Помоги проекту - поделись книгой:
Исполнение донести мне к 24.00 27.1» [123] .
Разумеется, в гладко прилизанных, я бы даже сказал, «политкорректных» главах «Воспоминаний и размышлений» о битве за Москву эти наполненные горечью и досадой строки включены не были. Несмотря на свою неукротимую энергию и суровый характер, командующий Западным фронтом не мог стоять с наганом в руке над каждым командиром дивизии и командующим армией. Когда была возможность парировать ошибки командармов решением «верхнего» уровня на реке Ламе, это было сделано. Добиться же того, чтобы каждый командир растянутого на 650 км фронта действовал грамотно, было очень сложно даже для человека незаурядных менеджерских способностей, каким был Жуков. Одних теоретических знаний для формирования прослойки эффективных тактических командиров было мало. Нужен был опыт пресловутых «лобовых атак», чтобы командиры видели свойства местности на карте и рекогносцировке и принимали соответствующие решения.
Командующий 49-й армией И.Г. Захаркин впоследствии в ходе войны звезд с неба не хватал, командовал армией до лета 1943 г., далее был заместителем командующего ряда фронтов. Поливать его помоями постфактум Г.К. Жуков не счел нужным, тем более до победы Захаркин не дожил – он погиб в автокатастрофе в 1944 г. Думаю, что если бы он захотел написать «Воспоминания и размышления» в стилистике А.К. Кононенко, то мы бы долго удивлялись тому, какими непроходимыми тупицами ему приходилось командовать. Однако Георгию Константиновичу хватило ума обойтись даже без намеков и эзопова языка, хотя и поступившись в некоторой степени отсутствием интриги в «Воспоминаниях и размышлениях». Нужно сказать, что мемуаристы-«начальники» чаще всего удерживаются от пассажей про имбецилов-«подчиненных», в то время как мемуаристы-«подчиненные» не стесняются в выражениях относительно своего бывшего руководства.
Все эти попытки осудить и обличить по сути своей бессмысленны. Приведу простой пример. Я давно интересуюсь Первой мировой войной, во многом определившей лицо войны и мира в XX столетии на десятилетия вперед. После газовых атак, танков, аэропланов, позиционных «мясорубок» и крушения нескольких европейских монархий мир изменился. Пристальное изучение сражений Первой мировой войны показывает, что позиционный кризис возник сразу в нескольких плоскостях: техническом, тактическом, организационном. Позиционные сражения в Первую мировую возникали не вследствие скудоумия руководителей армий стран-участниц, а вследствие стечения целого ряда обстоятельств. Зимой 1914/15 г. англичане не смогли сокрушить турецкую оборону в проливе Дарданеллы силами военно-морского флота. Дуэль с береговыми батареями была безрезультатной, а попытка прорыва привела к гибели трех кораблей. Остальные участники прорыва получили повреждения разной степени тяжести. В частности, получил тяжелые повреждения линейный крейсер «Инфлексибл», до этого безнаказанно расстрелявший немецкие крейсера эскадры адмирала Шпее у Фолклендских островов. Казалось бы, нужно отбросить идею лобового штурма сердца Турции. Однако находившиеся далеко от опутанных проволокой полей сражений во Франции и Галиции проливы оказались весьма важными для войны. Через Босфор и Дарданеллы лежал маршрут доставки в Россию боеприпасов и вооружения. Еще до войны через эти проливы пролегал один из основных маршрутов сообщения России с Европой, в частности именно этим путем шел экспорт зерна из России. Тогдашний «ленд-лиз» в силу умеренных возможностей военно-промышленного комплекса Российской империи имел куда большее значение, чем поставки техники СССР в 1941–1945 гг., и повышение поставками вооружений устойчивости и боеспособности русского фронта стало одной из важных задач Антанты. Поэтому отказываться от операции в Дарданеллах никто не собирался. Было решено высаживать на прилегавшем к проливу Галлиполийском полуострове десант, задачей которого должно было стать сокрушение береговой обороны турок с суши.
Союзники высадились 25 апреля 1915 г. в трех точках: англичане на оконечности Галлиполийского полуострова, австралийско-новозеландский корпус (ANZAC) 20 километрами севернее, и французы на азиатской части пролива, чтобы предотвратить обстрел турками английской высадки. Однако первоначальный успех развить не удалось. Союзники столкнулись с неблагоприятными условиями местности, турки подтянули резервы, и вскоре фронт на полуострове превратился в хитросплетение траншей. К англичанам также прибыли резервы. Плотности войск были просто фантастическими: были дни (4 июня), когда на фронте в 5 км наступали 25 тыс. человек. Однако сделанные в Германии пулеметы турок раз за разом выкашивали цепи пехоты союзников. Сбросить английские войска в море контратаками туркам также не удавалось, они тоже несли тяжелые потери. Поля Галлиполи были усеяны трупами, которые под палящим солнцем быстро высыхали, превращаясь в жуткие мумии. Французский плацдарм под воздействием турецких контратак вообще пришлось эвакуировать. К августу 1915 г. командующим войсками союзников на полуострове генералом Гамильтоном был разработан новый план. Было решено осуществить еще одну высадку немного севернее позиций ANZAC-а. Но все повторилось: преодолеть в первый день высадки слабую оборону турок ANZAC не смогли, турки подтянули резервы, и вновь фронт стабилизировался. Однако русский фронт под ударом «тарана Маккензена» трещал по всем швам, и обеспечение его снабжения было более чем актуально. В связи с этим вновь был предпринят ряд атак. В одной из этих атак была практически уничтожена спешенная 1-я австралийская легкая кавалерийская бригада. Именно этот момент показан в известном фильме «Галлиполи» с М. Гибсоном в главной роли.
К январю 1916 г. все плацдармы союзников на Галлиполийском полуострове были эвакуированы. Галлиполи стало одной из самых кровавых битв в истории английской армии. В течение 259 дней, с апреля 1915 г. до января 1916 г., шли бои, через которые прошли почти 500 тыс. человек. Из этого полумиллиона человек 300 тысяч были убиты или ранены. И дело здесь не в феноменальной тупости или злом умысле. Войска Гамильтона в Галлиполи хорошо снабжались и поддерживались с моря флотом. Но многие недели шли безрезультатные бои просто потому, что не были разработаны и внедрены новые технологии ведения боевых действий. Австралийцы и новозеландцы ANZAC-а были храбры, но им не хватало тактической выучки. Августовский план Гамильтона провалился не потому, что был ошибочен, а потому, что рядовые и младшие командиры не смогли воспользоваться преимуществом внезапности и обвалить еще слабую оборону турок на новом направлении.
В истории боев за Галлиполи как в зеркале отражаются многие позиционные сражения: неудача в развитии прорыва в первые дни приводила к подтягиванию противником резервов и его «запечатыванию». Дальнейшее вливание резервов и уплотнение фронта уже не приводило к качественным изменениям ситуации и лишь переводило сражение в формат изнурительной для обеих сторон «мясорубки». Это общие закономерности, действие которых не зависело от страны, армия которой попадала в такую ситуацию. В Англии рубежа XIX–XX веков не было ни революции, ни репрессий, подобных 1937 г., но все равно сражения за Галлиполи и Юхнов по механизмам своего развития похожи как близнецы. Точно так же не удалось добиться результата в первые дни, когда кавалеристы П.А. Белова не смогли сломить сопротивление переброшенных по воздуху эсэсовцев и мотопехоты 19-й танковой дивизии. Точно так же вокруг Юхнова начали собираться дивизии пехоты обеих сторон, уплотняя боевые порядки. В этих условиях даже почти 100 танков, собранных в армию И.В. Болдина, не позволяли переломить ситуацию в пользу советских войск. Точно так же, как Гамильтон, придумавший высадку ANZAC-а на новом участке, Жуков придумал высадку 4-го воздушно-десантного корпуса в тылу Юхновской группировки. Воздействовать на тылы немецких войск в районе Юхнова ни кавкорпус Белова, ни армия Ефремова, ни действовавшие совместно с ними десантники, высаженные в конце января в районе Знаменки, не могли. Соответственно было намечено западнее Юхнова высадить 4-й воздушно-десантный корпус, которому ставилась задача: прорвать фронт противника в районе Песочня и выйти на Варшавское шоссе (в 25–30 км юго-западнее Юхнова) для дальнейшего совместного наступления с 50-й армией в тыл Юхновской группировки противника. В рамках реализации этого решения в ночь с 19 на 20 февраля 1942 г. в районе Бол. Еленка был выброшен воздушный десант в составе 9-й (1350 чел.) и 214-й (2239 чел.) воздушно-десантных бригад. Однако в ходе выброски десант был рассеян на большой площади, и, пока десантники собирались, немцами были усилены гарнизоны в районе высадки. Соответственно, поставленные задачи выполнены не были, соединиться с 50-й армией десантникам не удалось, а к своим остатки 4-го воздушно-десантного корпуса вышли только через три месяца.
В советское время дело обличения дураков-начальников силами крепких задним умом подчиненных старались сдерживать средствами цензуры. Вообще, в мемуарах взаимоотношения между командующими часто походят на поведение близкой к разводу супружеской пары на людях: подчеркнутая, хотя несколько натужная, любвеобильность. В действительности беседы лично и по телефону были довольно резкими. Поэтому чаще всего острые моменты в «Воспоминания и размышления» включены не были. Например, фамилия Болдин встречается в главе о битве за Москву всего два раза, оба раза в отношении оборонительной фазы сражения. Причина этого в отнюдь не безоблачных взаимоотношениях между командующим Западным фронтом (а затем западным направлением) и командующим 50-й армией в период сражения за Юхнов в январе – марте 1942 г. Поэтому в «Воспоминаниях и размышлениях» мы не найдем фразы «Болдин оскандалился» (это цитата из одного из оперативных документов Западного фронта), а в «Страницах жизни» – жалоб на третирование командующего армией командованием фронта. Сейчас у нас есть возможность заглянуть в записи переговоров и узнать, как Г.К. Жуков беседовал с командующим 50-й армией И.В. Болдиным:
«Не пойму я Вас, почему Вам понадобилось вести танки на артиллерийский огонь. Непонятно, можно было танки подвести по юго-западным скатам. Но дело, видимо, не в том, где их вести, а, главное, вести нечего Вам, все растрепали. Если так легкомысленно будут бросаться танки, как до сих пор Вы бросаете на нерасстроенную систему огня, ничего у Вас не выйдет. Непонятно мне, для чего у Вас врываются танки наподобие: ворвались в Гореловский, ворвались в Малиновский, а пехота оказывается отбита организованной системой огня. Азбучная истина обязывает: прежде чем бросить танки, нужно подавить систему огня, а тогда только бросать танки. А у вас делается наоборот. Вам об этом неоднократно давалось указание, но, видимо, до сих пор эти элементарные истины не поняты и танки продолжают гибнуть без всякой пользы. Бросание танков без подавления системы огня противника я считаю АВАНТЮРОЙ [так в оригинале. –
Заметим, что здесь Жуков предвосхитил многих мемуаристов, которые спустя десятилетия будут списывать свои неудачи на «господство в воздухе» немецкой авиации. Например, потери бронетехники от ударов с воздуха были очень редким явлением даже в тот период, когда у немцев появились специализированные противотанковые самолеты. Конечно, существовали моменты, когда жалобы на удары с воздуха были оправданными. В наибольшей степени это относится к деятельности VIII авиакорпуса Вольфрама фон Рихтгоффена в наступательных операциях вермахта на Восточном фронте. Но сплошь и рядом жалобы на феноменальные по своей интенсивности бомбардировки не подтверждаются данными противника.
Думаю, большую злость и досаду вызывало у Г.К. Жукова то, что многие из его подчиненных не видели очевидных вещей, понятных ему самому еще до приобретения практики лобовых штурмов. Это та вещь, о которой я писал в предисловии: талантливый военачальник видит на расстеленной на столе карте или на рассматриваемой в бинокль местности те вещи, которые в упор не видят люди, не отмеченные в той же степени полководческим талантом. Он постоянно указывает командармам правильные решения. Так, Болдину он указывал: «можно было танки подвести по юго-западным скатам». Захаркину он с раздражением объяснял: «Вы поймите, наконец, на кой нам черт при ходе противника из района Мятлево драться за Бойково, драться за Барсуки, когда противник все равно их бросит, если его обойти глубже». На языке критиков Георгия Константиновича, видимо, именно это называется «лишение подчиненных инициативы».
Жуков уже в период битвы за Москву знал, что решение проблемы прорыва фронта лежит в плоскости концентрации артиллерии и штурмовых группах. Так, в одном из приказов И.В. Болдину Жуков писал: «Прорыв произвести сосредоточенными силами, не разбрасывая их на широком фронте; населенные пункты захватывать специально созданными штурмовыми отрядами; для быстрейшего продвижения главных сил использовать незанимаемые пр-ком промежутки» [125] . Что такое штурмовые группы, было объяснено Георгием Константиновичем отдельным приказом. В нем, в частности, говорилось следующее: «Захват каждого опорного пункта поручать особому ударному отряду, специально отобранному, организованному и сколоченному, если нужно с предварительной репетицией в тылу своих войск» [126] . Репетиции в тылу станут одним из краеугольных камней тактики штурмовых групп. Для этого будут даже строиться полномасштабные макеты оборонительных сооружений противника. Определился также состав штурмовой группы: «…отряды должны быть вооружены автоматическим оружием, минометами, отдельными орудиями. В состав отрядов должны обязательно включаться саперы, огнеметчики и танки» [127] . Качественный состав советских штурмовых групп оставался именно таким до конца войны. Знаком 1945 г. стали, пожалуй, «фаустпатроны», которые использовались для уничтожения инженерных сооружений противника. Бросок на амбразуру ДЗОТа в атаке был исключением из правил. Чаще амбразура расстреливалась из орудия, которое сопровождало штурмовую группу колесами или же выжигалась огнеметом. Саперы не только помогали преодолевать минные поля и заграждения, но также подрывали ДОТы и ДЗОТы. Аналогичным был качественный состав немецких штурмовых групп, с помощью которых частям и соединениям вермахта удавалось пронизывать «линию Молотова», «линию Сталина», «Лужский рубеж», укрепления Севастополя и другие, иногда возводившиеся месяцами линии обороны. Отбор в штурмовые группы Г.К. Жуков в своем приказе предлагал проводить из наиболее подготовленных и обстрелянных бойцов и командиров командармами лично.
О необходимости применения штурмовых групп Жуков напоминал командармам Западного фронта постоянно. Так, 22 марта 1942 г. в приказе командующим 43, 49, 50 и 5-й армий он в заключение писал (помните Штирлица – «в разговоре запоминается первая и последняя фраза»): «точного выполнения моего приказа о захвате опорных пунктов противника специальными штурмовыми отрядами, во избежание излишних потерь» [128] . Обращаю внимание на мотивировку необходимости применения штурмовых групп – «во избежание излишних потерь».
Появившиеся в ходе Первой мировой войны в Германии штурмовые группы (называемые иногда «отрядами») с трудом прививались в нашей армии, не прошедшей всерьез школу мясорубок Первой мировой войны. Те крупицы штурмовых действий, которые были накоплены к 1917 г., были растеряны в лихолетье Гражданской. Попытки привить эту тактику увещеваниями, к сожалению, не увенчались успехом. Потребовалась школа позиционных сражений 1942 г., чтобы штурмовые группы стали массовым явлением и их даже начали считать в качестве отдельного инструмента войны, подобно тому как считали танки и артиллерийские орудия.
Но зимой 1941/42 г. Г.К. Жукову приходилось только увещевать, требовать и даже в приказах отмечать порождавшиеся несовершенной тактикой Красной армии высокие потери. Так, 15 марта 1942 г. он издает даже специальный приказ об отношении к личному составу, начинающийся словами:
«В армиях Западного фронта за последнее время создалось совершенно недопустимое отношение к сбережению личного состава. Командармы, командиры соединений и частей, организуя бой, посылая людей на выполнение боевых задач, недостаточно ответственно подходя к сохранению бойцов и командиров, Ставка за последнее время Западному фронту дает пополнение больше других фронтов в 2–3 раза, но это пополнение при халатном, а иногда преступном отношении командиров частей к сбережению жизни и здоровья людей недопустимо быстро теряется и части вновь остаются в небольшом некомплекте» [129] .
Стучавшаяся лбом в Юхнов 50-я армия И.В. Болдина в приказе отмечается особо: «Особенно плохое отношение к сбережению людей существует в 50, 10-й армиях…» За констатацией фактов следует недвусмысленное требование: «Выжечь каленым железом безответственное отношение к сбережению людей, от кого бы оно ни исходило». Далее почти страницу Жуков, угрожая всеми возможными карами, «не взирая ни на какие заслуги в прошлом», требует улучшения организации боя и учета потерь личного состава. Ранее, 7 марта 1942 г., он в сердцах бросает Захаркину: «Напрасно Вы думаете, что успехи достигаются человеческим мясом, успехи достигаются искусством ведения боя, воюют умением, а не жизнями людей» [130] . Инструкция по штурмовым группам предваряется словами: «Последние бои за опорные пункты пр-ка, особенно расположенные в населенных пунктах, показывают, что захват их недопустимо затягивается и сопровождается большими потерями». Поэтому тех, кто обвиняет Г.К. Жукова в целом в презрении к солдатским жизням, просто лентяи, не желающие ознакомиться с типовым набором документов Западного фронта. К таковым относится, например, В.В. Бешанов, который пишет: «По скорости расходования собственных солдат Георгий Константинович не имел себе равных, за что и чтят его на Руси великим полководцем» [131] . Требование беречь людей в указаниях командующего Западным фронтом своим подчиненным встречается постоянно, и действительное отношение Жукова к людям читается в этих приказах вполне однозначно.
«Растопыренными пальцами» в сторону от катастрофы
Отношение к Ржевско-Вяземской операции даже в советское время было довольно осторожным. Лучше всего оно отражено у К. Симонова, относившегося к людям, определявшим общественное мнение. Именно тезисы массовой публицистической, а часто даже художественной литературы определяли отношение к той или иной теме. В «Дневнике писателя» К. Симонов пишет: «В эти дни [запись относится к 1944 г. –
В. Суворов этих неоднозначностей в оценках и прямых указаний на допущенные ошибки словно не замечает и пишет: «Кремлевские идеологи, рассказывая о Жукове, лихо обходят острые углы. Войска Западного и Калининского фронтов в ходе победного контрнаступления были почти полностью истреблены. Жуков загнал в окружение три армии и два отдельных корпуса, где все они погибли» [134] . Никакой «лихости» в вышеприведенных оценках не наблюдается. Что касается «полностью истреблены», то это просто неправда. Начнем с того, что к моменту ввода в разрыв фронта впоследствии 33-я армия М.Г. Ефремова по численности больше походила на одну комплектную стрелковую дивизию. Потери армии в боях на подступах к Вязьме были частично восполнены за счет окруженцев и призыва местного населения. На 11 марта 1942 г. в составе 33-й армии насчитывалось 12 780 человек. Численность окруженной в Мончаловских лесах группировки 29-й армии составляла на 25 января 1942 г. около 20 тыс. человек. Из ее состава к 28 февраля 1942 г. вышли к своим примерно 6000 человек, включая 800 раненых.
Численность группы П.А. Белова, формально попавшей в окружение, также не впечатляет. К моменту начала операции по прорыву через Варшавское шоссе к Вязьме в ее составе было: пять кавалерийских дивизий (1-я и 2-я гвардейские кавалерийские, 41, 57-я и 75-я кавалерийские дивизии), две стрелковые дивизии (325-я и 239-я), 9-я танковая бригада и пять лыжных батальонов. Общая численность войск группы составляла около 28 тысяч человек. Наиболее боеспособными соединениями были 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии Н.С. Осликовского и В.К. Баранова. Численность первой составляла на 20 января 5754 человека, а второй – 5751 человек. Три сформированные уже по штатам 1941 г. легкие рейдовые кавалерийские дивизии были намного слабее. Самая сильная из них, 75-я кавалерийская дивизия, насчитывала 1706 человек, а 41-я и 57-я – 1291 и 1706 человек соответственно. Приданные корпусу 325-я и 239-я стрелковые дивизии составляли примерно треть общей численности группы, насчитывая 7092 и 3312 человек соответственно. В прорыв они и 9-я танковая бригада не пошли, оставшись на линии Варшавского шоссе. Таким образом, в состав «загнанных в окружение» эти две стрелковые дивизии записаны быть не могут. Лыжные батальоны в сумме насчитывали около 2 тыс. человек. Причем в отношении корпуса П.А. Белова «все они погибли» не соответствует действительности: используя свою подвижность, кавалеристы в июне 1942 г. вышли на соединение с основными силами Западного фронта. Уже в августе 1942 г. 1-й гв. кавкорпус участвовал в отражении немецкого наступления против южного фаса сухиничского выступа.
Если сравнить численность прорвавшихся в глубину обороны немцев и отрезанных от основных сил соединений и объединений с общей численностью войск Западного и Калининского фронтов, то станет понятно, почему Г.К. Жуков называл операции февраля – марта 1942 г. «затухающими» и даже «имитацией». Только в составе дивизий, бригад, лыжных и танковых батальонов Калининского и Западного фронтов было на 1 января 1942 г. 688 233 человека. По самым завышенным оценкам, были отрезаны и частично уничтожены не более 6–7 % численности войск двух фронтов. Таким образом, эмоциональная оценка В. Суворовым итогов проводившихся под руководством Г.К. Жукова операций при «проверке алгеброй гармонии» существенно тускнеет. Значимость с точки зрения понесенных потерь попыток протолкнуть в разрывы фронта и высадить парашютными и посадочными десантами войска для перехвата шоссе Вязьма – Смоленск невысока.
Довольно большие абсолютные цифры потерь в Ржевско-Вяземской операции января – апреля 1942 г. объясняются прежде всего большой ее продолжительностью – 108 суток при соотношении сил с противником на уровне 1:1. Если провести статистический анализ потерь, то мы увидим следующую картину. Во-первых, среднесуточные потери в Ржевско-Вяземской операции отнюдь не являются рекордными относительно других сражений Великой Отечественной войны – 7543 человека. Легче всего наступление под Москвой кроют оборонительные операции. Например, в оборонительной Воронежско-Ворошиловградской операции лета 1942 г. среднесуточные потери составляли почти втрое большую величину – 21 050 человек. В Курской стратегической оборонительной операции среднесуточные потери составляли 9360 человек. Наступательные операции «Румянцев» и «Суворов» лета 1943 г. легко перекрывают по среднесуточным потерям наступление января – марта 1942 г. под Москвой: в первой среднесуточные потери составляют 12 170 человек, а во второй – 7920 человек. Ближе всего по продолжительности, ширине фронта и глубине продвижения советских войск к Ржевско-Вяземской операции лежит Нижнеднепровская наступательная операция, проводившаяся силами трех фронтов с 26 сентября по 20 декабря 1943 г. Ширина фронта наступления в ней составляла 750–800 км (в Ржевско-Вяземской 650 км), глубина продвижения колебалась в пределах 100–300 км (соответственно 80–250 км). Общая продолжительность Нижнеднепровской операции составила 86 суток со среднесуточными потерями 8772 человека. Общие потери в Нижнеднепровской операции составили 754 392 человека, что ненамного меньше потерь в Ржевско-Вяземской операции – 776 889 человек. В худшую сторону Ржевско-Вяземская операция отличается от Нижнеднепровской только большей долей безвозвратных потерь (25,7 % против 11,5 %), что может быть объяснено сложностями в оказании медицинской помощи в условиях суровой зимы и окружением части сил фронта. Строго говоря, даже Восточно-Прусская операция победного 1945 г. не отличается на порядки цифр от жуковского наступления: продолжительность 103 суток, среднесуточные потери 5677 человек, общие потери 584 778 человек. Учитывая, что противник зимой 1941/42 г. был еще достаточно силен, а Красная армия в связи с эвакуацией промышленности испытывала большие трудности с обеспечением боеприпасами, Ржевско-Вяземскую операцию следует оценить как достаточно результативную. При том, что советские войска еще не получили достаточного опыта ведения наступательных операций, восстановления и ремонта танков, не имели самостоятельных механизированных соединений и объединений (в Нижнеднепровской операции участвовали три танковые армии), уровень потерь оказался сравнимым с успешными операциями 1943 г. Это несомненная заслуга Г.К. Жукова. Вряд ли кто-то из советских военачальников сумел бы провести столь масштабную операцию с меньшим числом помарок.
Заметим также, что ирония В. Суворова относительно «победности» Ржевско-Вяземской операции совершенно неуместна. Если даже опираться на заведомо заниженные цифры Рудигера Оверманса, немецкие потери убитыми на Восточном фронте за январь – март 1942 г. перекрывают не только декабрь, но и оборонительную фазу битвы за Москву. В октябре 1941 г. эти потери составили 41 099 человек, в ноябре – 36 000 человек, в декабре – 40 198 человек. В январе 1942 г. потери выросли до 48 164 человек и сохранялись на этом уровне в феврале и марте: 44 099 и 44 132 человека соответственно. Собственно, группа армий «Центр» в декабре 1941 г. потеряла 103 600 человек, а в январе 1942 г. почти в полтора раза больше – 144 900. Помимо вполне ощутимых людских потерь, зима 1941/42 г. стала для немцев временем тяжелейших потерь техники. Вышедшие из строя танки, автомашины и тягачи, так же как и буксируемые ими орудия, бросались вследствие смещения линии фронта и попадали в той или иной степени исправности в руки наступающих войск Калининского и Западного фронтов. Заметим, что это касалось не только танков, вышедших из строя или подбитых, собственно, в декабре 1941 г. – феврале 1942 г. Под удар советского наступления попал также ремонтный фонд танковых соединений группы армий «Центр», находившийся в ближнем тылу и состоявший из танков, подбитых или вышедших из строя по техническим причинам в октябре – ноябре 1941 г. Показательный факт: только за счет трофеев московской битвы было построено 200 единиц самоходок СУ-76И (САУ с 76-мм танковой пушкой в неподвижной рубке на шасси Pz.III). Нельзя отрицать также эффект от действий Г.К. Жукова и подчиненных ему войск на германский генералитет. С командования танковыми объединениями были сняты опытные и результативные командующие, в частности прошедший через Прибалтику к Ленинграду, а затем стоявший в двух шагах от Москвы Гепнер.
Разумеется, существует и аргументированная критика Г.К. Жукова. Не так давно опубликован доклад полковника Генштаба К.В. Васильченко, датированный маем 1942 г. Он написал следующее: «Если бы Западный фронт сначала всем своим левым крылом (33, 43, 49, 50-я армии и гр. Белова) обрушился на Юхновскую группировку, окружил бы ее и уничтожил, для чего по условиям обстановки предоставлялась полная возможность, а затем совместно с правым крылом при взаимодействии с Калининским фронтом мог бы ликвидировать Сычевско-Гжатско-Вяземскую группировку противника. Но вместо этого Западный фронт погнался преждевременно за большими целями, хотел одновременно разгромить Гжатско-Вяземскую, Юхновскую, Спас-Деменскую, Мятлевскую группировки противника, не имея для этого достаточных сил и средств. Действия Западного фронта уподобились действию растопыренными пальцами. Каждая армия имела свою ударную группировку, которая действовала на своем направлении без тесной увязки с соседями. Даже тогда, когда 43-я и 49-я армии были правильно нацелены для разрешения общей задачи по прорыву обороны противника с целью соединения с частями западной группировки 33-й армии, то и в этом случае не было налажено тесного взаимодействия между ними».
Обратите внимание, что доклад Васильченко был написан в мае 1942 г., еще до того, как стали «котлами» крупные ударные группировки Юго-Западного, Калининского и Волховского фронтов.
Вторит Васильченко упоминавшийся выше начальник разведки 1-го гв. кавалерийского корпуса А.К. Кононенко. Он также использует оборот речи «растопыренными пальцами», предъявляя Г.К. Жукову обвинения в распылении сил:
«По плану Ставки в январе 1942 года Западный и Калининский фронты должны были наступать в общем направлении на Вязьму, нанося концентрический удар с целью окружить Гжатско-Вяземскую группировку немцев. Что же делает Западный фронт для того, чтобы выполнить такую задачу? Он максимально распыляет свои силы, наносит удар не одним мощным кулаком, а растопыренными пальцами, организует не один удар, а целых пять. Вот они:
1-й удар – с целью прорвать оборону немцев на реке Лама и наступать на Сычевку совместно с Калининским фронтом (кстати, Калининский фронт и не думал вести какие-либо активные действия на этом направлении).
2-й удар – с целью прорвать оборону на реке Лама и захватить Гжатск.
3-й удар – с задачей прорвать оборону на реках Руза и Нара и овладеть Можайском, Боровском, Малоярославцем, Медынью.
4-й удар – наносится по Юхновской группировке противника с целью овладеть Юхновом и отрезать немецкую группировку (выталкиваемую третьим ударом).
Наконец, 5-й удар – наносится с целью захвата районов Киров, Мосальск, Сухиничи и выхода на рокаду Вязьма, Киров» [135] .
Мнение в обоих случаях достаточно аргументированное и авторитетное. Но давайте перейдем от общих рассуждений к конкретике. О каком «одном мощном кулаке» может идти речь? Зимой 1941/42 г. у Красной армии не было самостоятельных механизированных соединений, и это делало не имеющими перспективы глубокие удары. Немцы могли осуществлять такие операции, как окружение Западного и Резервного фронтов под Вязьмой в октябре 1941 г. за счет наличия танковых групп. Объединенные в танковые группы моторизованные корпуса имели в своем составе танковые и моторизованные дивизии, пригодные для прорыва в глубину крупных масс танков и мотопехоты. Именно танковые группы были теми самыми «мощными кулаками», которые могли выполнить те задачи, о которых пишут Васильченко и Кононенко. Создание «кулаков» из наполнявших армии начала 1942 г. стрелковых дивизий не давало нужного эффекта. Передвигающаяся пешком пехота не могла обеспечить достаточно быстрого продвижения вперед, чтобы противник не успел отреагировать и парировать это продвижение. Несколько более подвижные кавалерийские корпуса могли решать ограниченный круг задач – их ударные возможности были весьма ограниченными. В силу этих причин даже с использованием «костылей» в лице воздушных десантов темп продвижения «мощных кулаков» Красной армии оставлял желать лучшего. Это позволяло немцам перебрасывать резервы, останавливать наступление, а затем отсекать вторгшиеся в построение их армий «аппендиксы».
За примерами далеко ходить не приходится. Ударная группировка Юго-Западного и Южного фронтов в составе нескольких армий в ходе Барвенковско-Лозовской операции под Харьковом пробилась довольно глубоко, но окружения крупных сил противника в Донбассе не получилось. Точно так же довольно глубоко продвинулась 2-я ударная армия Волховского фронта, но запланированного окружения вновь не получилось. Впоследствии обе ударные группировки были отрезаны и уничтожены, соответственно в мае 1942 г. и в июне 1942 г. Стандартным приемом немцев, уменьшавшим результативность наступлений зимой 1941/42 г., являлось удержание «угловых столбов» в основании прорыва. Немцы всегда находили населенный пункт, находящийся поблизости от советского прорыва, и стягивали к нему крупные силы, обеспечивая плотную оборону. Обходя узлы сопротивления в начальный период операции и отказываясь от «лобовых атак», впоследствии увязали в позиционных боях за «угловой столб». В общем случае «угловой столб», во-первых, суживал прорыв, облегчая обрезание его горловины, а во-вторых, оставлял за немцами контроль крупной коммуникацией, идущей к прорвавшимися в глубину построения немецких войск советским армиям. Например, в случае с Харьковом таким «угловым столбом» был Славянск. Он как суживал горловину барвенковского выступа, так и перехватывал крупную транспортную артерию, проходящую через него. Сужение горловины прорыва впоследствии позволило относительно слабой группе Клейста обеспечить окружение войск трех советских армий под Харьковом в мае 1942 г. Сражения за «угловые столбы» были типичными для наступлений на других фронтах и неизбежно превращались в кровопролитные позиционные бои.
Командующий Западным фронтом Г.К. Жуков понимал или чувствовал все эти моменты. Поэтому он не воспользовался советом полковника Васильченко и не создал сильной ударной группировки на левом фланге фронта (очевидная альтернатива «растопыренным пальцам»). Жуков предпочитал наносить ряд ударов на небольшую глубину, призванных нашинковать фронт противника на ряд мелких «котлов». Он понимал, что без крупных самостоятельных механизированных соединений прорыва в глубину и окружения крупных сил противника достигнуть практически невозможно. Поэтому Г.К. Жуков перепланировал на ходу операцию Калининского фронта, когда стал командующим Западного стратегического направления. Выполняя директиву Ставки ВГК, командующий Калининским фонтом И.С. Конев собрал «один мощный кулак» в лице 39-й и 29-й армий и направил его к Вязьме. Города Вязьма и шоссе Вязьма – Смоленск достигает только кавалерийская группа Горина, перехватить его она не может. В ответ немцы 29 января начинают контрнаступление и в начале февраля отсекают эти две армии от основных сил фронта. Только успешное наступление Северо-Западного фронта позволяет избежать катастрофы. Получив в свое подчинение Калининский фронт, Жуков видоизменяет форму операции. Вместо попытки образовать громадный «котел» в треугольнике Вязьма – Ржев – Юхнов он решил нарезать группировку немецкой 9-й армии на несколько частей. Так, 20-я армия получила задачу выйти в тыл немецкой группировке в районе Ржева, 5-я армия должна была нанести удар на Сычевку навстречу 39-й армии. Тем самым уменьшалась глубина продвижения в оборону противника, и задача создания окружения становилась ближе к реальности. Жуков даже в соображениях о проведении совместного наступления Западного и Калининского фронтов писал: «для более успешного проведения операции ржевско-вяземскую группу противника расчленить на две части…» Уменьшение глубины задач также облегчало маневрирование направлением главного удара: неудачи 20-й армии в феврале 1942 г. заставили Г.К. Жукова перенести участок прорыва в полосу соседней 5-й армии.
Кстати говоря, к аналогичным идеям ограничения масштаба при недостатке сил пришел известный немецкий военачальник Вальтер Модель при планировании наступления в Арденнах. Гитлер настаивал на широком замахе, аналогичном наступлению, проведенному в мае 1940 г., а Модель предлагал операцию на окружение меньшего размаха. Заметим, что командовавший группой армий «Б» Модель был в принципе не против контрнаступления. Но он считал, что выделенных для операции сил недостаточно для проведения наступления на глубину свыше 200 км. Однако аргументы Моделя, Рундштедта и командующего 5-й танковой армией Майнтофеля не были услышаны. В результате начавшееся 16 декабря 1944 г. немецкое наступление в Арденнах превратилось в обычное для советских наступлений 1941–1942 гг. крупное «вклинение» в оборону противника. Под воздействием фланговых контрударов немцам пришлось его эвакуировать к концу января 1945 г.
Одним словом, Г.К. Жуков планировал глубину ударов пропорционально возможностям армий, состоявших из стрелковых соединений и танков поддержки пехоты. Может быть, поэтому в полосе Западного фронта не образовалось крупных «котлов», подобных окружению 2-й ударной. Бои за потенциальный «угловой столб» – Юхнов – Западный фронт вел не в положении укротителя, уже засунувшего голову в пасть тигра. И 43-я, и 49-я, и 50-я армии наступали на Юхнов, находясь к востоку от него и не имея угрозы собственным коммуникациям. Поэтому в отличие от Волховского и Юго-Западного фронтов Западный фронт отделался по итогам немецких контрударов весной – летом потерей только одной армии в 10 тыс. человек численностью 33-й армии М.Г. Ефремова. Соседний Калининский фронт И.С. Конева не удержался от создания крупных «кулаков», которые впоследствии дали материал для «котла» в июле 1942 г.
Одной из отличительных черт Г.К. Жукова было то, что он чувствовал обстановку. Решение, которое ему задним числом предлагали полковники Васильченко и Кононенко, было очевидным, но таило в себе опасность катастрофы в будущем. На московском направлении рисковать катастрофой, подобной Харькову мая 1942 г., было бы по меньшей мере безответственно. Поэтому действия Западного фронта в январе – марте 1942 г. обозначены печатью осторожности, которую недальновидные люди могут называть действиями «растопыренными пальцами».«Есть возможность отличиться…»
Случай с М.Г. Ефремовым следует рассмотреть поподробнее. Как показывает пример полковника Васильченко, критические замечания в отношении Г.К. Жукова появилась не в конце 1980-х и в начале 1990-х годов. В недрах советской военно-исторической мысли существовал ряд легенд, смысл которых сводился к наличию «пятен на солнце». В роли «солнца» выступал Г.К. Жуков. В новых условиях эти легенды несколько заострили свои формулировки, но по сути остались прежними и несут на себе неизгладимый отпечаток того времени, которое их породило.
У каждой эпохи есть свои герои. Помимо современников, литература и публицистика выбирает в прошлом личностей, в наибольшей степени соответствующих образу «героя нашего времени». В период застоя героями стали персонажи фильмов Э. Рязанова, снимавшего замечательные фильмы из жизни инфузорий, планктона, наполнявшего советские НИИ-фига и НИИ-чего. Он повествовал нам о славных парнях, совершавших далекие от радищевских путешествия в виде бесчувственного тела из Москвы в Ленинград, о поедателях документов на отчетных заседаниях гаражного кооператива и тому подобных личностях. Люди вроде бы неплохие, но не поражающие волевыми и интеллектуальными качествами. Иногда даже просится на язык слово «идиотики». Особенно ярко это проявляется, если сравнить рязановских горе-ученых «биолухов» из «Гаража» с главным героем фильма об ученых героической эпохи – «Девять дней одного года» М. Ромма 1961 г. Вы можете себе представить блестяще сыгранного А. Баталовым ядерщика Гусева («А единицу измерения назовут Гусь…»), скандалящего из-за места в гаражном кооперативе? Я почему-то не могу. У него просто голова другим занята, и на мещанские радости ему просто наплевать.
К сожалению, тенденция смены вех и нравственных ориентиров коснулась априори мужественной и героической сферы – истории войны. Сказка ложь, да в ней намек: фильмы Э. Рязанова не были самостоятельным явлением, а отражали определенные тенденции развития общества. В сфере военно-исторической начались поиски своих «докторов Лукашиных» вместо «физиков Гусевых». Разумеется, таких патентованных инфантильных идиотиков, как Женя Лукашин, в военной сфере найти тяжело, а уж во главе армий – невозможно. Но оказалось вполне возможным найти плывущую по течению жертву обстоятельств. Идейным противовесом жесткого, даже жестокого Г.К. Жукова стал генерал М.Г. Ефремов, трагически погибший командующий 33-й армией. О его армии размером с комплектную дивизию написано едва ли не больше, чем обо всех остальных армиях, участвовавших в наступлении Калининского и Западного фронтов в январе – марте 1942 г. История с направленной на Вязьму, отрезанной от основных сил фронта и впоследствии разгромленной в ходе попытки пробиться к своим 33-й армии освещена в целом ряде статей и книг. О рвавшихся к Вязьме с севера 39-й армии и 11-м кавалерийском корпусе С.В. Соколова известно куда меньше, хотя с оперативной точки зрения они во многом повторили судьбу 33-й армии и корпуса Белова. Также не получили адекватного освещения в литературе позиционные бои под Юхновом в январе – марте 1942 г. За примерами не нужно далеко ходить: наступательные операции 50-й армии, в ходе которых были «растрепаны» несколько танковых бригад, совершенно неизвестны в противоположность действиям практически лишенной танков 33-й армии. Сам Болдин в «Страницах жизни» предпочел отмолчаться, ограничившись пространным описанием тактического эпизода под деревней Милятино, где оборона немцев была взломана в лучших традициях позиционной войны – «сапой», т. е. подкопом, в который была заложена взрывчатка.
Нельзя сказать, что М.Г. Ефремов был на хорошем счету у командующего Западным фронтом. Как раз в период подготовки к «проталкиванию» к Вязьме, 28 января 1942 г., Г.К. Жуков написал на командующего 33-й армией весьма нелестную характеристику. В ней, в частности, были следующие определения: «Оперативный кругозор крайне ограничен. Во всех проведенных армией операциях неизменно нуждался в постоянном жестком руководстве со стороны командования фронта, включительно тактического применения отдельных дивизий и расположения командного пункта армии. Приказы выполняются не в срок и не точно. Приходится все время подстегивать, за что имеет выговор в приказе» [136] . Общий вывод из характеристики был неутешительным: «Должности командующего армией не вполне соответствует. Целесообразно назначить командующим войсками внутреннего округа» [137] . Конспирологическая версия о том, что Жуков знал, что операция кончится катастрофой, и заранее готовил отрицательную характеристику на командующего бросаемой в пекло армии, представляется надуманной. Даже командующий 50-й армией И.В. Болдин, с которым, как мы могли видеть выше, Г.К. Жуков совершенно не церемонился в обсуждении оперативной обстановки, получил куда более лестную характеристику: «И.В. Болдин лично дисциплинированный, испытанный, храбрый, энергичный и требовательный командир. Войсками армии руководил уверенно, в тяжелой обстановке не терялся». При этом списать какие-то свои потенциальные промахи на «оскандалившегося» И.В. Болдина у Г.К. Жукова было куда больше возможностей, чем на сидевшего без боеприпасов под Вязьмой М.Г. Ефремова. Отрицательные характеристики вообще были редкостью. Командующий 5-й армией Л.А. Говоров в характеристике, написанной в тот же день, что и ефремовская (28 января 1942 г.), был назван требовательным, энергичным, храбрым и организованным командиром.
Чтобы понять причины появления такой характеристики, обратимся к раннему периоду командования М.Г. Ефремовым 33-й армией. В первые дни декабря 1941 г. войска немецкой 4-й армии предприняли попытку наступления на Москву несколькими боевыми группами в центре своего построения. Для отражения немецкого наступления командармом-33 генерал-лейтенантом М.Г. Ефремовым 3 декабря была собрана группа войск в составе 18-й стрелковой бригады, 5-й танковой бригады, 136-го и 140-го танковых батальонов, 23-го и 24-го лыжных батальонов при поддержке дивизиона «катюш». Соответственно 136-й танковый батальон насчитывал на 1 декабря 10 Т-34, 10 Т-60, 9 «Валентайнов» и 3 «Матильды», 140-й танковый батальон 5 декабря имел 4 КВ, 4 Т-34, 1 Т-60 и 1 Т-26. 5-я танковая бригада М.Г. Сахно насчитывала 9 танков. Также в отражении удара немцев участвовала 20-я танковая бригада соседней 5-й армии, но она ограничилась ведением огня с места по объекту атаки. Сосредоточение пехоты 18-й стрелковой бригады А.И. Сурченко запоздало. М.Г. Ефремов прислал руководившему действиями двух танковых батальонов начальнику автобронетанковых войск 33-й армии генерал-майору М.П. Сафиру записку: «Михаил Павлович! Подожди до подхода пехоты». На всякий случай уточню: в распоряжении М.П. Сафира были танковые батальоны, не имевшие в отличие от танковых бригад своей мотопехоты.
Что в этой ситуации делает Сафир? Угадали: он плюет с высокой колокольни на указания командующего армией и атакует, не дождавшись пехоты. Это не его уровня решение, такие вопросы может решать только руководитель операции. Хотя бы потому, что владеет более развернутой картиной обстановки и может иметь свои виды на дальнейшее использование танковых частей. То, что атака подчиненных М.П. Сафиру частей не обернулась их избиением, есть следствие удачи и истощения наступательного порыва немцев к началу декабря 1941 г. Аналогичные атаки без поддержки пехоты, как правило, заканчивались летом и осенью 1941 г. крайне печально. Увещевать, вежливо по имени-отчеству просить о чем-то здесь смерти подобно. В глазах решившего выкинуть фортель подчиненного должна сразу вставать жуткая картина выкатывающегося из ЗИС-101 начальника с озверевшими глазами и чем-нибудь тяжелым и длинным в руке. В крайнем случае возникать звон в ушах и заливаться краской лицо в предвкушении «мужского» телефонного разговора. «Инициативу» М.П. Сафир понял как возможность проигнорировать прямые и недвусмысленные указания М.Г. Ефремова и как возможность нарушить азы тактики танковых войск, многократно повторенные в приказах. То, что обошлось без катастрофы, в общем-то, было большой удачей группы Сафира. Немцами было заявлено об уничтожении восьми танков Т-34, одного КВ и двух «10-тонных танков». Как 10-тонный танк могли быть интерпретированы Т-60 или, менее вероятно, «Валентайны». Группа М.П. Сафира признавала потерю одного танка безвозвратно и три – подбитыми и вскоре восстановленными. Впрочем, не был достигнут Сафиром и решительный результат сражения: прорвавшиеся боевая группа немцев не была окружена и уничтожена, а отступила.
Г.К. Жуков умел находить аргументы для таких «инициативных» людей, как М.П. Сафир. Так, в ответ на жалобу командующего 49-й армией на начальника по автобронетанковым войскам он отвечает: «Его надо лупить, он такой человек. Он у меня был помощником на Халхин-Голе по снабжению. Когда его лупят, он работает. Характер у него такой» [138] . Четко, до рефлексов: «не выполнил приказа – получил в лоб». Есть у меня подозрение, что на Халхин-Голе указанный персонаж действовал без нареканий. Также у меня нет никаких сомнений, что, окажись на посту командующего 33-й армией сам Г.К. Жуков, он бы нашел способ заставить подчиненных беспрекословно исполнять его простейшие указания. А у М.Г. Ефремова такие проблемы носили, похоже, системный характер.
Генерал М.Г. Ефремов был неплохим человеком, но он был слишком интеллигентен для жестокой и бескомпромиссной войны XX столетия. Здесь нелишне вспомнить о том, что я писал в предисловии: об умении полководца проводить свои решения в жизнь (и жестко наказывать неповиновение) и держаться выбранной линии без вносящих хаос метаний. В разговоре об М.Г. Ефремове вспоминается еще один интеллигент от военного дела, участие которого в войне породило почти катастрофические последствия. Это Мольтке-младший, возглавлявший германскую армию в сражении на Марне в самом начале Первой мировой войны. Он вырос в военной семье, будучи племянником легендарного Мольтке, получил блестящее военное образование. Однако круг интересов его ума и сердца, как ни странно, имел мало общего с военным делом. Это хорошо видно по его письмам к жене, которые она опубликовала уже после его смерти с целью оправдать обвиненного в неудачах германской армии мужа. Мольтке целыми днями рисовал или играл на виолончели. «Устроил себе мастерскую художника, – извещает он жену, – пишу пейзаж. Много занимаюсь также виолончелью. Живу для искусства…» Мольтке часто писал в поэтическом стиле: «Вокруг меня царит ночная тишина. Сон на фетровых крыльях опустился на город, прекратив шум дня. Мирную тихую улыбку вызовет он на лицах бедняков и несчастных, которых несколько часов тому назад угнетали нищета и невзгоды…» Конечно, военачальник может допускать в быту какие-то чудачества, но «жизнь для искусства» и «фетровые крылья» сна – это уже что-то из ряда вон выходящее. Это, может быть простительно приват-доценту или рантье, но никак не высокопоставленному военачальнику.
Нет ничего удивительного, что в решительный момент сражения на Марне в августе 1914 г. Мольтке-младший впал в глубокий пессимизм и фактически отстранился от руководства войсками. Чаще всего он просто соглашался с предложенными командующими подчиненных ему армий решениями. Итог всего этого был печальным: Париж, который французы всерьез собирались сдавать уже в конце августа 1914 г., устоял, произошло «чудо на Марне». Уже 13 сентября 1914 г. состоялся нелицеприятный разговор Мольтке с кайзером Вильгельмом II, в ходе которого Мольтке был смещен, оставив свой пост генералу Фалькенгайну. Последний прославился одной из первых позиционных «мясорубок», получившей его имя. Но основу для «мясорубок» заложила именно вялость и нерешительность Мольке-младшего.
У меня сложилось впечатление, что сфера умственных интересов генерала М.Г. Ефремова, как и Мольтке-младшего, также лежала где-то вне плоскости военного дела. Его выступление на совещании командного состава Красной армии в декабре 1940 г. довольно шаблонно, как говорил персонаж известного кинофильма, «космические корабли, бороздящие Большой театр». Дошло до того, что из президиума ему с досадой бросили: «Скажите по-русски, прямо, какие результаты есть и что вы хотите сделать?» Его выступление явно слабее как пространного и эмоционального выступления И.С. Конева, так и короткого, но делового и изобилующего конкретными примерами выступления А.А. Власова. С некоторым оживлением Ефремов, пожалуй, говорил об изучении математики. Лихие времена революций и давление военных кланов (как это было в случае Мольтке) часто заносят в армию людей, которые могли бы куда результативнее реализовать себя в какой-либо другой сфере человеческой деятельности.
Теперь попробуем разобраться с ролью «жертвы ужасных приказов скудоумного Жукова», которую пытаются отвести М.Г. Ефремову. Вполне осмысленное объяснение своего замысла в отношении 33-й армии и 1-го гв. кавалерийского корпуса Г.К. Жуков дал в авторской редакции «Воспоминаний и размышлений» в главе о битве за Москву: «Отсутствие сплошного фронта дало нам основание считать, что у немцев нет на этом направлении достаточных сил, чтобы надежно оборонять город Вязьму. В этой обстановке и было принято решение: пока противник не подтянул сюда резервы, захватить с ходу город Вязьму, с падением которого рушился здесь весь оборонительный порядок немецких войск» [139] . Т. е. идея была в том, чтобы пусть слабыми силами, но прорваться к Вязьме и захватить этот узел коммуникаций. Однако немецкое командование сумело предугадать и упредить этот ход и сосредоточило именно в районе Вязьмы силы двух танковых дивизий. Немцы были хорошими игроками, и некоторые ходы советского командования у них получалось угадывать и своевременно парировать.
Конечно, нельзя не согласиться с тем, что план Г.К. Жукова был рискованным. Бросок на Вязьму не только кавалеристов, но и пехотинцев с отрывом от тылов был ходом нетривиальным и требовавшим решительных и быстрых действий по восстановлению коммуникаций прорвавшихся к Вязьме соединений. Но сам факт того, что немцы сняли с фронта две танковые дивизии и поставили их под Вязьму, отнюдь не свидетельствует об идиотизме принятого Жуковым решения. Грамотным военачальникам оно напрашивалось само собой, и обе стороны сделали ходы в одинаковом направлении: штаб Западного фронта бросил на Вязьму свободные силы в разрыв фронта, а немцы высвободившиеся в результате отступления 4-й танковой армии соединения использовали для обороны города.
В середине января 1942 г., еще не зная о принятых немцами мерах, Г.К. Жуков ищет, кого можно бросить вперед для броска на Вязьму. В тот момент кавкорпус П.А. Белова еще мечется перед Варшавским шоссе южнее Юхнова, пытаясь его преодолеть. Не имея крупных резервов, он решается снять одну армию из центра построения войск фронта и отправить ее в разрыв фронта на Вязьму. В результате 17 января М.Г. Ефремов получает приказ следующего содержания:
«1. 5-я армия атакует Можайск и овладевает им без Вашей помощи. Движение 33-й армии на Ельню, как запоздалое, отменяется.
2. 43-я армия (194 сд), не встречая особого сопротивления противника, овладела Износки, Кошняки и наступает на Юхнов.
3. Создалась очень благоприятная обстановка для быстрого выдвижения 33-й армии в район Вязьмы в тыл вяземской группировки противника» [140] .
Поставив задачу в общем виде, командующий Западным фронтом уточнил: «Ударную группу иметь в составе 113, 338, 160, 329 и 9-й гвардейской стрелковых дивизий… Вам [М. Г. Ефремову. –
Эпопея 33-й армии начинается. Соединения армии постепенно выходят из боя в районе Вереи и маршами отправляются южнее, в район севернее Юхнова, где в тот момент не было сплошного фронта.
После выдвижения основных сил 33-й армии в новый район 30 января 1942 г. шифровкой № к/92 Г.К. Жуков усиливает 33-ю армию и конкретизирует задачу:
«Приказываю:
1. Ударной группой армии без задержек наступать в направлении Красный Холм, Соколово, куда выйти не позднее 1 февраля 1942 г.
В дальнейшем, взаимодействуя с группой Белова, овладеть Вязьмой, охватывая ее с юго-запада.
2. Фронтовой резерв – 9 гв. сд, следующую в район Кукушкино, подчиняю Вам.
3. Ударную группу иметь в составе 113, 338, 160, 329 и 9 гв. сд» [142] .
Отдав вполне определенные распоряжения, 30 января 1942 г. штаб фронта интересуется исполнением предыдущих приказов. Он запрашивает М.Г. Ефремова: «Кто у Вас управляет дивизиями первого эшелона?» – и получает ответ:
«Дивизиями первого эшелона управляет военный совет армии. Выезд мой и опергруппы в район действий первого эшелона 29.01.1942 г. временно отложен в связи с обстановкой в районе Износки.
Ефремов, Шляхтин, Кондратьев».
М.Г. Ефремов находился в Износках и организовывал обеспечение флангов 33-й армии. Сразу же следует приказ:
«Тов. Ефремову, 30.01.1942 г.
Ваша задача под Вязьмой, а не в районе Износки, Оставьте Кондратьева в Износках. Самому выехать сейчас же вперед.
Жуков» [143] .
Надо сказать, что в авторской редакции своих воспоминаний Г.К. Жуков пощадил помять погибшего военачальника и не стал описывать, как ему пришлось палками гнать его возглавить основные силы своей армии, пробивавшиеся к Вязьме: «Генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов решил лично встать во главе ударной группы армии и стремительно двигаться с ними на Вязьму». Фактически он приписал М.Г. Ефремову те действия, которые от него требовал, но которые командарм-33 выполнял только под нажимом сверху, словно подтверждая свою характеристику.
На самом деле приказы Г.К. Жукова по своему смыслу были предельно просты: «Ноги в руки и дуй в Вязьму на всех парах!» От М.Г. Ефремова не требовалось вытягиваться «кишкой» от Износок до Вязьмы. Ему нужно было наступать плотной группой, ощетинившейся во все стороны («Ослов и ученых на середину!» – как говаривал Наполеон), изначально наплевав на снабжение. Обрыв коммуникаций должен был продлиться сравнительно короткое время, до тех пор пока не возьмут Юхнов или же не рухнет немецкий фронт после захвата Вязьмы. После захвата этого узла железных и шоссейных дорог прерывалось снабжение как 4-й армии и отпочковавшихся от нее 3-й и 4-й танковых армий, так и 9-й армии. Основная линия снабжения последней Ржев – Великие Луки уже была прервана наступлением 4-й ударной армии. Вязьма была той шашечкой домино, которая должна была вызвать поочередное падение по цепочке всего фронта немецких войск от Юхнова до Ржева включительно.
Но командующий 33-й армией не решился отрываться от снабжения. Его армия к 31 января представляла собой вытянутую с запада на восток «кишку», занимавшую фронт 30 км и в глубину 80 км. Наиболее напряженным было положение в точке прорыва фронта. Сам прорыв представлял собой узкий 15-километровый коридор южнее железной дороги, идущей на Вязьму из Калуги. Для защиты флангов М.Г. Ефремовым были оставлены 1290-й стрелковый полк 113-й стрелковой дивизии, по стрелковому батальону из 338-й и 93-й стрелковых дивизий, три стрелковых батальона из 9-й гвардейской стрелковой дивизии. Заметим, что М.Г. Ефремовым были израсходованы части тех дивизий, которые должны были войти в ударную группу армии. Более того, прославившаяся в оборонительном сражении под Москвой в составе 16-й армии 9-я гв. стрелковая дивизия в боях под Вязьмой не участвовала. Она была подмята под себя командующим 43-й армией. Командир дивизии А.П. Белобородов уже получил задачу от М.Г. Ефремова, но во время возвращения в расположение штаба соединения его встретил офицер связи 43-й армии. В своих воспоминаниях Афанасий Павлантьевич описывает это следующим образом:
«Он вручил мне пакет, в котором нахожу приказ. На основании боевого распоряжения штаба фронта 9-я гвардейская дивизия передается из 33-й армии в соседнюю, 43-ю. Приказ ее командующего генерал-лейтенанта К.Д. Голубева ставит перед нами новую боевую задачу. Дивизия должна немедленно повернуть обратно, выйти из прорыва к деревне Захарово и «уничтожить противника, прорвавшегося на правом фланге 43-й армии», то есть на ее стыке с 33-й армией» [144] .
Промедление с организацией прорыва к Вязьме стоило М.Г. Ефремову одной дивизии, которая в определенных условиях могла сыграть решающую роль:
«Что делать? С одной стороны, я имею приказ генерала Ефремова вести дивизию к Вязьме, с другой – приказ генерала Голубева немедленно повернуть обратно, в район Захарова. Подобная ситуация на войне не редкость, и наши воинские уставы это учитывают. Устав требует выполнять тот приказ, который получен последним. Тем более если он санкционирован высшей инстанцией – в данном случае штабом Западного фронта» [145] .
Был ли данный маневр согласован с Г.К. Жуковым или командующий 43-й армией просто уговорил А.П. Белобородова остаться для выполнения его задачи, мы уже скорее всего не узнаем. Возможен и третий вариант: дивизия осталась с разрешения Г.К. Жукова на одни сутки, а коридор к основным силам армии М.Г. Ефремова остался перерезан уже на следующий день. Немцы довольно оперативно отреагировали на продвижение 33-й армии к Вязьме и 2–3 февраля нанесли контрудар силами 4-го пехотного полка СС с юга и 20-й танковой дивизии с севера. В результате коридор, по которому 9-я гв. стрелковая дивизия могла выйти к Вязьме и принять участие в сражении за этот узел дорог, оказался перерезан. Попытки пробить его силами частей дивизии А.П. Белобородова успеха не принесли.
Столь же расточительно штаб 33-й армии отнесся к тем соединениям, которые никто из армии даже не пытался изъять: «В связи с угрозой противника штабу 33-й армии в Износках начальник штаба армии генерал-лейтенант А.К. Кондратьев приказал командиру 160-й дивизии срочно возвратить один из полков в его распоряжение. Находившийся ближе других, в районе Валухово, 1293-й полк получил указание вернуться в Износки. Боеспособность дивизии значительно снизилась – 1293-й стрелковый полк являлся самым укомплектованным. Возглавляли полк опытные командиры – полковник Антон Иванович Слиц и батальонный комиссар Андрей Викторович Залевский (воевавший в дивизии со дня ее организации). До конца вяземской операции (апрель 1942 года) дивизия вела боевые действия в составе двух стрелковых полков» [146] . Вырисовывается просто какая-то феерическая картина: штаб 33-й армии вместо того, чтобы возглавить ударную группу армии в броске на Вязьму, сидит в Износках и изымает для своей защиты полки из выделенных приказом штаба фронта для наступления на Вязьму соединений. Причем изъят был самый укомплектованный полк, который, как и гвардейцы А.П. Белобородова, мог сыграть важную роль в сражении за Вязьму. Но вследствие распыления сил попытка захватить Вязьму с ходу оказалась обречена на провал.
Строго говоря, командование группы армий «Центр» заложило в свои планы ликвидацию разрыва в районе Износок еще до ввода в это «окно» в направлении Вязьмы 33-й армии. Еще 13 января, даже до того, как М.Г. Ефремов получил приказ на выдвижение в новый район, одним из тезисов доклада Гальдера Гитлеру идет фраза: «предпринять наступление с севера для ликвидации бреши севернее Медыни». На следующий день, 14 января, он пишет в своем дневнике: «Закрыть брешь у Медыни. Как можно скорее!» Всю вторую половину января он почти каждый день упоминает этот участок. В окончательном варианте плана закрытия разрыва фронта был обрисован в приказе фон Клюге от 27 января 1942 г.:
«В целях закрытия бреши между 4-й армией и 4-й танковой армией я приказываю:
1. 4-й танковой армии атаковать 29.1 на юг всеми имеющимися в распоряжении [войсками] сильн[ого] восточн[ого] флан[га] в направлении Желанье, Мелентьево.
20-й танковой дивизии установить связь с частями 4-й армии вдоль шоссе Егорье – Кулеши – Юхнов.
Район Мелентьево удерживать до подхода северного крыла 4-й армии.
2. 4-я армия осуществляет отход на зимние позиции, удерживая при этом район восточнее Сегова. В районе северо-восточнее и севернее Юхнова сосредоточить, по возможности, сильную группировку и атаковать ею противника севернее Юхнова с целью его уничтожения. Одновременно следует восстановить связь с южным флангом 4-й танковой армии в направлении на Егорье, Кулеши. Конечной задачей 4-й армии является: повернув на восток, занять окончательные позиции в прежней бреши между обеими армиями.
Предпосылкой успеха намеченных операций 4-й армии является удержание теперешнего фронта обороны южнее Юхнова» [147] .
Для 4-й танковой армии эта задача становилась едва ли не главной: «4-й танковой армии снять все возможные силы с фронта и атаковать из района по обеим сторонам Агафьино и Егорье, Кулеши в южном направлении с целью выйти к шоссе ст. Износки – Холмы – Панашино – Волухова» [148] .
Как мы видим, командующий группой армий «Центр» практически в ультимативной форме приказывает подчиненным ему 4-й и 4-й танковой армиям сомкнуть фланги. «Окно» в построении немецких войск существовало ограниченное время, и поэтому Жуков торопил Ефремова. Это была большая удача – проскочить в разрыв фронта без длительного и кровопролитного процесса пробивания бреши в обороне противника. Такой временный разрыв был бы закрыт в любом случае, вне зависимости от намерений Жукова и действий Ефремова. Расходование на удержание коридора выделенных командованием для захвата Вязьмы соединений не имело смысла. Нож гильотины, перерубающей путь из Износок в Вязьму, уже был в полете, когда Ефремов пытался организовать оборону района прорыва. Противопоставить «всем возможным силам», снятым с фронта 4-й танковой армии, ему было нечего.
Проблема защиты коридора за спиной 33-й армии не имела адекватного решения. Те, кто задним числом дают советы Г.К. Жукову, мыслят лишь на один ход вперед. Например, сын М.Г. Ефремова в своей статье в «Военно-историческом журнале» предлагает задействовать для этой цели 9-ю гв. стрелковую дивизию А.П. Белобородова. Допустим, она встает на защиту коридора. Немцы смещают направление удара на запад, обрезают коммуникации 33-й армии не на р. Воря, а западнее. Дивизия А.П. Белобородова пытается пробиться на запад и подставляет фланги, которые оказываются под ударом там, где в действительности произошло прерывание коммуникаций 33-й армии. Побочным продуктом на этот раз оказалось бы окружение 9-й гв. стрелковой дивизии. Следует четко осознать тот факт, что защитники коридора в любом случае обладали бы открытым флангом, обрекавшим задачу защиты коммуникаций 33-й армии «в лоб» на неудачу.
Часто цитируемая фраза Жукова: «…Как показало следствие, никто, кроме командующего 33-й армией, не виновен в том, что его коммуникации противник перехватил» [149] – приобретает в связи с этим совсем другой смысл. Длина фланга 33-й армии, образовавшегося в результате пробежки из района Износок к Вязьме, практически исключала его прямую защиту. Для этого пришлось бы израсходовать всю ударную группировку, назначенную собственно для захвата Вязьмы. Не перехватили бы его в районе Захарово – перехватили бы на Угре или где-нибудь еще, у немцев простора для творчества в данном случае было много. Оставить за собой узкую трассу снабжения можно было только одним способом: заставив немцев забыть о воздействии на нее. Иными словами, вынудить бросить все силы на отражение удара на Вязьму, а в идеальном случае – на попытку выбить войска 33-й армии из Вязьмы. Поэтому, разбазарив силы на защиту и без того державшегося на честном слове коридора и ослабив на самые сильные стрелковые полки ударную группировку, генерал Ефремов автоматически обрекал себя на катастрофическое развитие событий. Если бы оборона немцев под Вязьмой затрещала, то контрудара в основание пробитого 33-й армией коридора просто не состоялось бы. Но провернуть заказанную Г.К. Жуковым операцию смог бы, пожалуй, только какой-нибудь лихой рубака-кавалерист, понимающий сущность маневренной войны. Например, Ф.Я. Костенко. Для выполнения поставленной задачи М.Г. Ефремову не хватило именно определенной «лихости» и умения пройти по лезвию бритвы.
Медленное продвижение к Вязьме существенно прореженной ударной группы 33-й армии и принятые немцами меры сделали ситуацию патовой. Для восстановления коммуникаций армии Ефремова и корпуса Белова требовалось пробить фронт, а для расшатывания фронта требовалось перехватить дорогу Вязьма – Смоленск. В дальнейшем, вплоть до гибели 33-й армии, стержнем боевых действий стала позиционная борьба за Юхнов и затухающие попытки Ефремова и Белова выполнить поставленную задачу. Вообще, выбор М.Г. Ефремова на роль антипода Г.К. Жукова может быть объяснен также тем, что он не участвовал в позиционных баталиях на Западном фронте в феврале – апреле 1942 г. Он прорвался в конце января и начале февраля 1942 г. на подступы к Вязьме и там вел довольно вялые наступательные действия, объяснимые отсутствием у него крупных сил артиллерии и танков. Напротив, остальные командармы увязли в позиционных боях, постоянно понукаемые Г.К. Жуковым и вынужденные выслушивать от него лекции по тактике. В таком раскладе антитеза «белый и пушистый командарм» и «зеленый и склизкий Жуков» не вытанцовывается.
С моей точки зрения, в истории 33-й армии главной ошибкой Г.К. Жукова было то, что он выбрал именно М.Г. Ефремова на роль человека, которому предстояло прорваться к Вязьме силами стрелковых соединений. Здесь требовалось «кавалерийское» мышление. В сущности, 33-я армия играла роль подвижного (кавалерийского или механизированного) соединения. Боевое применение подвижных соединений имеет свою специфику, и растяжка и временное прерывание коммуникаций для них рядовое явление. Этот выбор аукнулся Г.К. Жукову при жизни и теперь аукается после смерти. Некоторым оправданием в данной ситуации может служить тот факт, что никого больше под рукой не было. К.К. Рокоссовский был занят на правом крыле Западного фронта, а затем был вместе со штабом 16-й армии брошен на парирование кризиса под Сухиничами. А.А. Власов, К.Д. Голубев и И.Г. Захаркин, так же как и М.Г. Ефремов, были пехотными командирами.
Пожалуй, наиболее подходящим командующим для группы соединений, прорывающихся к Вязьме, мог стать заместитель командующего фронтом генерал Георгий Федорович Захаров. В своих мемуарах А.К. Кононенко представляет его злобным и трусливым изувером, что само по себе неплохая характеристика для начальника – похоже, добиваться исполнения своих указаний он умел. В конечном итоге именно его нажим на командование 1-го гв. кавалерийского корпуса привел к проталкиванию конников П.А. Белова через Варшавское шоссе. Тезису о трусости Г.Ф. Захарова при этом противоречат три нашивки за ранение, в том числе одна за тяжелое. Со своей стороны по опыту изучения документов в ЦАМО добавлю следующее. После того как Г.Ф. Захаров стал командующим 2-й гвардейской армией на Миусе летом 1943 г., в документации армии был наведен порядок, и подчиненные ей механизированные корпуса четко представляли донесения о боевом и численном составе с точностью до одного человека. Также Г.Ф. Захаров вряд ли бы разрешил отобрать у себя дивизию, как это было сделано в отношении 9-й гв. стрелковой дивизии А.П. Белобородова в случае с М.Г. Ефремовым. Прецедент назначения заместителя командующего фронтом на должность руководителя временного объединения для решения узкой задачи в истории войны также присутствует. Это группа М.М. Попова, заместителя командующего Юго-Западным фронтом, участвовавшая в сражении за Харьков в январе – марте 1943 г. Таким образом, с высоты сегодняшнего дня можно назвать ошибкой Г.К. Жукова кадровый просчет с выбором на ответственную роль управления подвижной группы фронта штаба М.Г. Ефремова. Целесообразнее было создать «группу Захарова» и включить в нее соединения, изъятые из армий центра построения Западного фронта, в том числе из 33-й армии.
В одном из своих приказов командующему 33-й армией в январе 1942 г. Г.К. Жуков написал: «есть возможность отличиться». К сожалению, М.Г. Ефремов эту возможность упустил.
Степной «Верден»
Одной из главных трудностей защитников Жукова, стоящих на традиционных позициях, является разъяснение роли Георгия Константиновича в сражении за Сталинград. Позиция «Жуков идейный вдохновитель операции «Уран» и разгрома немцев под Сталинградом» действительно весьма уязвима. Жуков покинул Сталинградский фронт буквально за два дня до начала советского контрнаступления – 16 ноября 1942 г. Как бы ни был хорош план, лавры достаются тем, кто проводил этот план в жизнь, парировал возникающие трудности и не предусмотренные планом моменты. Тем более претендовать на роль того, кто «подал идею», не так уж сложно. В числе соискателей лавров обнаруживается, например, Н.С. Хрущев. Основная заслуга Георгия Константиновича в Сталинградской битве на самом деле заключалась совсем в другом. Под Сталинградом полководец выступал в традиционном для него амплуа спасителя от поражения.
Довольно неуклюжие попытки напрямую привязать действия Г.К. Жукова к начавшемуся 18 ноября 1942 г. наступлению советских войск под Сталинградом являются прямым следствием искаженной в советской историографии оперативной картины сражения. Сложившаяся вследствие ряда мутаций изначально правильных представлений схема оборонительной и наступательной фаз битвы оставила в тени действительную роль Жукова. Очень хорошо эта деградация представлений о сражении отражается в кинематографе. Если фильм о Сталинградской битве 1949 г. более-менее адекватно описывает развитие оперативной обстановки, то перестроечный фильм Озерова уже является какой-то безобразной карикатурой.
Пересмотр сражения за Сталинград начался вместе с преувеличением роли обороны. Точно так же, как был выдвинут тезис о необходимости планирования стратегической обороны в преддверии войны с Германией в 1941 г., были переназначены главные участники сражения на Волге. Многоплановая битва за Сталинград, разворачивавшаяся не только в самом городе, но и в его окрестностях, стала потихоньку сжиматься до боев на улицах самого города. С точки зрения понимания войны на бытовом уровне такая концепция была проще. Остановка немецких войск вследствие увязания в уличных боях не требовала дополнительных объяснений для не владеющего специальными знаниями человека. Поэтому новое прочтение быстро завоевало популярность. Версия миграции сражения от «бессмысленных контрударов» к относительно безопасной норке в подвале разрушенного дома была проще и легче усваивалась и распространялась. Необходимость защищать «дом Павлова» казалась очевиднее необходимости куда-то наступать и подниматься в контратаки. До полнейшего идиотизма и абсурда эта версия была доведена Голливудом. Сталинград теперь стал своеобразным конвейером: посадка на баржи, переправа под огнем, «оружие добудете в бою», атака людской волной и т. д.
В действительности ключевой точкой в сражении века на Волге были не улицы полуразрушенного города, а голая степь к северо-западу от Сталинграда. Там не было каких-то заметных пунктов, именем которых можно было назвать отличившиеся дивизии. В этой безжизненной степи не было ориентиров, за которые мог зацепиться взгляд, что постоянно порождало потери ориентировки наступающими войсками. Удаленным от цивилизации пространствам суждено было стать ареной «Вердена» нового времени – позиционной «мясорубке» с применением танков, реактивной артиллерии и авиации. Г.К. Жуков участвовал именно в этой части сражения за Сталинград, незаслуженно забытой в хрущевскую и брежневскую эпоху.
Еще в советское время командующий 1-й гв. армией К.С. Москаленко указывал на промахи и пропуски в описании Сталинградской битвы: «Эти важные обстоятельства, к сожалению, ускользнули от внимания авторов ряда исследований, посвященных битве под Сталинградом. В результате осталась по существу нераскрытой одна из блестящих страниц эпопеи города на Волге – удар левого крыла Сталинградского фронта в первой половине сентября 1942 г. Более того, в некоторых публикациях бросается в глаза стремление оценить результаты этого удара, исходя из вышеупомянутой идеи выхода 4-й танковой, 24-й и 1-й гвардейской армий на рубеж оз. Песчаное – Мариновка – Новый путь – Верхне-Царицынский. Так поступили, например, составители уже упоминавшейся книги «Великая победа на Волге». Как и следовало ожидать, это привело их к глубоко ошибочному заключению о том, что наступление названных армий «успеха не имело» [150] . Но даже всесильный маршал Москаленко, заместитель министра обороны СССР, не мог переломить тенденцию примитивизации истории сражения, в котором он принимал непосредственное участие. Сталинградская битва стала прочно ассоциироваться с горами битого кирпича, пустыми глазницами выгоревших дотла зданий, уличными боями и снайперами.
Взлелеянные в ГлавПУРе легенды, как и следовало ожидать, были в наше время использованы против Г.К. Жукова. Любое искажение действительности, пусть даже во имя благой цели, бумерангом бьет по тем, кто эту действительность лакировал и приукрашивал. Отодвинув на второй план важные события на северном фланге обороны города, мы неизбежно сдвигаем в тень роль Жукова. Результат, как говорится, на лице. Владимир Богданович пишет:
«Под Сталинградом были решены две задачи.
Первая: остановить бегущие советские войска и создать новый фронт. Эта задача была решена в июле и августе 1942 года без участия Жукова.
Вторая задача: прорвать фронт противника и окружить его войска в районе Сталинграда. Эта задача решалась 19–23 ноября 1942 года. И тоже без участия Жукова. Во время выполнения и первой, и второй задач Жуков штурмовал Сычевку» [151] .
Надо сказать, что с хронологической последовательностью событий у Владимира Богдановича всегда было из рук вон плохо. В отношении Сталинградской битвы он остался верен себе. Во-первых, между августом и ноябрем есть еще два месяца – сентябрь и октябрь. Что происходило в этот период, В. Суворов умалчивает. Если все было так замечательно, план контрнаступления появился еще 30 июля, то что мешало провести его в сентябре 1942 г.? Может быть, ноября советское командование ожидало в надежде на помощь величайшего русского полководца всех времен и народов, «женераль Мороз»? Во-вторых, устойчивость фронта, «созданного» в воображении В. Суворова, была нарушена в конце августа 1942 г. Произошло буквально следующее. 23 августа 1942 г. части XIV танкового корпуса вскрыли плацдарм, захваченный ранее на восточном берегу Дона, и устремились к Сталинграду. Вскоре они вышли к Волге, рынку и стенам Сталинградского танкового завода.
Называя вещи своими именами, к моменту звонка И.В. Сталина Г.К. Жукову днем 27 августа 1942 г. фронт советских войск на подступах к городу в очередной раз рухнул. На этот раз обвал произошел в опасной близости от последнего рубежа обороны Сталинграда. Более того, оказалась перерезана железная дорога, проходившая по берегу Волги и связывавшая Сталинград со страной. Единственным путем сообщения с городом стали переправы через Волгу. Жуков в тот момент находился в недавно освобожденном Погорелом Городище, находясь в должности командующего Западным фронтом. Сталин не стал по телефону разъяснять Жукову обстановку в южном секторе советско-германского фронта и просто вызвал его в Ставку. Не заезжая в штаб фронта, Георгий Константинович отправился в Москву, где сразу же получил почти официальную должность «кризис-менеджера» – его назначили первым заместителем народного комиссара обороны.
Первым заданием для свежеиспеченного заместителя наркома обороны стала стабилизация обстановки на Сталинградском фронте. Задача была настолько важной, что контроль по партийной линии осуществлял секретарь ЦК ВКП (б) Г.М. Маленков. Именно комиссия под руководством Георгия Максимилиановича проводила расследование фактов неудачных действий военачальников различных рангов.
С целью помощи Юго-Восточному фронту, фактически изолированному в горящем городе, войска Сталинградского фронта получили задачу нанести удар во фланг и тыл основной группировке противника, наступающей на Сталинград. Для этого в бой на сталинградском направлении вводились в бой резервы. Для эффективного управления резервными соединениями было решено использовать управление армии, уже получившей боевой опыт в боях на дальних подступах к Сталинграду. 29 августа 1-я гвардейская армия К.С. Москаленко, наступавшая до этого северо-западнее Сиротинской, получила приказ перейти к обороне. Полевое управление 1-й гвардейской армии, передав войска в состав 21-й армии, должно было к утру 1 сентября развернуться в районе Садки в готовности к приему прибывающих в состав фронта соединений.
В это же время в состав Сталинградского фронта начали прибывать войска 24-й армии (пять стрелковых дивизий) и 66-й армии (шесть стрелковых дивизий). Соответственно 24-я армия Д.Т. Козлова была бывшая 9-я резервная армия, а 66-я Р.Я. Малиновского – бывшая 8-я резервная армия. Как мы видим, той и другой армией командовали генералы, ранее возглавлявшие фронты. Д.Т. Козлов был снят с командования Крымским фронтом в мае 1942 г., а Р.Я. Малиновский в июле 1942 г. покинул пост командующего Южным фронтом. Выглядело это как шанс вернуть доверие руководства. Прикрывать развертывание двух резервных объединений поручалось 4-й танковой армии В.Д. Крюченкина, которая к тому времени была уже «четырехтанковой армией», потеряв танки в контрударах августа 1942 г.
Сразу ставить на острие удара экс-командующих фронтами не стали. Им поручались второстепенные задачи и контроль за сосредоточением войск своих армий. Ядром ударной группировки стала 1-я гв. армия К.С. Москаленко в составе семи стрелковых дивизий и трех постепенно сосредотачивающихся танковых корпусов. Она имела задачу: начав наступление в 10.30 2 сентября, прорвать оборону противника северо-западнее Сталинграда и разгромить его группировку, прорвавшуюся к северным окраинам города. В 7.00 1 сентября на командный пункт К.С. Москаленко прибыл Г.К. Жуков.
Перед Г.К. Жуковым и командующими армиями стояла сложнейшая управленческая задача – организовать наступление постепенно прибывающих из резерва соединений. Усугублялась ситуация необходимостью выделять значительную часть сил на образование фронта от Дона до Волги. В результате три из семи дивизий 1-й гвардейской армии получили оборонительные задачи. 2 сентября запланированное наступление не состоялось, в первую очередь вследствие того, что не было подвезено горючее для танковых корпусов. В 10.30 2 сентября на КП 1-го гв. армии прибыл член Политбюро ЦК ВКП (б) Г.В. Маленков.
Без преувеличения можно сказать, что это был один из решающих моментов войны. Полная свобода действий XIV танкового корпуса означала крушение обороны советских войск в Сталинграде. К 2 сентября 62-я и 64-я армии были вынуждены отойти на внутренний обвод сталинградских укреплений. Непосредственное воздействие и угроза такого воздействия на XIV танковый корпус предотвратили отсечение войск двух армий от внутреннего обвода укреплений Сталинграда и их окружение к западу от города. Также было предотвращено взятие Сталинграда с ходу. Однако теперь требовалось удерживать XIV танковый корпус и как можно больше сил 6-й армии от решительного штурма города. Снабжение и артиллерийская поддержка через Волгу были довольно шатким основанием для успешного ведения обороны. Падение города могло привести к катастрофе. Если бы защитников Сталинграда сбросили в Волгу, то были бы высвобождены достаточно крупные силы 4-й танковой и 6-й армий. Эти соединения могли бы быть вскоре введены в бой на любом другом направлении – на Кавказе, под Москвой или Ленинградом. Плацдарм на берегу Дона, с которого началось контрнаступление в ноябре 1942 г., также неизбежно был бы ликвидирован. Также сама идея «Урана» становилась бессмысленной: пришлось бы атаковать не румынскую армию, а куда более боеспособные немецкие соединения. Поэтому Сталин направил Маленкова наблюдать за тем, чтобы Сталинград не был сдан.
Поделиться книгой: