Виттория Аккоромбона

— Нет, прекрасная подруга, на такого мой знакомый не похож: открыл мне наконец, что он зажиточный купец из Ломбардии и покинул ее, потому что, как все мы знаем, в Верхней Италии свирепствует чума.

— Ты забыла, Виттория, — вмешалась мать, — что завтра здесь будут Челио Малеспина и ваш юный друг, дон Чезаре, словоохотливый Боккалини{90}.

— Эти, я думаю, ему не помешают и не будут путаться под ногами, — заявил Капорале, — но я все же предупрежу его, а он решит, что делать. Будьте добры, не принимайте больше никого.

На следующий вечер семья собралась, и молодой Боккалини — большой почитатель поэта Капорале — появился первым. Вскоре пришел Малеспина, уже несколько месяцев занимавший во Флоренции пост секретаря у герцога Франческо, который приступил к правлению несколько лет назад. Малеспина был молод, общителен, и знакомство с большим светом, где он смог лучше узнать отношения при дворе, казалось, радовало его. Он озорно посмеивался над многими вещами, о которых год назад почтительно помалкивал. Кроме того, он знал литературу и был лично знаком со многими учеными.

Вошел Капорале со своим новым другом. Незнакомец вежливо поздоровался со всеми, его утонченные манеры выдавали в нем светского человека; он галантно заметил, что уже давно мечтал познакомиться и узнать поближе знаменитую Аккоромбону, молва о которой идет по всей Италии; но он поражен, ибо слухи о красоте донны Виттории не могут передать всего ее очарования; был любезен с матерью, не забыл и Перетти, и обоих гостей. Его уверенность и утонченность говорили о нем как о человеке большого опыта, много испытавшем; он легко расположил к себе всех присутствующих.

Челио Малеспина рассказывал о Флоренции; Боккалини высмеивал некоторых римских ученых и государственных мужей; Капорале пытался смягчить слишком острые суждения. Внимание Виттории было приковано к незнакомцу, ей сразу бросилась в глаза его необычность. Она отвечала рассеянным смехом на заданные вопросы. Мать тоже потихоньку рассматривала гостя и лихорадочно пыталась вспомнить, не встречала ли раньше в своей жизни этого статного и сильного человека с пламенным повелительным взором. Перетти испытывал своего рода робость и страх перед незнакомцем, и его участие в беседе выглядело еще более нелепым, чем обычно.

Малеспина рассказывал, что во Флоренции стали известны несколько песен «Освобожденного Иерусалима» Тассо и привели в восхищение весь двор.

— Всем ясно, — продолжил он, — что этот молодой человек теперь самый большой гений нашего отечества. Тут и там уже раздаются голоса, которые ставят его выше нашего великого Ариосто.

— Эти вечные споры о том, кто выше и кто ниже! — невольно воскликнул Капорале. — В своей сфере божественный Ариосто никогда не будет достижим; Тассо представляет, насколько я знаю его прекрасную поэму, совершенно иную область поэзии. Эти два магических круга не могут соприкоснуться ни в одной из точек их волшебной траектории. Хрустальные дворцы Ариосто залиты сияющим светом шутки и веселья, пронизаны нежным озорством, а серьезность жизни превращена в легкую, хотя и глубокомысленную игру. Поэтические образы Тассо блуждают в зеленой сумрачной чаще, любовь у него сладка, но без лукавства, войны и приключений героев и юных дев; все проникнуто нежным участием, и дружеская печаль охватывает и пронизывает наш дух, когда мы отдаемся поэтическому упоению. Как не похож на это ослепляющий, захватывающий и манящий лабиринт нашего Ариосто! Зачем нам духовное величие, если в этом чарующем саду вместо Минотавра нас застигает врасплох хоровод смеющихся шаловливых нимф и сатиров, которые поднимут нас на смех за наши ожидания.

— О, как это верно! — вступила, наконец, в разговор Виттория. — Пусть Ариосто остается величайшим поэтом для знатока, который взвешивает его достоинства на весах, нежного Тассо всегда можно поставить рядом с ним.

Боккалини заявил:

— Поверьте, даже самые прекрасные произведения должны некоторое время оставаться неизвестными, пока не достигнут достаточной зрелости, чтобы удовлетворить вкус толпы, тогда она найдет в них особую прелесть. Истинных ценителей поэзии, опережающих свое время, всегда немного. А дикий, легковозбудимый, неотесанный человек поклоняется то одному бесплотному духу, то другому, как богу, и готов лоб себе расшибить, служа очередному истукану.

Статный незнакомец бросил на молодого человека острый, испытующий взгляд, заметив:

— Верно! Такое происходит нередко, но всегда ли время все ставит на свои места, отделяя семена от плевел? А сама история — разве она не вводила в заблуждение наивных потомков? Да, порой это так называемое будущее бывает таким рассеянным и забывчивым! Оно слишком падко на новые ценности, чтобы помнить о старых сокровищах. Новое кажется ему потому только лучшим, что оно ярче блестит, а массивное золото прежних дней потускнело от времени. Не слишком ли скоро блестящий Ариосто и полный юмора Берни вытеснили благородного Боярдо{91} в кладовую прошлого?

— Конечно! — включилась в разговор донна Юлия. — И меня радует, что благородный человек затронул сейчас этот серьезный вопрос. Изобретательный поэт Тассо проложил нам новую колею, он был упоен сладким вином прекрасных фабул, а теперь наконец превратил ароматные гроздья своего богатого виноградника в прекрасное вино.

Виттория с восхищением посмотрела на мать, с уст которой сорвалось такое великолепное поэтическое сравнение.

Малеспина снова рассказал о Тассо; он, судя по слухам, недоволен своим положением при дворе Феррары, ему хочется уехать, и он якобы ведет тайные переговоры с флорентийским герцогом, великим Франческо{92}. Князь тоже благоволит ему, а еще больше, кажется, его возлюбленная Бьянка Капелло. Только поэт настолько нерешителен, что дальше переговоров дело не идет; и флорентийский двор не хочет слишком открыто идти ему навстречу, чтобы не выдать себя герцогу Альфонсу, чья многолетняя неприязнь к Медичи всем известна.

— Вообще, — продолжил Малеспина, — бедного Тассо ждет несчастная судьба. Его избаловали и одновременно унизили; одни обожествляют его талант, другие умышленно порицают его, а он не может не прислушиваться ко всем, кто слывет знатоком, и сам отдает им в руки меч правосудия. Если он будет так податлив, то в его поэме скоро не останется ни одной живой строчки, самое важное и прекрасное будет полностью выхолощено. Консервативные критики, с трудом воспринимающие все новое, ругают Тассо, например, за то, что он ввел в эпическое произведение прекрасные вставные эпизоды, разрушив тем самым, по их мнению, классическую литературную форму. Если же бедняга начинает обороняться от этих стервятников, то в его сторону летят упреки в тщеславии, гордыне, и при этом педантичные придиры ведут себя так, будто поэт еще должен сказать им спасибо за то, что они терзают и топчут его произведение, которому он отдал годы труда, мучительных поисков и любви.

— Да, да, — согласился Капорале, — этой беде может посочувствовать только поэт.

— Таким образом, несчастный, — продолжил Малеспина, — теперь недоволен собой и всем миром. Он хочет уехать, и чем дальше — тем лучше, но герцогу Альфонсу{93} не хочется терять его. Множество завистников при дворе мечтают его прогнать, лжедрузья злорадствуют, наслаждаясь унижением талантливого человека.

— Хочется плакать, — воскликнула взволнованно Виттория, — когда видишь, как в нашем бедном отечестве гений, как дворовый пес, скован цепями княжеской милости. Игрушка в руках капризных высокомерных господ, не признающих талант, он низведен до положения слуги, его приносят в жертву и часто даже лишают жизни из самых низменных побуждений. О, это могло бы быть хорошей темой для трагедии, гораздо более захватывающей и проникновенной, чем холодные упражнения какого-нибудь Спероне или Триссино{94}.

— Вы правы, — согласился Малеспина, — но сам он, наш Торквато, увы, чересчур слаб. Некоторые его поступки даже у самых доброжелательных друзей иногда вызывают недоумение. Вы можете в это поверить, почтенные? Недавно он настолько унизился, что отправился к инквизитору и заставил экзаменовать себя на предмет своего правоверия. Тот должен был выдать ему свидетельство, что полностью доволен им, примерно такое, какое выдают детям или юным кандидатам. Но этого ему еще мало, хотя многие ученые, благоволящие ему епископы назвали его истинным католиком, он постоянно и настойчиво упрашивает своего господина отпустить его в Рим, чтобы здесь проверили прочность его веры. Говорят, он снова пошел теперь уже к другому инквизитору, и тот, вняв его мольбам, снова должен был подтвердить истинность его веры. Великий человек, читающий и комментирующий Платона и Аристотеля, сам создающий прекрасные произведения — теряет свое достоинство — о, не правда ли, не знаешь, плакать или смеяться? Как велика может быть человеческая слабость?

Когда эти слова были произнесены, Виттория порывисто встала и взволнованно зашагала по залу; потом она остановилась перед Малеспиной, заявив со слезами на глазах:

— Дон Челио! Откуда, из какого захолустного уголка дикой Калабрии вы явились? Как вы смотрите на свет и на людей, как вы читаете историю?

Дон Челио явно испугался подобного обращения; в это мгновение прекрасная женщина показалась ему страшной.

— Вы — придворный? — с вызовом продолжала она. — Знаток людей? О, берегитесь, берегитесь, чтобы вам эта насмешка над Тассо когда-нибудь не вышла боком. Высмеивать его, беднягу? Да были бы еще времена Юлия или Льва X{95}, когда остроумные грешники получали отпущение грехов за свой веселый атеизм, когда галантный Бембо именно благодаря своей утонченности стал кардиналом, когда Петра Аретинца чествовали священники{96}, папы и императоры. Но теперь! Разве вы не знаете (это не такое уж далекое прошлое), как ваш истинно великий князь, который умер всего два года назад, принес в жертву своего сотрапезника и поверенного, ученого Карнезехи{97}, лютующему в религиозном рвении папе? Благородного человека обезглавили и сожгли здесь, в Риме! А за что пострадал он от руки молочного брата, великого Козимо{98}, совершившего так много благородного и прекрасного? Чтобы избежать спора, в котором участвовали Козимо Феррарский и другие, за титул великого герцога. Почему не угасает ненависть Феррары и прочих князей к нему? Теперь Альфонс может передать Тассо в руки стражей веры, если он считает себя обиженным своим придворным поэтом, неужели они действительно верят в ересь Тассо или это приказ свыше? Ведь князь Феррары мог бы теперь отступить и оставить все нашей дорогой церкви. Возможно, что Тассо слишком боязлив, но высмеивать его за это нет причин.

Чужеземец, назвавший себя доном Джузеппе, встал в восторге, подошел к прекрасной молодой женщине, взял ее за руку, подвел к креслу и взволнованно произнес:

— Вы только что сказали очень верные слова о князьях, но кроме этой смелости я еще более чту ваше еретичество. О, кем бы стали мы, итальянцы, если бы многие тысячи из нас думали так, как вы, и имели мужество высказать это вслух так громко и бесстрашно!

Мать поначалу была напугана страстной речью дочери, теперь она испугалась еще больше слов постороннего человека. Ее особенно беспокоило то, как быстро этот едва знакомый человек подчинил себе всех присутствующих. Виттория взглянула на этого сильного человека совершенно другими глазами, потом опустила голову, неожиданно покраснела и снова побледнела; было видно, как она смахивает слезы, пытаясь скрыть их.

Молодой Перетти не замечал происходящего, рьяно обсуждая с Фламинио какую-то городскую новость. Марчелло все эти разговоры казались скучными, и он давно уже удалился, чтобы нанести визит одному из своих друзей, где споры шли громче, более бурно и весело.

Чтобы снова направить разговор в спокойное русло, Капорале перевел его на поэзию и попросил молодую подругу сочинить импровизацию на какую-нибудь тему, ибо дон Джузеппе много наслышан о ее таланте и энтузиазме, с каким она переступает в поэзии все привычные границы.

— Посторонний человек, — ответила она, — уже видел, как неосмотрительно я позволила овладеть собой этому демону, которого вы называете энтузиазмом. Давайте ограничимся этим на сегодня. Может быть, будет лучше, если каждый из нас продекламирует одно из собственных стихотворений, чтобы закончить наш вечер на итальянский манер. Я тоже с удовольствием прочту небольшую канцону, которую недавно сочинила.

Не задавая больше вопросов, Капорале вытащил из кармана несколько листов и произнес:

— Тогда я начну. — Он прочитал несколько глав из своей новой юмористической поэмы о садах Мецената, которые развеселили всех слушателей. Затем Фламинио прочел несколько строф, которые, вероятно, ему подправила сестра. Донна Юлия извлекла из шкафа нравоучительную канцону и продекламировала ее певучим голосом, а белокурый Перетти предложил слушателям песнь о счастье сельской жизни, но прочитал ее так неуверенно и сбивчиво, что возникли сомнения, сам ли он ее написал.

Дон Джузеппе, когда наступила его очередь, заявил:

— Теперь, я вижу, пришел мой черед, но, мне, увы, ничего не приходит в голову (трудно вдруг начать сочинять стихи, если за всю жизнь не написал ни строчки) и даже не вспоминается ничего, кроме, пожалуй, одного места из знаменитой детской сказки о трех апельсинах. В этой героической волшебной поэме упоминается железная дверь, которая стонет и жалуется на то, что ее петли не смазаны и поэтому она вынуждена так ужасно скрипеть и кряхтеть. Вот и я, как эта дверь, должен ждать, пока какая-нибудь из муз не придет и не смажет мне горло. Примите снисходительно, почтенные, это напоминание о поэме за саму поэму, а мою шутку всерьез.

Боккалини прочел веселые скользящие строфы о том, как разгневанный Аполлон напутал однажды спящего Амура. Рассерженный на малыша за то, что тот слишком часто пускает в него стрелы, причиняя боль, Аполлон задумал сломать его лук. Но как только он его согнул, зазвенела, как бы жалуясь, тетива — так бог создал лиру. Поэтому она всегда поет о любви, даже если богу муз хочется сыграть другие мелодии. Сатир, когда Аполлон к нему благоволит, нередко пробует этот инструмент, но в его руках он снова превращается в лук и стреляет горькими отравленными стрелами. Но наш сатир, оробевший от величия Виттории или Юноны, позволяет лишь добродушному Капорале посылать легкие шутки из изящного лука, а Аполлон и Виттория улыбаются, аплодируя ему.

Все зааплодировали, а Виттория, приветливо улыбаясь больше Капорале, чем Боккалини, выбрала из кипы листов несколько страниц и сказала:

— Я не знаю, как мне назвать это произведение: балладой, испанским романсом или просто капризом. Она стала читать.

Черный жених

Молодой князь прощался со своей невестой. Он был помолвлен с ней уже месяц. Он думал только о ней и сейчас скакал в горы к отцу, чтобы подготовить его к прибытию невесты.

— Не покидай меня, — умоляла его прекрасная девушка, — мне чудится несчастье. Почему ты уходишь от меня именно сейчас?

— Я должен ехать, — сказал принц и нежно поцеловал ее, — наша любовь с улыбкой перенесет эту разлуку.

— Нет, — плача, жаловалась она, — нам не суждено больше встретиться! Когда вчера вечером темные облака неслись по небу, я увидела в них чьи-то отвратительные лица, искаженные злорадной усмешкой. Это парки или демоны, подстерегающие тебя. Они хотят разлучить нас, убить тебя. Они боятся, коварные, что ты сделаешь счастливой свою страну, и хотят посеять здесь беду.

— Привидения, — ответил возлюбленный, — это лишь плод твоего воображения, поэтому не бойся, не дрожи, моя любимая. То, что мы любим друг друга, — вот правда, перед нею не устоит никакой демон. Твое воображение болезненно, реальность не такова: пока один страдает от боли, другой ликует и веселится.

— Как ты не можешь понять, — промолвила она и прижалась к нему еще сильнее, — они хотят нам зла, я видела это во всех моих снах. Ты — моя жизнь, мое настоящее и будущее, если они унесут тебя, как мне жить дальше?

Тут привели его черного коня. Он любил это благородное животное, да и конь был предан своему хозяину, он уже много раз спасал ему жизнь. А господин был благодарен ему. Любовь, связывающая людей и животных, — поистине чудо.

В долине, глубоко внизу, в ущелье, в окружении цикут{99}, белены и ядовитых цветов, жили в уединении ведьмы. Им были в радость людские несчастья, порча и болезни. Разгорающийся в ночи огонь, пожирающий хижину бедняка, приводил в восторг; заблудившийся человек, попавшийся навстречу, становился для них шутом, которого они жестоко разыгрывали и поднимали на смех. Ведьмы часто видели прекрасного черного принца и влюбились в него за необыкновенную красоту, каждая против своей воли хотела понравиться ему. Одна вышла к юноше в образе цыганки и предложила погадать, другая в образе нищенки, а третья, самая мерзкая, со сверкающими глазами, хотела показать ему кратчайший путь через горы. Но как бы они ни льстили, как сладко ни пели, как низко ни кланялись, как ни улыбались ему в своих масках, он не обращал на них внимания, и тогда их любовь превратилась в горькую желчь и жгучую, как уксус, ненависть.

— Вот он приближается на своем черном, как ночь, коне, — промолвила Альруна, ведьма с желтой кожей, большими глазами навыкате и длинными, цвета воронова крыла, волосами.

— И конь его прекрасен, как сам хозяин, — заявила Гельдруда, чей длинный зуб торчал над синими губами.

— Как он скачет — земля дрожит, — произнесла злобная Гудула, любившая красть маленьких детей и подкладывать их мертвыми на пути у плачущих матерей.

Альруна закричала, скрипя зубами:

— Я отомщу за всех нас! Запомните, он никогда больше не увидит своего старого отца и прекрасную невесту.

Она встала, мерзкая, незаметно на дороге у опушки леса, где поблизости нет ни распятия, ни изображения мадонны. Вот принц приближается, от топота копыт коня дрожит подножие скалы, на весеннем ветру развевается плащ прекрасного всадника, и лес благоухает, и птицы поют.

Ужасный призрак срывает свои одежды. Ее не видят простые смертные — только духи. Безобразные ведьмы радуются уродству своей сестры. Она стоит на опушке леса, как засохшее дерево, как принявшая стойку темно-желтая ядовитая змея, как высоко разросшееся мерзкое растение, которого робко сторонится свежий утренний воздух, и сама заря плачет, что вынуждена освещать это чудовище.

Хоп-ля! Внезапно появляется прекрасный юноша. Он поет радостную песню, темные локоны развеваются на ветру, овевая и лаская его смуглые щеки. Он вспоминает песнь любви и восклицает:

— Как прекрасна природа! Как опьяняет весна! Как переполнен я счастьем!

Всадник приближается к ведьме. В ее взоре торжество. Одним прыжком Альруна оказывается позади него, ее колени отвратительно желтеют на черном фоне коня, она смеется своим огромным плоским ртом, сверкая белыми зубами. Вот она вонзает сухую жилистую руку с длинными когтями в грудь всадника. Тот не понимает, что с ним происходит, его сердце трепещет, конь спотыкается. Теперь подскакивают остальные, конь широко раздувает ноздри и фыркает, так что пролетающая мимо оса торопится прочь в ужасе.

— Куда ты, мой вороной? — кричит пораженный юноша. — Ты сворачиваешь с дороги.

Конь не слушается поводьев, не повинуется ни шпорам, ни окрику. Сестры, ликуя, наблюдают, как конь и всадник летят над камнями, над скалами, поросшими мхом. Всадник испуганно оглядывается, пытаясь сорвать невидимые путы со своей груди, и не может. Ведьма ногами бьет коня в пах, тот скачет все быстрей, все неудержимей: ее седые растрепанные космы, торчащие дыбом на ветру, летят, как грива, на губах усмешка, сверкают белые клыки.

— Какой злой дух правит моим конем? — кричит сын короля. — Что давит мне грудь железными оковами — мне хочется кричать от боли! Да остановись ты, исчадие ада!

Исполинской силой он останавливает коня, тот дрожит всеми членами, как осиновый лист, но рыжая ведьма позади всадника снова бьет коня ногами, и он, как бешеный, отскакивает назад.

С головы всадника падает шляпа, волосы развеваются на ветру. Конь и всадник несутся теперь по магическому кругу вокруг ядовитого источника, конь срывается со скалы и разбивается насмерть, умирающий князь бросает последний взор на светлое синее небо и видит маленькое облачко, которое, оплакивая его, проплывает мимо.

А омерзительные ведьмы смотрят жадными взорами на умирающего принца и радуются содеянному. Какое им дело до того, что отец теперь умрет от горя, что безутешная невеста в каждом красивом юноше будет видеть мертвеца?

Так невидимый демон с диким злорадством преследует многих до самой смерти. Чем прекраснее, чем благороднее преследуемое существо, тем страшнее и отвратительнее враг, доводящий его до гибели, сам не зная почему.

И это называют судьбой, неодолимым роком недальновидные смертные. О, если бы можно было раскрыть им глаза, чтобы они поняли, с кем имеют дело.

— Ах! — воскликнул старый поэт. — И как только у вас могло родиться такое мрачное сочинение? Неужели подобную вещь можно декламировать на веселой поэтической академии?

Дон Джузеппе, казалось, был другого мнения и похвалил поэму.

— Пожалуй, ее можно считать слишком верным отражением действительности, — промолвил он. — Я вменил бы в обязанность каждому восхищаться тем, что говорит и делает синьора Перетти.

— Вот это верно, — воскликнула Виттория, снова повеселев, — я всецело одобряю такое почтение, не допускающее никакого порицания. Придираться к нашему Ариосто или Данте{100}, толковать на разные лады их произведения, — это удел лишь малоодаренных людей, не правда ли? А вы, дон Джузеппе, относитесь ко мне как к абсолютному совершенству, я благодарна вам.

Когда обратили взоры к Малеспине, тот заявил:

— Я, как и дон Джузеппе, должен извиниться: не могу выдавать себя за поэта в подобном обществе, и даже если бы отважился на это, у меня, к сожалению, нет с собой ни одного листочка со стихами, а моя память недостаточно верна, чтобы декламировать что-нибудь, не глядя в текст. Однако, если вы не против, я хотел бы рассказать вам об одном смешном происшествии, довольно незначительном, какие часто случаются в резиденциях и при дворе. Оно послужит для развлечения компании. Только заранее прошу прощения у дам, если мой рассказ покажется им не совсем приличным.

Капорале промолвил:

— Здесь можно рассказывать почти все, если только не ищешь похотливого удовольствия в непристойностях.

— Верно, — заметила мать. — Я называю многих из наших авторов безгрешными, в то время как другие считают их носителями дурной славы. По-моему, только того можно назвать аморальным, кто одержим похотью сам и стремится заразить ею своих читателей.

— Тогда я возьму на себя смелость и расскажу смешную историю, которая произошла на самом деле, — начал Малеспина. — В нашей резиденции с давних пор живет забавный человек. У него много недостатков, и он часто попадает в смешные ситуации, но несмотря на это по праву претендует на определенное уважение, — это старый Конегиани, посланник Феррары при нашем дворе. Внешность его примечательна: долговязый, худой и бледный; впалые щеки и глубоко посаженные глаза. Временами, сидя в задумчивости, он являет собой воплощение горя; когда же пребывает в веселом настроении и смеется, то его тощее лицо с огромным разинутым ртом выглядит просто пугающе. Но этот ходячий скелет, это нелепое существо, которое кажется причудой матери-природы, не имеет представления о том, насколько он смешон. Он преисполнен чувства собственной неотразимости и считает себя красавцем, кавалером и острословом. Поэтому часто принимает участие в танцах на празднествах, ухаживает за дамами и не отказывается от забав, которые придумывают молодые специально для того, чтобы вволю позабавиться над стариком. Его лучший друг — молодой богатый дворянин из Падуи — имеет содержанку — красивую, остроумную девушку, и у нее посланник ужинает почти каждый вечер даже в отсутствие других гостей.

Старик уверен, что каждая дама при дворе влюблена в него. Женщины дурачат и дразнят его, часто разыгрывая влюбленных, чтобы, разумеется, поднять его на смех. А он совершенно открыто отдает свое чувствительное сердце остроумной, прекрасной донне Изабелле, которая делает вид, что отвечает на его любовь, на его нежность, и при этом ставит старика в такое смешное положение, что над их отношениями потешается весь двор.

— Кто эта Изабелла? — спросил дон Джузеппе, слушавший рассказ с повышенным вниманием.

— Она, — ответил чужеземец, — сестра нашего великого герцога и супруга герцога Браччиано, знаменитого Орсини Паоло Джордано, который, как вы знаете, отличился в разных походах. Эта дама, пожалуй, самая красивая при нашем дворе. Очень многие считают ее красивее нашей знаменитой Бьянки Капелло. Весь свет очарован ее прелестью, ее остроумными речами. При этом она так доброжелательна в обращении с людьми, что бедняки и горожане уважают ее. Ее находчивость и благоразумие так велики, что наша великая герцогиня, строгая и болезненная, предана ей и любит ее так же, как и озорная Бьянка Капелло. Конечно, это редкий случай, ибо правящая княгиня видит, насколько глубока привязанность ее супруга к куртизанке, и вынуждена терпеть соперницу около себя с душевным содроганием.

Итак, на последнем карнавале произошло следующее. Был мрачный дождливый день, и княгиня, обычно серьезная, меланхоличная, предложила танцы и игры, решив сегодня быть веселой. Объявили танцы, и, как всегда, самым активным участником всех мероприятий стал вышеупомянутый Конегиани, нежный воздыхатель герцогини Изабеллы. Пели песни, потом играли в слова; кто проигрывал — получал сильный удар по руке небольшой золоченой ложкой, как маленькие дети в школе. Много ударов, и достаточно сильных, получил и наш посланник, поскольку дама, следившая за исполнением наказания, не шутила с ним, ловя на ошибке, так что к концу игры его рука покраснела и, по-видимому, сильно болела, бедолаге оставалось только с комичной гримасой потирать ее об одежду.

Затем молодые люди предложили игру под названием маттачини{101}, во время которой один из господ подскакивает, прыгает и жестикулирует,— а все остальные повторяют его движения. Дамы, конечно, являются только зрителями такого сумасбродства. Участники забавы снимают сюртуки и остаются в жилетах. В таком костюме молодые люди с хорошим телосложением выглядят еще более привлекательно, но худосочный, бесплотный скелет, у которого нет ни икр, ни голеней, ни бедер, просто напоминает обезьяну. Озорную игру возглавил двоюродный брат герцогини Изабеллы — граф Троило Орсини, высокий, красивый мужчина в расцвете молодости и такой грациозный, что все женщины сходят по нему с ума. Он придумывал самые сумасбродные прыжки, позы и жесты, и если блестящему юноше с изящным сильным телом, который может позволить себе все, это идет — он не выглядит смешным и нелепым, то даже самое простое движение нашего посланника казалось безобразным и отвратительным. Вы можете представить себе веселье и радость озорной молодежи, женщин и девушек; я еще никогда не видел, чтобы благородная великая герцогиня столько смеялась. Смех превратился в хохот, когда сумасбродный Троило начал пинать впереди стоящего партнера. Как вращающееся колесо, это движение прошло с огромной скоростью по кругу: некоторые, получившие пинок, падали, другим грозило падение, но хуже всех было бедному Конегиани, чья длинная нескладная фигура от сильного пинка сгибалась, как лук. Гримасы, которые он при этом корчил, невозможно описать. Но и он не упускал возможности отплатить своим партнерам, так что даже вспотел, как и все остальные; а великая герцогиня была настолько захвачена весельем и безудержным смехом, что сразу же после этой игры была вынуждена покинуть зал. Все снова оделись, и посланник, упоенный радостью, присел у ног своей обожаемой донны Изабеллы, воображая, как он был неотразим во время игры. Дама сердца пожимала ему руки, хвалила его ловкость, и он был в восторге.

— А супруг донны Изабеллы тоже играл в эти остроумные игры? — спросил дон Джузеппе.

— Вы, наверное, не знаете, — ответил чужеземец, — что герцог Браччиано несколько лет назад покинул Флоренцию: если этот уже пожилой человек не на войне, то предпочитает жить как перекати-поле. Говорят, он никогда не любил свою супругу, как и она его. Нашего князя Франческо тоже никогда не увидишь в покоях своей супруги, когда у нее люди. У великих подобное происходит довольно часто, как вы, наверное, знаете из своего опыта. Позвольте мне, однако, перейти к той странной истории, к которой все сказанное было лишь вступлением, знакомством с героями.

Напротив квартиры посланника жила красивая девушка — содержанка молодого Троило, которая дружила с возлюбленной падуанца, друга нашего Конегиани, что естественно для молодых особ, воспринимающих жизнь легкомысленно. Старый посланник ежедневно видел сокровище Троило из своих окон и, поскольку по натуре был человеком достаточно ветреным, влюбился в нее. Ему самому казалось странным, что в его сердце рядом с высокой страстью к герцогине нашлось место для легкой влюбленности еще в одну женщину, и он решил подшутить над молодым человеком.

Поскольку с каждым днем посланник все активнее оказывал озорной малышке знаки внимания в виде подмигиваний, воздушных поцелуев и разных ужимок, она рассказала об этом своему Троило. Тот обрадовался: Конегиани открылся ему с новой стороны. Он приказал маленькой Лизе притвориться благосклонной к старику, как будто она поддается его очарованию, и подать надежду, что со временем может уступить его ухаживаниям. Веселого падуанца и его молодую легкомысленную Джаннину Троило тоже посвятил в свои планы, чтобы легче было привести в исполнение задуманное.

Падуанец рассказал обо всем своей двоюродной сестре — донне Изабелле, новость рассмешила ее, и она сразу одобрила его намерения — назойливые ухаживания старика ее утомили, ей надоело играть роль нежной возлюбленной на глазах всего двора.

Маленькую Лизу уговорили передать через подругу влюбленному, что она согласна провести с ним ночь; девушки зайдут в гости к посланнику, и после ужина она останется с ним наедине. Все было подготовлено.

Как раз за два дня до этого из Ливорно приехала молодая, безобразного вида, рабыня, которая, неизвестно для каких целей, понадобилась во дворце. Особенно примечательным было ее лицо: сильно косящие глаза и непропорционально большой рот; кожа отливала шафранно-желтым оттенком, такой цвет кожи достается потомкам при смешении черной и европейской расы — детишки получаются страшнее своего темного родителя. К слову сказать, рабыня отличалась довольно крепким и ладным телосложением.

Одетая в мужское платье, чтобы не привлекать к себе внимание и не быть узнанной чужими слугами, донна Изабелла в сопровождении Троило направилась к дому посланника, взяв с собой и вышеупомянутую рабыню. Троило, хорошо известный и любимый в доме за свою обходительность, разбудил в нижних покоях, занимаемых слугами, одного из них. Рабыня, говорившая только на своем варварском наречии, между тем разделась. Молодой человек провел всех троих по узкой лестнице во внутренние покои, а оттуда в спальню посланника. Слуга немного понимал язык дикарки и сумел объяснить ей, что она может спокойно расположиться на постели. Женщина охотно легла в удобную постель и сразу же заснула здоровым крепким сном. Слуга ушел, а Троило с Изабеллой прислушивались к шуткам и громкому смеху, доносившимся из соседнего зала. Старик сидел около своей возлюбленной Лизы, пил и ликовал; здесь же были его приятель падуанец со своей подругой Джанниной. Наливая Лизе вино, старик выкрикивал: «Выпей этого благородного «Монте-Пульчиано»! Как часто донна Изабелла угощала меня бокалом этого вина! Неужели ты не чувствуешь, малышка, что я, повелитель такой благородной дамы, опускаюсь до тебя и тебя возвышаю».

Пир закончился, и Джаннина, отведя старика в сторону, прошептала ему: «Позвольте, почтенный друг, Лизе уединиться сейчас в спальне, она разденется и встретит вас в темноте, — пощадите ее стыдливость».

Конегиани согласился, приказал слугам удалиться, предвкушая свое счастье. Падуанец тоже попрощался. Лиза ждала на лестнице, пока не вернется Джаннина, чтобы покинуть дом вместе со своими друзьями. Посланник в темноте направился в свои покои. Лег в постель, немало удивленный тем, что его подружка спустя всего лишь несколько минут уже так крепко спит. Сначала он счел это за притворство, но крепкий и здоровый храп вскоре убедил его в обратном. Раздосадованный, он довольно долго будил заснувшую женщину. Наконец она проснулась и, заметив рядом мужчину, который, как ей казалось, хотел совершить над ней насилие, принялась истошно кричать на своем непонятном варварском наречии. Посланник в ужасе вскочил с постели и, теряя самообладание, стал звать слуг и требовать, чтобы принесли свечи. Проснулся весь дом. Прибежали слуги со свечами и увидели дрожащего полуодетого посланника. Пока он приходил в себя, рабыню поскорее увели, поверенный слуга отдал ей внизу платье. Старик, ошеломленный, сотрясаемый нервной дрожью, упал в кресло, ничего не соображая. Каково же ему было, когда вдруг перед ним выросли две фигуры, и в одном из мужчин он узнал свою высочайшую повелительницу донну Изабеллу! Ему казалось, что пол проваливается под ним.

— Теперь я узнаю вас, — обратилась к нему озорная донна, — вас, выдававшего себя за моего возлюбленного, за моего неизменно верного поклонника. Смотрите, какой острый глаз у ревности, которая следит за вами уже много дней, и теперь стала свидетельницей вашего клятвопреступления, вашего позора. Я не хотела верить кузену Троило, что вы — старый, коварный, неверный человек — способны на столь низкий поступок. Он всегда считал вас легкомысленным сластолюбивым обманщиком, всегда предостерегал меня от общения с вами. Предпочесть мне, кого вы боготворили на словах, такое чудовище! Так отдаться пагубной страсти. Я никогда не поверила бы, что такое возможно, даже услышав об этом от самого надежного человека. Но теперь я увидела все своими глазами и чувствую несказанную боль. Может быть, скажете хотя бы слово в свое оправдание?

Старик, растерянный и смущенный, опустился на колени и униженно просил прощения. Он все еще не мог прийти в себя, не мог говорить и меньше всего отважился бы на это в присутствии Троило, прихода которого, собственно, не предвидел. Он только умолял, когда расставались, не предавать огласке произошедшее с ним и молчать о его неудаче. Это ему обещали, и донна Изабелла была рада снова оказаться на улице, не узнанная слугами дома. Однако приключение посланника не осталось неизвестным, и ему пришлось выслушивать намеки на тайное свидание с чужеземной прелестницей, как отзывались в его присутствии о безобразной рабыне. Между тем Изабелла радовалась своему освобождению от назойливого кавалера, а он не смел протестовать.

— Это забавное происшествие, — заметила матрона, — если оно не слишком приукрашено, — лишнее подтверждение тому, что при дворе жизнь устроена совсем по-иному, чем думаем мы, простые смертные.

— Несправедливо, конечно, — сказала Виттория, — критиковать поступки людей, как будто они персонажи книги, но должна признать, что совсем не понимаю эту донну Изабеллу. Красивая, трезвомыслящая, остроумная, образованная — и проводить время в пустых забавах! Неужели она не чувствует, что, выставляя на смех старого посланника, она тем самым унижает и себя? Благородный человек должен прежде всего думать о том, кого он выбирает в друзья, ибо самые нежные и возвышенные натуры страдают больше всего от плохого окружения; серенькому человеку гораздо легче, ибо он в своей незначительности владеет таким оружием, какого лишены люди с утонченной душой.

— Очень верно подмечено, — промолвил дон Джузеппе, — обычный человек, не одаренный талантами от природы, не способен подняться до божества, не может превратиться и в злодея. Чем натура утонченнее, нежнее, тем легче ей скатиться в бездну порока.

Было уже поздно, и вскоре все разошлись. Когда дон Джузеппе прощался с Витторией, оба испытали волнение. Он медлил, бросал на мать и дочь многозначительные взгляды и наконец попросил разрешения повторить свой визит. Ему охотно позволили. Обе женщины не могли не признать, что этот человек заинтересовал их, хотя они не знали о нем ничего определенного.

Капорале решил проводить нового знакомого, и когда они проходили уединенные окрестности Колизея{102}, чужеземец остановился, помолчал мгновение, затем взял руку поэта и промолвил:

— Как я вам благодарен, мой замечательный друг, что вы ввели меня в эту семью, и каким счастливым должны быть вы, ибо знакомы и дружны с ними уже долгие годы. Бога ради, скажите, почему Виттория соединила жизнь с этим человеком, точнее, человечком? Она, которая, по-моему, могла бы выбирать среди высшей знати Италии. Здесь, кажется, скрыта какая-то тайна. Ведь он смотрится рядом с ней как расфуфыренная кукла, способная лишь заполнить пустоту в зале? Неужели для матери так важно родство с Монтальто? Пусть этот человек благочестивый и добросовестный, но никто не уважает его; он никогда не добьется большого влияния, к тому же он стар и дряхл.

Капорале в ответ отделался несколькими словами, ибо не хотел посвящать в историю семьи малознакомого человека.