Виттория Аккоромбона

— А что если я задержу вас здесь? Вы хоть и не так много знаете, но все же достаточно, чтобы выдать меня и моего доброго кума-аптекаря. Это было бы лучше всего. Для хитрого, много знающего Асканио надежнее было бы остаться в тюрьме.

Граф, не теряя самообладания, еще раз обстоятельно объяснил свои намерения, высказал пожелание хорошо заплатить за освобождение пленного и предупредил, что было бы непростительной жестокостью задержать его самого или убить. Такая жестокость совершенно бессмысленна. Его родственники в Болонье, судьи в Риме, более того, кардиналы, губернатор, а пожалуй, и сам папа возбудили бы тщательное расследование, ибо выдающиеся люди страны, такие как княгиня Маргарита Пармская, сочувствуют ему и его делу: да и поскольку, как известно, к этим тайным союзам принадлежат господа и даже князья, то и сам граф может быть наказан ими за это преступление. В Энгельсбурге Асканио также ждет его возвращения. Он, конечно, не станет молчать в случае, если его защитник не вернется, и поскольку у него в руках все нити, он нанесет своим бывшим соратникам самый большой удар, так как при таких обстоятельствах губернатор вряд ли отпустит его из тюрьмы.

— А вы умный мужичок, граф, — промолвил Антонио, — так же хорошо владеете собой, как и наш брат. Да и в ваших доводах есть толк. Проклятый Асканио знает слишком много, и какими бы умными мы себе ни казались, он все же гораздо умнее. Учтите, если я вас отпущу и если вы проболтаетесь хоть одному смертному о том, что здесь узнали, то не проживете и часа; впрочем, ваша просьба слишком важна, а дело слишком запутанно; но я один не могу ничего решить, не имею права взять это на себя. Есть только одно средство. Приходите во время полнолуния сюда снова с вашим Асканио, тогда соберется большой совет. А до тех пор забудьте, что видели меня и кума.

Граф отправился в обратный путь, размышляя об удивительных вещах в этом мире: несколько дней назад он был принят кардиналами и знатными дамами, а теперь оказался в зависимости от этого подлого человека, который, как большую милость, дал ему возможность свободно уйти.

Тем временем мать Аккоромбони обсуждала со старым кардиналом Монтальто предстоящий брак его племянника со своей дочерью Витторией. Старик любовался величественной фигурой еще красивой матроны, выражением умных глаз, благородной и степенной осанкой. У него сложилось хорошее мнение о нраве и характере женщины, умеющей преподнести себя с достоинством. Донна Юлия видела кардинала только при исполнении духовных обязанностей, он избегал близкого общения с людьми; но она понимала его умный взгляд и знала от своего умершего супруга, как последовательно, осмотрительно и настойчиво вел себя кардинал во всех жизненных делах.

После первых вежливых приветствий матрона сказала:

— Ваше преосвященство, одно из самых счастливых событий в моей жизни — вступить в родство с таким честным, истинно добродетельным человеком, как вы. Не сочтите это за лесть, я говорю правду; при всех обстоятельствах я предпочла бы подобный союз моей дочери всем предложениям самых богатых, знатных и самых старинных фамилий.

— Я верю вам, достойнейшая, — ответил кардинал. — Ваш высокий ум, ваше благородство известны всем. Достойно похвалы также решение ваше и вашей дочери, потому что вы обе хорошо знаете, что своему приемному сыну я не могу передать больших богатств, сокровищ или земель, ибо я всегда избегал тех кривых путей, которыми добывается богатство. Но вы получите хорошо обставленный дом с большим садом, а также приличный, даже значительный, годовой доход, вам не грозит нужда. Если дом, в котором вы станете хозяйкой, не будет принадлежать к самым блестящим, то любой сочтет его, по меньшей мере, приличным и зажиточным. Вы будете вращаться в обществе, держать слуг; мебель, украшения дома подобраны со вкусом, хотя и недорогие, и если вы еще присоедините свое состояние с доходами, то будете освобождены от всех жизненных забот и можете оказывать гостеприимство друзьям. Я бы и сам мог, пожалуй, найти для своего племянника невесту из известной аристократической семьи, которая охотно приняла бы его, но убежден, что он зачах бы в таком окружении. Моя семья была одной из беднейших во всей области, мои родные всю жизнь трудились в поте лица, и как ни заботились родители, работавшие на земле о моем будущем, они не смогли сделать для меня и самого малого. Как и мой благочестивый друг и покровитель, блаженный Пий V, я был в свои ранние годы нищим, жил благодеяниями других, а те, в свою очередь, были почти такими же страждущими, как и я. Поверьте мне, благородная женщина, в нищете, где мы можем рассчитывать только на помощь и участие Бога, открывается святость, сладкое причастие, о котором богатые понятия не имеют. На этом пути я научился не поклоняться богатству, хотя не стоит и пренебрегать им, и ни одному льстивому слову не позволил сорваться со своих уст: в Венеции, Испании и моей родной Джозефии всегда оставался верен себе и своим убеждениям. Моего опыта вы, конечно, не могли иметь, но во всяком случае вы тоже не искали покровительства знатных и не преклоняли колени перед богачами. Вы сильны и крепки, мужественны и благородны, и это главным образом побудило меня так быстро дать согласие, хотя мой племянник, строго говоря, еще слишком молод и незрел для роли супруга. Однако я наблюдал, как скоро его испортило общение с молодыми вельможами, их распущенность. Я люблю это дитя и готов сделать всё для него, поэтому передаю этот слабый и податливый характер вашему мудрому управлению, чтобы вы сделали его мужчиной, чтобы он научился отличать справедливость от беззакония, правду от лжи.

— Задача нелегкая, — возразила матрона. — Но чтобы решить ее и для блага моей дочери тоже, необходимо, чтобы вы помогли мне устранить одно препятствие с помощью средств, которые, несомненно, есть в вашем распоряжении.

Она рассказала ему о дикой, почти животной страсти молодого Луиджи Орсини, о его угрозах, из-за которых никто из близких не чувствует себя в безопасности.

Кардинал погрузился в глубокие размышления.

— Эта мерзость, — промолвил он затем, — настоящий червь, подтачивающий наше государство, яд, уже с давних пор отравляющий все его жизненные артерии. Нам не хватает Дракона{86}, у которого было бы достаточно сил и авторитета, чтобы осуществить свои кровавые вердикты. Только подобным образом можно что-нибудь изменить. Святой отец слишком слаб, слишком миролюбив, чересчур гуманен, даже в самом гнусном убийце видит своего брата. Но он забывает, что одно прощенное убийство влечет за собой десять новых. Однако будьте спокойны, в данном случае моя святейшая обязанность предотвратить угрожающее вам зло, и я этого добьюсь. Обещаю вам определенно, что дерзкий юнец больше никогда не переступит вашего порога и не обидит вас ни в обществе, ни на улице, ни в церкви, если не хочет обречь себя на изгнание. На это папа даст мне согласие, хотя мы и не близкие друзья: задета и его честь, и моя. По этому делу он издаст строжайшие указы и передаст их своему сыну, губернатору, тому я тоже нанесу визит уже сегодня. Потом я поговорю со старшим кузеном этого молодого сорванца, с герцогом Паоло Джордано, достойным уважения Браччиано, моим другом. Перед ним трепещут все эти вертопрахи. Они не отважатся выступить против него, а он до сих пор был моим личным другом. Так что не беспокойтесь.

— Вы упомянули, почтенный, — продолжила донна, — мое состояние. Для вдовы оно, пожалуй, и значительно, но все-таки едва достаточно, ведь я должна помогать сыновьям, они не обеспечены. И, увы, скоро я могу потерять и это немногое.

Она вкратце рассказала о своем деле, что оно уже было решено в ее пользу, но недавно, чтобы помучить ее и, может быть, навредить дочери, один могущественный человек, имя которого она не хочет назвать, сумел так запутать его, что адвокаты робко отступили, а партия противника близка к победе.

— Я, пожалуй, смогу угадать, — сказал Монтальто, — кого вы имеете в виду; будьте спокойны, я сам возьмусь за это дело, и мои добродетельные коллеги Фердинанд Медичи и Борромео помогут мне. Тот, кого вы не хотите называть, никогда больше не отважится выступить против вас открыто и, таким образом, адвокаты и судьи сумеют довести дело до конца.

Донна Юлия встала, схватила руку кардинала, пылко поцеловала ее, оросив горючими слезами.

— О, теперь, теперь, — всхлипывала она, — самая большая милость, самая большая жертва, которую вы должны принести, чтобы предотвратить беду, ибо она загонит меня в могилу, если вы не услышите мою просьбу, мою мольбу, — жизнь моего несчастного сына!

Монтальто, внимательно выслушав историю заблудшего юноши, ответил:

— И эту вашу просьбу я исполню вопреки своим принципам и убеждениям. Папа и губернатор пойдут мне навстречу, ибо впервые в жизни я требую подобное. Но если Марчелло снова попадется, связавшись с дурным обществом, то не забудьте мои слова: для него мои уста будут закрыты печатью.

Собеседники расстались, преисполненные величайшего уважения друг к другу. Вернувшись домой, Юлия увидела кардинала Фарнезе, сидящего рядом с ее дочерью. Он, по обыкновению, вел с Витторией разговоры льстиво, нежно, доверительно. Мать заметила, как необыкновенно хороша сегодня дочь — рядом с этим умным и аристократичным государственным мужем. Виттория воспользовалась возможностью удалиться в свою комнату, и когда они остались одни, Фарнезе сказал самым дружелюбным тоном:

— Где вы были до сих пор, почтенная подруга?

— У кардинала Монтальто, — ответила та.

— Что вы хотите от этого ханжи? — воскликнул, громко смеясь, Фарнезе. — Жалкий сонный осел из Марки, на устах которого всё еще пословицы тамошних пастухов и возчиков, достойный любимец фанатичного Пия V, имеющего такое же нищенское происхождение, как и он. Почему вы унизили себя до таких друзей, отвернувшись от лучшего общества, к какому привыкли?

— Умерьте свой пыл, почтеннейший, — ответила Юлия холодно, — мы только что договорились: его племянник теперь обручен с моей дочерью.

У кардинала слова застыли на губах, он побелел как мел. Фарнезе, в труднейших ситуациях не терявший самообладания, сейчас буквально онемел. Спустя минуту он с трудом выдавил из себя:

— Так? И вы считаете, что умно поступили? Прекрасно сработано! Захватить желторотого птенца в свои силки и позволить ему снимать сливки!

Он вскочил, затопал ногами и заскрежетал зубами.

— Я думал, — начал он снова, — вы, как трезвомыслящая, опытная женщина, взвесив все, оцените мои предложения, но нет, вы такая же гогочущая гусыня, как и все остальные болтливые мещанки.

Не пытаясь скрыть своей ярости, он покинул дом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Спустя некоторое время после того, как граф Пеполи вернулся в Рим, он снова отправился уже с освобожденным Асканио в путь в Сабинские горы. Когда они вышли в поле, Асканио, оглядевшись вокруг, сказал:

— Только две породы людей по-настоящему могут понять, как я счастлив сейчас: больной, находившийся на пороге смерти и теперь начинающий выздоравливать, приветствуя природу с новыми силами, и пленник, который месяцами томился в тюрьме. Ах, какое блаженство наслаждаться светом и свободой! Если бы осужденный на казнь мог выбирать, то предпочел бы быть повешенным на свежем воздухе, чем лишиться головы в темном тюремном дворе.

— Есть ли у вас надежда, — спросил граф, — что мы скоро закончим наше дело и сможем сразу освободить старика?

— Если говорить откровенно, — ответил тот, — чем дольше я думаю об этом, тем слабее надежда. Кажется, со времени ареста мои товарищи потеряли ко мне прежнее доверие. Многое, должно быть, изменилось, судя по тому, как грубо Антонио обошелся с вами. Итак, мой добродетель, если вы мне не доверяете или колеблетесь, поскольку я теперь сам не знаю, как встретят меня бывшие друзья, то лучше разойтись прямо здесь, а я вечно буду помнить ваше благодеяние, которое никогда не смогу оплатить.

— А как же бедный пленник? — воскликнул граф Пеполи. — Я — его единственная опора и надежда на земле. Нет, мой добрый Асканио, давайте попытаемся сделать всё возможное. Если не терять мужества, то все происходит проще и лучше, чем ожидаешь вначале.

— Я пойду с вами, — ответил тот, — пусть даже речь идет о смерти.

Путники направились к горам, где Асканио переоделся и привел себя в порядок. Прибыв в Субиако, сразу направились в дом капитана. Открыв им дверь, коротышка лукаво улыбнулся. Наверху в комнате уже сидел глава стражников.

— Верно, — воскликнул он, встречая их, — сегодня у нас новолуние, и вы пришли не слишком рано и не слишком поздно. Мы отправимся в горы, собрание проводится там. Вы, Асканио, должны хорошо помнить это место; сколько приговоров там было вынесено и исполнено!

Антонио сменил свой наряд на обычную одежду. Внизу в доме их ждали четверо сбирров{87}, одетых по-крестьянски. Асканио наблюдал за приготовлениями с удивлением и тревогой, они, казалось, не предвещали ничего хорошего; граф, от внимания которого не ускользнул страх его попутчика, также начал проявлять беспокойство.

В обычно безлюдной местности по дороге на холм им встречалось все больше и больше людей, которые присоединялись к ним, так что вскоре собралась целая толпа. Асканио пугливо озирался, обращался то к одному, то к другому, но поскольку ему никто не отвечал, он смущенно замолчал и покорно отдался своей судьбе.

Процессия углубилась в лесную глушь, подальше от проезжей дороги. Наконец добрались до круглой, заросшей травой площадки, окруженной высокими отвесными скалами. Здесь сделали остановку, к собравшимся присоединились люди, прятавшиеся за скалами. Они были хорошо знакомы Асканио, но держались с ним так отчужденно, будто никогда его прежде не видели. Вдруг в центр толпы вышел большой, сильный человек и закричал:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы вершить суд.

Кричавший был одет во все черное, широкополая шляпа с черным пером закрывала его лицо. Лицо выражало жестокость, из-за большого шрама на левой щеке оно выглядело еще более отталкивающим. Речь и жесты были резки, в спешке он заикался и проглатывал окончания слов — трудно было понять, что он говорит.

— Сюда, Асканио, — вскричал этот необузданный громила, — здесь свершится месть. Кого из нас ты выдал и почему вступил в сговор с совершенно чужим человеком, чтобы подставить всех нас под нож?

Асканио все подробно и обстоятельно рассказал: и о случайном захвате в плен, и о том, как его отделили от остальных, как заключили в Энгельсбург — решение, которое, конечно, исходит от самих предводителей братства. Затем известный Страда приговаривается к смерти, и графу Пеполи, великодушно проявляющему заботу о пленнике из Субиако, он называет имя Асканио, который, по его словам, может указать пути и средства достижения благородной цели. Если где-то и было допущено предательство, то виной тому не кто иной, как этот бандит.

— Было естественно, — закончил говоривший, — что я хотел свободы и использовал возможность, которую предложил мне этот благородный человек, и все вы должны радоваться этому, ибо я не знаю, сколько тайн могла выдать моя слабая человеческая натура под пыткой или из страха перед ней. Теперь вы избавились от этой заботы, стоит лишь договориться с графом о старом пленнике, при этом заработав приличные деньги.

— Нет, — закричал бешеный дикарь, затопав ногами, — никакого выкупа! Зачем же мы вытаскивали тогда этого старого бородача из его мягкой постели? Чтобы показать пример, чтобы запугать стражников, судейских и солдат, чтобы никто не отважился слишком дерзко вставать у нас на пути! Цена, которую мы установили, должна была послужить нам для того, чтобы привлечь чересчур умных, заносчивых и познакомиться с теми, кто может быть опасен нам теперь или в будущем. Мы хотели напугать этих людей, выставив напоказ изрубленное на куски тело старика как памятник нашей власти и неумолимой жестокости. А теперь из-за какого-то предателя выходит — старались мы зря. Нет, мои мужественные братья, не позволяйте так глупо провести себя какому-то болтуну. Чужак, так хитро вошедший в наш круг, пусть умрет первым к вящему ужасу остальных умников и выскочек. Потом мы рассудим, что для нас полезнее: жизнь или смерть Асканио, потому что он на самом деле знает слишком много, чтобы мы могли не считаться с ним. А теперь обнажите ваши мечи!

Лес огласил дикий звериный крик, и сотни мечей взметнулись над головами. Асканио, как бешеный, рванулся к вожаку.

— Остановитесь! — закричал он изо всех сил. — Вы с ума сошли? Ты в своем уме? Этого великодушного, беззащитного человека вы хотите растерзать в своей животной ярости? А я должен спокойно смотреть на это? На казнь моего освободителя? Если ты не человек, если ты взбесившаяся скотина, возьми сначала мою кровь. Как бы ни был я верен братству, убей меня для своей безопасности, потому что я знаю все ваши тайны, но его, благородного человека, оставь в живых и позволь ему вернуться на родину целым и невредимым. Пусть последним знаком расположения ко мне, своему бывшему доверенному лицу, будет то, что вы принесете в жертву меня вместо него.

— Так будь ты первым! — закричал необузданный с пеной у рта, и Асканио, а может быть, и графу в одну секунду пришел бы конец, если бы в это мгновение, как молния, не появился перед остервеневшим великаном красивый высокий юноша.

— Спрячьте ваши кинжалы и шпаги! — закричал он звучным повелительным голосом. — Я слышал все. Недавно я сам был в городе и все знаю точно: Асканио невиновен и совершенно прав, вы сейчас чуть не стали убийцами, а не судьями. Если хочешь, Асканио, можешь снова присоединиться к нам. Или рискнешь начать новую жизнь, вычеркнув нас из памяти?

— Это-то я и хочу, благородный капитан, — произнес Асканио умоляющим голосом.

— А вы, граф, — продолжил юноша, — желаете снова заполучить вашего старика и невредимым выбраться отсюда?

— Верно, — ответил Пеполи.

Молодой человек удалился вместе с графом глубоко в лес, где никто не мог услышать их.

— Вы готовы отблагодарить меня, — начал он, — если я исполню вашу просьбу?

— Без сомнения.

— А что бы вы сделали, если бы вся эта история закончилась по-дружески и даже без какого бы то ни было выкупа?

— Все, что хотите, — ответил граф и посмотрел на него в изумлении.

— Да будет так! — продолжил его собеседник. — Дайте мне честное слово никогда никому не говорить о том, что увидели и услышали здесь, не узнавать никого из нас при случайной встрече и не заговаривать об этом происшествии. И второе: если когда-нибудь кто-то принесет вам зашифрованное послание, примите его, укройте на несколько часов и помогите тайно переправиться к нужному месту. Если вы согласны на эти необременительные условия, цена которым — жизнь ваша и вашего родственника, то поклянитесь, что выполните их и протяните мне руку.

Граф дал клятву.

— Теперь возвращайтесь вместе с Асканио в городок, успокойтесь и отдохните там на постоялом дворе, через час старик будет у вас.

Так и случилось. Старика привезли живым и невредимым к графу, так много поставившему на карту ради него. Слезы радости оросили лица обоих. Немного оправившись от потрясения, граф отдал распоряжения об отъезде в Рим, но Асканио, тосковавший по своим родным во Флоренции, решил поспешить к ним кратчайшим путем. Граф отдал ему все деньги, приготовленные для выкупа родственника. Возвращались в Рим с комфортом. Недалеко от городских ворот граф вышел из кареты, чтобы пройтись пешком.

Ранним утром донна Юлия получила витиеватое письмо от кардинала Фарнезе. Там говорилось: поддавшись страсти, давно зажженной в нем Витторией, но непозволительной в столь зрелом возрасте, он опустился до грубой бестактности, чем унизил себя и свое сословие, а также обидел свою дорогую и любимую подругу. Но как и бывает с благородными душами, подобные печальные мгновения, когда мы сами не владеем собой, забываются; так, он надеется, что великодушная женщина уже простила его и на этот раз. Отныне его главное стремление заставить Юлию всевозможными доказательствами дружбы забыть этот черный час. В знак прощения он надеется получить разрешение снова посещать ее дом, чтобы стать свидетелем счастья благородной девушки и, как было всегда, иметь возможность общаться с обеими женщинами, что так возвышает душу.

Было решено отпраздновать свадьбу только в кругу самых близких друзей. Кардинал Монтальто чувствовал себя не совсем здоровым и не мог участвовать в празднике, но были приглашены старый Капорале, несколько дворян со своими женами и граф Пеполи, который, оказалось, был в отъезде, и никто не мог точно сообщить день его возвращения. Однако граф появился, парадно одетый, у двери в церковь в тот момент, когда свадебная процессия выходила из переполненной часовни. Вокруг толпились дворяне и простолюдины, чтобы посмотреть на церемонию. Граф не без волнения приветствовал донну Юлию:

— Как счастлив этот молодой жених. Как я ему завидую!

Мать прошептала в ответ:

— Если бы вы серьезно сказали об этом раньше, я бы тоже, наверное, была счастлива.

Пеполи был изумлен.

Разодетый, со здоровым, свежим румянцем, стоял Марчелло рядом со своим братом Фламинио. Невеста была чудо как хороша: так высока и прекрасна, что невысокий жених казался рядом с ней смешным коротышкой.

— Я вам это припомню, — зловеще прошипел чей-то голос позади Виттории. — Такого супруга вы должны стыдиться! Мы еще поговорим, несмотря на запреты, только как-нибудь в другой раз.

Она робко оглянулась — позади стоял угрюмый Луиджи Орсини.

Процессия спустилась вниз по лестнице. На улице образовалась толкотня.

— Ведут рабов на галеры, — сказал какой-то горожанин.

Послышался звон и лязганье цепей.

— Ха! Проклятье! Будьте вы прокляты! — закричал кто-то в отчаянье громким голосом.

У Виттории потемнело в глазах, когда она узнала в закованном в цепи человеке Камилло.

— Ты — невеста! — снова закричал он. — Марчелло рядом с тобой весь в драгоценностях, а я в цепях! Пусть небо, все святые проклянут этот грешный брак! Ад ликует, черти радостно вылезают из пропасти, чтобы возложить на тебя свадебный венок, эти нежные мирты!

Все пришли в ужас. Бичи надзирателей защелкали, и с ревом, громыхая цепями, закованные бандиты проследовали мимо. Многие из них громко хохотали, другие злорадно усмехались, сверкая белыми зубами. Гости отправились за праздничные столы в богато украшенный дом.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мир в семье Аккоромбони был восстановлен. Молодой супруг чувствовал себя счастливым, Виттория жила тихо и спокойно, отдаваясь женским заботам или чтению любимых книг, то играла на лютне и пела своим звучным голосом нежные песни, многие из которых сочинила сама, то писала стихи и письма своим друзьям. Многие канцоны и стансы напечатали ее друзья и почитатели без упоминания ее имени. Некоторые сочинения до сих пор сохранились в рукописях в библиотеках Италии.

Виттория казалась удовлетворенной своей монотонной, заполненной повседневными заботами жизнью, собой и всем миром.

В доме Аккоромбони, ныне Перетти, чаще, чем когда-либо, появлялись чужеземцы, ученые и знать. Весь город говорил об уме, талантах и высоких душевных качествах прекрасной Виттории, и визиты благородных жен и мужей, поэтические вечера (академии), импровизации, музыка и пение, время от времени доклад ученого или философа, одухотворенные споры и остроумные диспуты превратили приветливый дом в пристанище муз, где веселый муж и серьезный юноша чувствовали себя одинаково уютно. Кардинал Фарнезе приходил сюда, как раньше, и даже чаще, ибо здесь он встречал своих друзей, знакомых и развлекался больше, чем прежде. Он, как всегда, был учтив и изящен, ничто не выдавало его былой страсти, и можно было поверить, что он окончательно исцелился от нее. Кардинал радушно принял Перетти, и тот мог запросто наносить ему визиты и ужинать во дворце, что происходило бы гораздо чаще, если бы юношу не предостерег от такого общения его дядя, кардинал Монтальто — бывший брат Феликс. Поскольку старик все больше сближался с домом Медичи и кардиналом Фердинандом, а Медичи и дом Фарнезе открыто враждовали, то он не мог допустить, чтобы его неопытный племянник слишком явно был связан с могущественным противником. Монтальто предостерег юного Перетти от излишней доверчивости — Фарнезе очень хитер и скрытен, маской любезности прикрывает злобу и коварство.

Донна Юлия со времени бракосочетания дочери заметно отдалилась от нее, считая, что Виттория теперь должна быть совершенно самостоятельной и независимой. Мать чувствовала, что после недавнего взрыва страстей между ними возникло некоторое недоверие, они были напуганы друг другом. Обе хорошо понимали, не признаваясь себе, что прежняя близость сменилась неприязнью, они теперь будто издали наблюдали друг за другом. Оказавшись вдвоем, мать и дочь разговаривали о литературе или будничных вещах, Юлия часто стала задумываться, правильное ли воспитание она дала детям.

Аббат Оттавио, получивший стараниями Монтальто доходный приход в Риме, теперь почти враждебно отзывался о матери и не одобрял брак сестры. При каждом удобном случае он плохо отзывался о самом Монтальто, с нескрываемым презрением относился к его племяннику и явно предпочитал общение со старым могущественным Фарнезе, тот также проявлял к молодому человеку большую симпатию.

Монтальто, посвящавший почти все свое время церковным обязанностям, редко навещал семью Аккоромбони, и то только в те часы, когда знал, что застанет их одних, без гостей. С матерью он общался охотнее всего, отдавая должное мудрости и высоте ее души; перед дочерью, как бы привлекательна ни была ее красота и как бы разумно и смело ни рассуждала, он испытывал некий страх, как перед совершенно чуждым ему существом. Милее всего ему был слабохарактерный, ничем не примечательный Фламинио, которого старый кардинал охотно наставлял время от времени и по-дружески обращал внимание юноши на вещи, которые тот раньше не замечал. Он умышленно избегал Марчелло, где только мог. Не захотел даже принять благодарности молодого человека, стыдясь своего благодеяния. Старался даже не вспоминать об этом. Слыша о бесчинствах бандитов, державших Рим в страхе, он приходил в гнев. Марчелло чувствовал, как неприятно его присутствие этому почтенному человеку, и сразу же покидал помещение, видя входящего Монтальто.

«Много ли радости, — размышляла мать, — подарили мне дети за всю мою жизнь? Как мог Марчелло, росший под моим крылом, стать таким? Ему никто не доверяет. Какое место он сможет занять в обществе? А Виттория? Ее странные мысли приводят меня в дрожь. И почему Фламинио никак не хочет стать мужчиной? Да, он добр и в нем нет злобы, но… А старший сын? Он совсем забыл, как я заботилась о нем, чем он мне обязан». Так она мучилась и упрекала себя, что была чересчур строга по отношению к одному ребенку, с другим — слишком мягка и уступчива и что своим примером воспитала в них чрезмерное свободолюбие и независимость.

Старый ворчливый Спероне тоже не раз навестил Аккоромбони перед отъездом, но его взгляды не нашли здесь должного отклика и сочувствия. Он сказал своим друзьям:

— Эта Виттория напоминает мне знаменитую когда-то Туллию Арагон, которую я в молодости видел несколько раз, только эта дерзкая новая муза гораздо красивее, в лице ее больше трагизма, словно она предвидит, что ее судьба сложится отнюдь не так серо и скучно, как у Туллии. Видя такое лицо я, зрелый человек, уже не подверженный увлечениям, вспоминаю рисунки, которыми художники украшают в книгах стихи поэтов; эти глаза сами излучают поэзию.

Капорале, как только появлялся в Риме, довольно часто посещал дом Перетти. Он стал необходим каждому члену семьи; его теплое участие, готовность помочь, дать мудрый совет вызывали доверие. Капорале ко всем относился одинаково тепло, хотя и отличал Витторию, и его привязанность граничила с нежным поклонением. О ее замужестве он никогда не заговаривал, чувствуя, что Виттория не склонна беседовать об этом. Он заставил себя быть приветливым с молодым супругом и обращался к нему с известным почтением, хотя ему забавно было видеть этого незрелого юношу главой семьи в доме, где царят искусство, поэзия, ученость. Сам Перетти, стыдясь своей необразованности, избегал участия в литературных спорах и поэтических упражнениях. Правда, нельзя не признать, что молодой человек усердно стремился расширить свой кругозор, но основы его образования были слишком шатки и ему не хватало энтузиазма, чтобы кратчайшим путем достичь духовных высот.

Однажды вечером, собираясь уходить, Капорале еще раз обернулся в дверях комнаты и обратился к матери и дочери:

— Мне надо рассказать вам, дорогие друзья, о небольшом приключении, которое произошло со мной несколько дней назад. Вы уже знаете, что я охотно путешествую пешком один, стараясь выбирать для этого безопасные дороги. Так я попал в Альбано{88}, подчинившись своему настроению, снял квартиру в маленьком домике за городом. Во время прогулок и возвращаясь домой, я иногда встречал крупного, сильного человека барской наружности, который привлек мое внимание и своей внешностью, и выражением лица, и поведением. Когда я собрался отправиться в Рим, то вдруг обнаружил, что мой кошелек исчез — видимо, кто-то украл его или я потерял его в горах. Поскольку я люблю, по складу своего характера, обходиться без титулов и званий, хозяин дома не знал, кто я, и по обыкновению начал громко браниться: говорил о сельских бродягах, обманщиках, все больше горячась при виде моей беспомощности. Вдруг он бросился к дверям, и я, не успев понять, какая неведомая сила увлекла его туда, увидел перед собой того статного незнакомца.

— Негодяй! — крикнул он. — Так обходиться с благородным человеком! Разве ты не видишь, кто перед тобой?

Незнакомец заплатил за меня. Побледневший хозяин принял плату из рук господина. Когда я хотел представиться ему и поблагодарить, он воскликнул:

— Не стоит, давайте еще на какое-то время останемся безымянными знакомыми и попутчиками. Позвольте быть для вас просто спутником.

Наше путешествие продлилось несколько дней, а когда прибыли в Рим, я узнал, что он нанимает дом недалеко от Порта-Капены{89}, где живет один, почти без прислуги. С тех пор мы нередко встречались. Я много рассказывал моему новому знакомому о вас, и он очень просил представить его вам. Но этот человек своего рода мизантроп и, кажется, особенно не любит высший свет. Узнав от меня, что вас нередко посещает высокомерный Фарнезе, он было пожалел о своем намерении, но все же просил разрешить ему посетить вас, когда вы одни. Если не ошибаюсь, завтра вечером вы не ждете гостей. Позвольте, я приведу этого необычного человека к вам?

— Охотно, — сказала Виттория, — только берегитесь, дорогой, привести в наш дом какого-нибудь переодетого бандита, который ограбит и убьет нас.

Капорале громко рассмеялся и возразил: