем запутанным намеренно. До знакомства с Linux я привык создавать директории, где душа пожелает, и называть их, как взбредёт в голову. Не возбраняется подобное и в среде Unix (вы вольны здесь делать всё, что захотите), однако по мере знакомства с системой вы понимаете, что все директории оформлены наиболее разумным и удобным способом, и вы невероятно облегчите себе жизнь, если будете следовать раз и навсегда заведенному здесь порядку. Кстати, в домашней директории свобода вашей фантазии ничем не ограничена.
Постепенно, шаг за шагом открывая для себя Unix, хакер приходит к мысли, что Unix — это Unix, он такой, какой есть, и если бы он был другим, он бы не был Unix–ом. Когда процесс взаимопонимания и взаимопроникновения с системой подходит к концу, хакер настолько уверен в себе и ОС, что излучаемое им умиротворение и осознанное превосходство выводят людей из себя (не забыли комикс про Дилберта?). Windows' 95 и MacOS — программные продукты, разработанные под конкретные запросы известных нам компаний. А Unix — не продукт, Unix — собрание героических песен, повествующих о хакерах. Это наш «Эпос о Гильгамеше».
Поделиться книгой: