Виттория Аккоромбона

— Тогда объясните мне все разумно, спокойно, — заявила Виттория, — ведь я понятия не имею, о чем идет речь.

Юлия несколько раз прошлась взад и вперед по залу, чтобы собраться с мыслями, потом, взяв за руку дона Чезаре, обратилась к дочери:

— Прости и ты меня.

Затем она села и повторила свой рассказ уже дочери. Дрожь в ее голосе постепенно исчезла. Мать поведала о предстоящем процессе, который, вероятно, будет проигран, а вместе с ним и все состояние будет потеряно, о неминуемой казни брата, о грозящей нищете, о возможности насилия со стороны Орсини и о гнусном предложении кардинала, открывшего сегодня перед ней свое истинное лицо.

— Теперь ты все знаешь, — закончила мать, — скажи, что нам делать, если ты такая сильная.

Мать и Капорале замерли, ожидая приступа безумной ярости.

Но как же они были поражены тем, что Виттория осталась совершенно спокойной, даже более невозмутимой, чем прежде. Наконец она промолвила почти иронически:

— Ну, мама, что же дальше? Я-то гадала, какие чудеса вы хотите мне открыть. Мы не можем бежать в другую страну, для этого у нас не хватает средств; а здесь, на родине, нет никого, кто был бы настолько влиятелен и добр, чтобы защитить и содержать нас, и мы брошены на произвол судьбы. Единственный выход для нас — благородная добровольная смерть, по примеру великих римлян. Но для вас он неприемлем: наша религия считает самоубийство непростительным грехом. Тогда почему бы не принять предложение нашего «лучшего друга» — великого кардинала. Богатство, блеск, свобода брата, процветание семьи — вот что нам предлагают великодушно. При этом никто ничем не жертвует, кроме меня. Если бы я только согласилась с таким предложением? Да, будь на его месте такой человек, как папа Юлий II{78} или, скажем, Лоренцо Великолепный{79}, — это не было бы даже жертвой с моей стороны, потому что такой великий характер заставил бы меня полюбить его. То, что я думаю о браке, ты уже знаешь, мама. Добровольно отдаться слабому, презираемому мужчине, — как мне поверить, что духовный обряд может освятить этот жалкий союз? Только для тупой толпы, для хитрого священника да для жалких старых кумушек существует разница между законной и запретной связью. Если все мужчины кажутся мне ограниченными и жалкими, если сам брак мне противен, — но, как ты утверждаешь, каждая женщина должна покориться, — то я не понимаю твоего гневного возмущения в адрес нашего доброго старого покровителя.

— Я больше не могу называть тебя своей дочерью, — холодно заявила мать и покинула комнату.

Капорале был настолько удивлен, что не мог понять, все ли он правильно расслышал и понял.

— Оставьте меня! — крикнула Виттория, разражаясь слезами. — Я хочу быть одна! Видно, это моя судьба, — даже мать не поняла меня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Старый кардинал сидел, глубоко задумавшись, в своей комнате, расстроенный и взволнованный. Его юный племянник, Франческо Перетти, стоял смущенно в углу, его глаза покраснели от слез.

— Все мои планы, — начал старик после продолжительной паузы, — рушатся. В них была радость моей жизни. С тех пор как я увидел тебя, несчастный, моим сердцем овладела какая-то загадочная привязанность. Тебе я хотел отдать все, что не получили от меня мои бедные родители, ибо они покинули этот мир раньше, чем я смог чего-то добиться. Твои успехи изменили бы к лучшему жизнь брата и заложили основу будущего благополучия и авторитета семьи. И вот ты здесь. День, когда я снова увидел тебя, был для меня днем счастья, самым прекрасным днем в жизни. Но вскоре я вынужден был признать свою ошибку: ты слаб, мягок характером и недостаточно мужествен, избегаешь работы, предпочитая развлечения, и — что еще хуже — вращаешься в плохом обществе. Мне пришлось отказаться от намерения устроить твою духовную карьеру, где я мог бы оказать тебе самую большую помощь, поскольку ты даже не скрываешь своего отвращения к достойному уважения сословию. Я начал колебаться в своем решении, хорошо ли я сделал, вызвав тебя в Рим, не лучше ли мне сразу снова отослать тебя в деревню. Но вышло еще хуже. В моем присутствии ты дрожишь и подчиняешься моей воле, а за моей спиной ты распущен, нагл и разыгрываешь преступника, перенимаешь манеры у здешних наследников богатых домов, как будто сам принадлежишь к ним. Ты пренебрегаешь уроками, которые я тебе преподал и благодаря которым ты мог бы завоевать уважение и добиться высокого служебного положения. Все учителя жалуются на тебя, и как бы ни хотели они польстить мне, ни один из них не возлагает на тебя больших надежд. Ты пошел на поводу у своих приятелей и вверг себя в пучину разврата, ты позорно губишь свою жизнь, и как бы я ни любил тебя, твоя смерть показалась бы мне, наверное, меньшим несчастьем, чем твое нынешнее существование.

Перетти подошел ближе к дяде, униженно встал на колени перед ним.

— Ваше Преосвященство, — промолвил он умоляющим тоном, — позвольте мне поцеловать вашу добрую руку. О дорогой, самый замечательный дядя, простите еще раз заблудшему. Я исправлюсь, я буду больше прислушиваться к вашим предостережениям, только…

— Ну конечно, — оборвал его Монтальто, — теперь появляется новое приключение, самое сумасбродное из всех. Молодой человек решил жениться, белобрысый мальчишка без бороды, ума и опыта хочет теперь представить себя в роли супруга и обзавестись своим домом. Если действительно должна состояться помолвка, то нужно еще несколько лет подождать, пока ты не освоишься в свете и не обратишь на себя внимание уважаемых семей, — но сейчас?! И на ком? На женщине без положения, правда, говорят, она талантливая поэтесса, известная своей красотой и многочисленными поклонниками, — какой вздор!

— О дражайший, почтеннейший отец, — воскликнул Франческо, — да, именно так я должен называть вас, потому что вы для меня как отец — добры, душевны, более чем благородны. Поверьте, мое чувство — не юношеская влюбленность, ваше милостивое разрешение может осчастливить меня и сделать совсем другим человеком. С тех пор как я в первый раз увидел восхитительную Аккоромбону, я изменился, исправился, я распрощался с компанией, которую вы справедливо браните, и больше не хочу их видеть, ибо я теперь знаю, как должны думать и вести себя благородные люди. Если вы поможете мне достичь высшего счастья, я оправдаю ваши надежды. Если же вы откажетесь дать свое согласие — ах, мой самый дорогой, единственный, вы называете меня слабым, и я действительно таков, — если вы останетесь неумолимы, то моя слабость обернется отчаянием и ускорит мою гибель. — Он снова заплакал и в бурном порыве бросился к ногам своего дяди. Тот сидел совершенно спокойно, невозмутимо глядя на него сверху и задумчиво перебирая его светлые локоны.

— Твоя избранница, должно быть, достойная, смелая и отважная особа, — промолвил он спустя некоторое время, — я никогда ее не видел, но ее отца я, кажется, знал много лет назад как порядочного человека. Ты уверен, что эта сильная натура сможет любить и уважать тебя, если будут устранены препятствия?

— Ее брат Фламинио, которому я открыл свое сердце, — ответил юноша, — подаёт мне надежду. Он рассказал мне, что за удивительное создание его сестра. Она ненавидит Луиджи Орсини, который уже давно нагло объявил о своих притязаниях на ее руку, и считает: только с тихим, добрым, кротким мужем она могла бы быть счастлива в браке.

— Пусть снизойдет на тебя благословение Господне, — промолвил кардинал, снова кладя руку на голову стоящего перед ним на коленях племянника, — да исполнятся твои надежды. Однако ты сам знаешь. Франческо, что я не могу наградить тебя богатством, увы, немногое я могу сделать для тебя. Поговори с ее матерью, она слывет умной, рассудительной женщиной. Принеси мне ее согласие и согласие дочери, может быть, этот союз составит твое счастье и счастье всей нашей семьи, если только оно возможно. То, что она отвергла знатного, могущественного Орсини, делает ей честь. Что она желает незнатного и кроткого мужа, говорит о ее разуме и о том, что для нее простое, тихое счастье выше, чем блеск и великолепие. А теперь ступай, мы еще вернемся к этому разговору.

Молодой Франческо был в таком восторге, что не заметил, как выскочил из дома и оказался на улице. Один из его прежних необузданных приятелей попытался заговорить с ним, но он возмущенно оттолкнул парня, ставшего ему теперь ненужным. Он помчался к дому Аккоромбони.

Мать была одна в своей комнате и уже настолько овладела собой, что довольно спокойно размышляла о своем возможном будущем. В крайнем случае она намеревалась отправиться в Абруцци к своей зажиточной родственнице и жить там вдали от всех тем, что осталось от ее состояния. Что такое бедность, она успела узнать и с содроганием вспоминала обстановку, которую видела много лет назад. Юлия снова задумалась над тем, почему она, немолодая женщина, боится смерти больше, чем ее строптивая дочь, и ужас матери постепенно таял, хотя она не могла понять Витторию, ее еретические взгляды на брак, доброе имя и все общепринятые правила благоразумия и добропорядочности, зачастую нарушаемые самыми одухотворенными и замечательными женщинами и самыми благородными и высокопоставленными мужами.

Взгляды Виттории приводили ее в ужас, хотя порой ей казалось, что дочь права, называя привычную накатанную жизненную колею, по которой проходит так много людей, скучной, однообразной. Собственная юность Юлии прошла перед ее глазами в более ярком свете, и многие воспоминания и чувства, которые она считала уже давно умершими, с новой силой вспыхнули в сердце.

Поэтому появление Франческо Перетти, с порога обрушившего на нее предложение руки и сердца Виттории и сообщившего о согласии дяди, она восприняла как знак свыше. Мать попыталась ободрить молодого человека и подать ему надежду. Он рассыпался в благодарностях и, не переставая, целовал прекрасные руки своей будущей тещи. Она пообещала замолвить за него словечко перед дочерью — ей самой так хотелось верить в успех. Она отправилась в комнату Виттории, но той не оказалось дома, вероятно, она была в церкви или в гостях у соседки. Франческо распрощался, чтобы вечером вернуться за ответом.

— Только не забудьте, молодой человек, — крикнула мать ему вдогонку, — что его преосвященство должен согласиться с некоторыми условиями, далеко не простыми, иначе не может быть и речи о помолвке, даже если сама Виттория даст свое согласие.

Вскоре прибыл редкий гость — пастор из Тиволи.

— О, видите, господин Гвидо, — заявила старому слуге болтливая Урсула, когда вошел священник, — этого почтенного духовного человека; он такой ученый, что говорит только непонятные вещи, которые не разумеет ни один человек. Ах, от этого учения только и пользы, что человек получает дар совершенно свободно, не запинаясь, молоть всякую чепуху, когда нам приходится раздумывать над каждым словом целый день.

Старый пастор бросил на стол свою широкополую шляпу и воскликнул:

— Скоро кончится эта болтовня?

— Чем мы обязаны такой чести? — спросила няня, присаживаясь к нему поближе.

Гвидо отложил шляпу пастора в сторону и поставил перед стариком добрый стакан вина и тарелку с фруктами. Гость, сдержанно поблагодарив его кивком головы, начал снова:

— Я навещал здесь, в городе, родителей бедного Камилло Маттеи. Старики просто в отчаянии. Этот сорванец уже давно сбежал от меня, но не в Рим, как я себе вообразил; отец и мать, с тех пор как он ушел ко мне, совсем его не видели. Теперь я хотел бы спросить вас, мудрая женщина, не появлялся ли он у вас здесь. Хотя, думаю ваша госпожа не настолько благородна и знатна, чтобы он нашел здесь место дворецкого, секретаря или советника.

— Нет, — прервала его Урсула, — таких должностей никогда не было в нашем доме.

— Верно, — хладнокровно продолжил священник, — я только подумал, не нашли ли этому шалопаю здесь, как какому-нибудь домашнему животному, полезное употребление. В собачьей будке я уже посмотрел, но это место занято другой достойной персоной, которая довольно-таки грубо облаяла меня в своем служебном рвении. Я хотел осведомиться у индюка — он таким же образом ответствовал мне, а гордый павлин и вовсе не захотел ничего знать обо мне. Так я перешел от неразумного скота к философски образованной части животного творения, то есть к вам, чтобы справиться о своем племяннике.

— Видите, Гвидо, — воскликнула старушка, — какую тарабарщину он несет. И чем дальше, как говорят, тем больше. Теперь он, кажется, думает, что парень составил компанию тем несчастным животным, у которых нет человеческого разума. Нет, наш дорогой, красноречивый гость, я, пожалуй, объясняю вам это чудо природы гораздо лучше. Это мне стало ясно с некоторых пор.

— Ну? — промолвил священник.

— Да, — сказала она, немного подумав, — вы, конечно, неверующий вольнодумец и хотите все объяснить законами природы и своей философией. Но вы все же должны знать из своего катехизиса, что ведь есть и невидимые водяные.

— Конечно, — ответил старый священник, — кто в этом сомневается?

— Эти амфибии, трутоны, амфулотриты{80} и нептуны, и как ещё там называют эту нечисть; ведь я свою дорогую Витторию, которую сама долго кормила грудью и укачивала, правда, это было, конечно, в её ранней юности, тогда она ещё не могла иметь таких мартирологических{81} знаний, но я часто слышала об этих созданиях и скрюченных тварях и запомнила из этого самое важное и полезное, когда она так беседовала со своим господином сержантом или Корпоралом, как его еще называют, или со своей матерью.

— Вы могли бы быть профессором мифологии в университете, — сухо заявил пастор и опорожнил свой бокал.

— Нет, что вы, — улыбнулась старушка, — до такого моя ампутация{82} ещё не дошла. Нельзя же быть всем. Такой профессор позволяет глазеть на себя целому залу молодых студентов, что со временем опустошит его дух и душу, и он в конце концов будет выдавать такое, что перемешает всех чад и домочадцев, а потом и вовсе растеряет весь разум. Но если снова вернуться к этим водяным, то могу вам поклясться и подтвердить это перед любым судом, что они обосновались именно в Тиволи, недалеко от вас. Вы, должно быть, часто слышали, как там в омуте, в ужасной пропасти, которую называют большой гасконадой{83}, они кувыркаются и ревут, и рычат, и орут так мерзко, что можно оглохнуть и ослепнуть. Я однажды ночью проходила там по горе и все опасалась, как бы не скатиться к ним в ад, и совершенно отчетливо слышала в тишине крики и рычание: «Сойди вниз, иди сюда, Урзель! Получишь гроздь винограда! Есть еда! Здесь прекрасно! Иди, иди сюда, ротозейка!» — Тогда я закричала им в ответ изо всех сил: «Покорная слуга! Ищите себе другого ротозея!»

— Ну, и он нашелся? Не правда ли, госпожа Урсула?

— Конечно, — ответила она, — и это как раз ваш глупый племянник. Я хорошо видела, как Виттория тогда вязала разноцветный мяч, а ваш Камилло пришел после обеда и принес ей какую-то тряпку, или бумагу, или записку, они сунули ее в мяч и при этом смеялись, как будто сделали что-то особенное. А это был пакт, по которому они отписывали себя водяным, потому что речь шла все об Аполлоне, Нептуне и прочей нечисти. Они ушли, а домовой, белый кобольд с красными глазами, послал вслед своего кролика с белой шкуркой. И вот этот кролик приветливо и набожно спрашивает: — «Вы теперь идете?» — «Да! — кричит шаловливая Виттория. — Сейчас!» — И бросает мяч с завернутым в него пактом прямо в бушующую воду. Вода не заставляет повторять дважды и сразу заглатывает мяч в свою пасть. Теперь они должны прыгать вслед за ним, но Виттория, которой все-таки стало жаль уходить, повернула назад. Камилло тоже повернул, но злые духи природы не отпускают его. Вы же сами видели, старый, почтенный человек, и доказали мне это, как черти поставили ему синий знак на спине, он выглядел как черная ежевика или черно-красная тутовая ягода. Подобным образом метят красным камнем овец и баранов, чтобы на общем пастбище или при продаже земли видеть, кому они принадлежат. А теперь он снова добровольно объявился в их компании. Вот так и обстоит дело. Только я боюсь, что и мою девочку заберут, хоть она и здесь, в Риме, на твердой почве, ведь вельзевулы и оттуда могут пробраться в Тибр. Ибо она так много плакала и причитала, по крайней мере в последние дни, и ее мать не меньше. Они еще так ужасно ссорились. Ну, теперь вы все поняли, верно?

— Безусловно, — ответил Винченцо, священник, — я благодарю вас за столь обстоятельный доклад, сам Гвиччиардини{84} не мог бы отчитаться лучше.

Зайдя в комнату прислуги по какому-то делу, мать увидела пастора и пригласила его к обеденному столу, где уже находились Виттория и Капорале.

Было решено навести справки о Камилло, и пастор с благодарностью удалился, ибо не предполагал такого приветливого приема от людей, чье положение в свете считал высоким, а мать еще дала ему в дорогу подарок.

Оставшись вдвоем с Капорале, Юлия сказала своему старому другу:

— Как я рада, что эта неукротимая, наконец, позволит обуздать себя. Я действительно недостаточно знала ее, ибо не верила, что дерзкие, противоестественные представления могут завести ее так далеко. Завтра я нанесу визит кардиналу Монтальто, и мы обсудим с ним условия брачного контракта. Надеюсь, в нашу семью придут мир и покой, и мы заживем счастливо.

— Но, — заметил Капорале, — пара ли такой жених вашей одухотворенной дочери?

— Так должно было закончиться, — ответила она.

— Если только это не начало гораздо худших осложнений, — промолвил старик.

— Все гораздо легче перенести, чем круговерть, в которой мы теперь оказались, когда в любой момент может разразиться беда, — воскликнула мать. — Нужно обуздать обстоятельства и предотвратить неожиданные удары судьбы, а повседневность все расставит по своим местам, для супруга же Виттория станет источником духовных сил, и он станет настоящим мужчиной. Между тем незаметно пролетит бурная молодость, и жизнь введет их в нужное русло, в котором и следует двигаться, если не хочешь разрушить или уничтожить самого себя.

Когда Капорале вышел, он встретил во дворе Витторию, кормившую голубей.

— Вы выходите замуж? И за Перетти? — спросил он. — Вы же хотели быть счастливой?

— Пойдемте в наш садик, — ответила она. — За эти несколько дней вы стали нам так близки, что я доверяю вам, как старшему брату.

Они вошли в гущу деревьев, приятно шумевших над ними листвой.

— Что значит быть счастливым? — начала она. — Я с каждым днем убеждаюсь в том, что счастье — всего лишь глупая детская сказка, и все, что находится по ту сторону ее, не стоит даже усилий, ради чего можно было бы наклониться, если оно лежит у наших ног. Я буду запряжена, как вол, в ярмо повседневной обыденности и буду тянуть воз упорядоченной скуки, как и все остальные люди.

— А то, что вы говорили о Фарнезе, — снова спросил дон Чезаре, — неужели это было всерьез? Не скрою, я был напуган вашими словами.

Она испытующе посмотрела на него и ответила:

— А если я вам прямо скажу, что говорила серьезно, — чего бояться? Буду ли я продана таким образом или как-то иначе — все равно рано или поздно я буду продана и конец будет один и тот же. Кто из вас сумеет понять, если даже мать отворачивается от меня, все величие, чистоту и благородство невинной девушки? В делах, в уходе за мужем, детьми все уже давно забыли о том, как это свято. Отречение от этой святыни должно стать нашим призванием, все так говорят, но я никогда этому не верила: если жестокая нужда заставила однажды склониться самых смелых, как мне пришлось сделать сейчас, то немножко больше или немножко меньше унижения — не столь уж важно. Я опустошена, уничтожена, так должно было случиться, я выполняю свое так называемое предназначение, на моем языке это именуется: ничтожность.

— И снова вы пугаете меня, — промолвил Капорале.

— Как меня — жизнь, — ответила она с горечью, — только теперь я впервые разглядела этот змеиный клубок, это скопище гадов трезвым взглядом. Мне хочется плакать, а я смеюсь, как вы видите.

Капорале вздрогнул при звуках громкого судорожного смеха.

— Не удивляйтесь, — продолжила она будто в бреду, с лихорадочно горящими глазами, — для смеха гораздо больше причин, чем для слез. Я никогда еще не видела свою мать в таком состоянии, никогда не боялась ее, никогда не отворачивалась от нее в глубине души. Неужели и самый благородный человек в гневе, в отчаянии становится таким безобразным? Зачем вытаскивать из возмущенной пучины самое отвратительное? Что это — проявление духа? Или нечто другое?.. Тут можно сойти с ума… Я чувствовала: ярость матери отбушует и уйдет. Возможно, она прокляла бы меня, чтобы потом, когда все-таки произойдет несчастье, как Пилат, умыть руки{85}. Теперь все утряслось. Я стану супругой маленького Перетти, потому что не хочу еще раз вызвать подобные страсти. Понимаю, что жертвую собой; наверное, это моя судьба. Но если я ослушаюсь матери, представьте себе, как гадко будет у меня на душе, какой низкой я буду себе казаться тогда. И знаем ли мы вообще свою душу?.. Будьте счастливы, мой друг, ибо с этой минуты вы являетесь им для меня больше, чем когда-либо.

Капорале покачал головой. В таком трагическом свете жизнь еще не представала перед ним. Сколько неожиданных признаний он выслушал в последнее время от матери, дочери и кардинала Фарнезе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

К губернатору, могущественному Буонкомпано, граф Пеполи легко получил доступ, и ему был оказан дружеский прием. Письменная рекомендация княгини Маргариты Пармской заставила губернатора, человека утонченного, обойтись с незаурядным посетителем совсем иначе, чем с большинством визитеров. Похищение уважаемого человека из магистрата привлекло огромное внимание, так что само правительство было заинтересовано в том, чтобы подобное злодеяние не осталось безнаказанным, а жертву освободили. Таким образом, графу дали разрешение поговорить с глазу на глаз и без помех с заключенным Асканио и узнать у него о возможности спасения старика.

Асканио, бледный, худощавый человек, был крайне удивлен визитом знатного вельможи. Когда он услышал приветствие, которое Пеполи передал ему от казненного Страды, он испугался, но пришел в еще больший испуг, когда узнал, о каком деле пойдет речь и что разговор будет о старом Белутти и его освобождении. Заключенный заломил руки и громко и жалобно разрыдался.

— Я вижу, — воскликнул он, — что погиб; никто уже не усомнится, что я фальшивомонетчик, и теперь меня втянут в новый процесс. Вы уже назвали губернатору мое имя, следствие будут продолжать, не обойдется и без пыток, и в конце концов меня повесят самым позорным образом. О, боги, почему человеку не дают жить просто и честно? Я был бы так счастлив и доволен в кругу самых близких друзей.

Граф попытался успокоить его и расположить к себе. Дружелюбие Пеполи, его любезность растопили враждебность узника и смягчили его.

— Мне хочется вам верить, — сказал он наконец. — Я доверяю вам свою судьбу. Если вы легкомысленны или лицемерны — я пропал, в этом нет сомнения, но если достаточно умны, то останетесь честным со мной, ведь ваша участь, если продадите меня, тоже будет незавидна, потому что вы — чужак на территории, куда отваживаетесь ступить.

Граф назвал ему свое имя, положение, сказал, что он богат и не пожалеет денег на доброе дело.

— Я надеюсь, — заявил Асканио, — что вы вознаградите меня, но необходимо выполнить одно условие.

— Какое условие?

— Губернатору следует отпустить меня, он должен подписать приказ о моем освобождении, но при этом необходимо сохранить тайну. Если вы сможете устроить это, я надеюсь, что сумею добиться освобождения вашего родственника.

Граф пришел в замешательство.

— Предупреждаю вас, — воскликнул Асканио, — если мое условие не будет выполнено, мы прекратим любые разговоры об этом раз и навсегда. Но даже если вы добьетесь моего освобождения и я выйду из тюрьмы, то и тогда моя жизнь все еще будет в опасности.

— А кто положится, — спросил граф, — кто даст мне гарантию, что вы не сбежите, как только окажетесь на свободе, и все мои усилия не пропадут даром?

— Не знаю, — ответил заключенный, — почему я доверяю вам больше, чем другим людям. Но если вы дадите честное слово освободить меня, то можете пока оставить меня здесь в тюрьме и выпустите только тогда, когда исполнится все, что я сказал. Если вернетесь целым и невредимым, выполните свое обещание, и мы расстанемся довольные друг другом.

Граф вернулся к губернатору, напомнил ему, как много преступников уже было освобождено из милости, как благодаря этому раскаявшемуся грешнику можно сделать что-то хорошее: он предлагает свои услуги в случае, если его пощадят, и обещает не иметь ничего общего ни с одной из банд. Многих людей гонит в банду не склонность, а нужда, а что касается этого бедняги, то можно, пожалуй, один раз и отступить от закона.

Буонкомпано, как благородный и умный человек, согласился выполнить просьбу Пеполи, потому что сам лучше всех знал нужды своего отечества. Он понимал, что многие преступники — это всего лишь марионетки в руках больших людей, которые беспорядками и смутой ослабляют авторитет Римского государства и стремятся разрушить его. Итак, он вручил графу подписанный документ о помиловании, пожелав ему всяческого успеха.

Когда Пеполи вернулся в тюрьму, арестованный запечатывал письмо при помощи воска и шифра, вырезанного из дерева. Пленник очень обрадовался, увидев документ о помиловании.

— Вы — человек чести, — сказал он, — каких, наверное, очень мало в наше время, я обязан вам жизнью, свободой и скорым возвращением к жене и детям. Это больше, чем жизнь. Вы хотите еще и одарить меня, чтобы я смог встать на ноги. Вы увидите, что доверились достойному человеку. Но как бы ни были дороги вам честь, жизнь и совесть, действуйте только по моему указанию и не доверяйте нашей тайны ни одному смертному. Разрешите мне пожать вашу графскую руку в залог нашего соглашения. Это свершилось.

— А теперь возьмите, — продолжил он, — это послание, но не показывайте его никому, иначе я сочту вас вероломным клятвоотступником, которому не дорога ни своя, ни чужая жизнь. Внутри вы не найдете ничего, ни одного написанного слова, кроме шифра, совершенно непонятного вам. Этот немой листок без подписи вы отдадите там, куда указывает второй, маленький, лист. Он тоже не подписан. Пообещайте мне торжественно не открывать и этот листок прежде, чем окажетесь за воротами Рима. Никто не должен знать, что у вас при себе. Надеюсь, все пройдет благополучно, а я останусь здесь и буду ждать вас; как только вы вернетесь, вы отпустите меня на свободу. Видите, — я доверяю вам больше, чем вы мне, ибо если дело не удастся, вы можете вернуть мое помилование губернатору. Но я надеюсь и знаю, что мы оба гораздо выше того, чтобы плести такие мелкие интриги.

— Пожалуй, это так, — взволнованно промолвил граф, — поэтому возьмите и сохраните ваше помилование, пусть оно останется у вас, если вдруг мне не посчастливится. Сейчас я вернусь к губернатору, чтобы объяснить ему все и убедить его открыть вам ворота в случае, если со мной что-то случится.

Пленник напутствовал его напоследок:

— Назначенный за похищенного человека выкуп огромен — ни один князь его не сумеет заплатить. Все это сделано только для того, чтобы выиграть время и запутать военных и судейских, чтобы они не усердствовали, как старик Белутти. Кроме того, преступники хотели познакомиться с посредниками и в крайнем случае расправиться с пленником самым ужасным образом.

Вошел надзиратель, чтобы снять пока с заключенного цепи по приказу губернатора, и граф покинул город. Оказавшись за его пределами, Пеполи открыл предназначенный для него листок и увидел, что тот адресует его в Субиако к некоему аптекарю Томазо. Было удивительно, что его послали туда, где произошло преступление. Убедившись, что запомнил имя мужчины, граф тщательно уничтожил записку, чтобы ни сопровождавший его слуга, ни кто-нибудь еще не смог прочитать листок. В деревне недалеко от города он оставил своего провожатого и пошел пешком в маленькое селение. В ответ на свой вопрос он услышал, что человек, которого он искал, содержит маленькую аптечную лавку у самого входа в деревню. Граф вошел туда, огляделся и попросил хозяина лавки поговорить с ним наедине в комнате. Томазо отвел гостя в кабинет, где Пеполи передал ему листок без подписи. Разглядев печать, аптекарь догадался, от кого явился граф, сломав ее, заметно побледнел, когда увидел шифр. Прочитав послание, он сразу же сжег записку на огне свечи, стоявшей здесь, сел и написал другую, предусмотрительно прикрывая ее рукой. Потом запечатал листок, и сказал графу:

— Идите вниз по этой дороге, справа на маленькой площади увидите большой белый дом, над дверью будет изображение мадонны; перед домом — каменный порог из трех ступеней, вы не ошибетесь. Постучите в дверь, вам откроет маленький худощавый человечек; тихо шепните ему: «Семфорас», — и он скажет вам, что делать дальше. Если же дверь откроет служанка, ждите молча, пока не выйдет тот, кто вам нужен.

Смущенный и задумчивый граф направился по переулку. Когда он приблизился к описанному дому, то услышал крики стражников. Большой, сильный, широкоплечий офицер и его стражники вели в тюрьму преступника. Граф постучал в дом, дверь открылась, и тощий костлявый человечек вышел ему навстречу, бледный, с опущенными глазами, и спросил тонким голосом, чего он хочет. Граф Пеполи склонился к его уху и прошептал таинственное слово, доверенное ему:

— Ах, это другое дело, раз вы знаете пароль! — сказал коротышка, поклонился и посмотрел ему в лицо, приветливо улыбаясь. Потом он проводил незнакомца с поклонами вверх по лестнице, открыл дверь и ввел графа в совершенно пустую комнату.

— Подождите минутку, — прошептал коротышка, закрывая дверь снаружи. Граф зашагал взад-вперед по комнате. Окна располагались так высоко, что невозможно было выглянуть на улицу, отчего помещение казалось почти тюрьмой. Только два кресла стояли здесь да еще был виден закрытый стенной шкаф, больше никакой мебели не было.

Граф Пеполи все больше раздражался от долгого ожидания. Он прислушивался у двери, ведущей на лестницу, но ничего не слышал. Посетитель начал беспокоиться: ему показалось вполне возможным, что заговорщики, так тесно связанные друг с другом, могли и его захватить, если опасаются, что он знает о них больше, чем нужно для их безопасности. Пеполи стал стучать в дверь, та была крепко заперта, и не было никакой возможности ее открыть. Пока он размышлял, что делать, чья-то рука хлопнула его по плечу. Он оглянулся и увидел высокого мужчину — того самого офицера, которого только что встретил на улице. Тот, вероятно, тихо вошел через потайную дверь, не замеченную графом.

— Что вы хотите от меня, дорогой друг? — спросил великан недовольно. Пеполи молча протянул ему листок аптекаря. Капитан отошел в сторону, развернул послание, рассмотрел его хмуро и разорвал бумагу на мелкие клочки. Затем великан Антонио — так звали этого капитана — принялся молча ходить по гулкому залу и, казалось, с трудом сдерживал гнев.

— Ваше имя, положение, где вы живете? — спросил он, одновременно отпирая стенной шкаф. Граф ответил на вопросы. Порывшись среди многочисленных исписанных книг, в которых оказалось множество имен в алфавитном порядке, жандарм выбрал одну, открыл и стал читать.

— Я не нахожу, — заявил он через некоторое время, — ваше имя в списках наших союзников, добрый глупый Томазо лучше бы не посылал вас сюда. Расскажите мне о вашем деле, зачем вы разыскали нас?

Граф выполнил просьбу. Тот слушал его с растущим раздражением.

— Да, — сказал он между тем, — старика Белутти все еще держат в плену, и по праву. Если бы таких было больше и если бы их поощряли, братству давно пришел бы конец. — Когда он услышал о казненном Страде, то стал еще более нетерпелив. — Ничтожество! Это он послал вас к лицемерному Асканио? А тот имел наглость прислать вас сюда! Мы достаточно искусно запрятали хитреца в Энгельсбург, откуда он наверняка отправился бы на галеры. Но Асканио умен и использует вашу заботу о старом негодяе, чтобы выйти на свободу.

Офицер захлопнул книгу и довольно долго ходил по залу взад и вперед, заложив руки за спину. Вдруг, подойдя к графу, он грубо заявил: