Помоги проекту - поделись книгой:
В миниатюрной Европе можно было позволить себе построить такой форт, стоимостью в 250 млн. франков (42 млн. долларов – цена авианосца тех лет!). Оснащение такими фортами «линии Сталина» и «линии Молотова» было просто нереально по финансовым соображениям. Ведь таких фортов потребовалась бы целая цепочка на 1000 км линии границы. Атакована в случае войны будет лишь часть фортов, оказавшихся на направлении главного удара противника. Это, кстати, лишний аргумент против пассивной стратегии: большая часть протяженности любой «линии» оказывается невостребованной. Одиночные форты строить бессмысленно. Представим на минутку, что в 1941 г. рядом с Брестом есть форт, аналогичный Эбен Эмаэлю. Что это изменит в картине боев июня 1941 г.? Практически ничего. Брест в реальности был обойден немецкими моторизованными корпусами с севера и юга, и борьбу за него вела пехота. В Бельгии форт Эбен Эмаэль находился в ключевой точке на ограниченном пространстве Бенилюкса.
Тезис Лиддел Гарта о том, что Эбен Эмаэль «не был готов к высадке воздушного десанта», не совсем верен. Во-первых, поверхность внутри зоны обороны форта простреливалась башенными установками 75-мм орудий. Для зачистки крыши форта от нежелательных гостей были даже разработаны специальные картечные боеприпасы, снаряженные 15-мм шариками. Залп из обоих стволов такого «дробовика» мог превратить в кровавое месиво как десантников на планерах, так и просто прорвавшуюся на крышу сооружения пехоту. Таких установок было две: «Башня Север» и «Башня Юг». Во-вторых, пространство форта контролировали два каземата «Ми-Север» (Mi-Nord) и «Ми-Юг» (Mi-Sud) с пулеметами. «Ми» – это первые две буквы от слова «митральеза» – пулемет. Также форт Эбен Эмаэль имел площадку с четырьмя спаренными установками зенитных «максимов». Кроме того, могли использоваться в качестве средства борьбы с противником на территории форта четыре каземата с 75-мм орудиями (по три орудия в каземате), предназначавшихся для обстрела переправ. Посадка на территорию боеготового форта планеров или даже одиночных парашютистов была самоубийственным мероприятием. На десант немедленно обрушился бы шквал огня. Меня не удивляет, что в штурмовую группу «Гранит» для высадки на форт немцы отбирали добровольцев, подписывавших соответствующую бумагу. Единственной надеждой немецких парашютистов была внезапность и неизбежные несуразности в процессе перетекания мира в войну.
История Эбен Эмаэля даже в мелочах показывает, насколько тяжело постоянно «держать палец на спусковом крючке» в обороне. Зима 1939/40 г., проведенная в сырых и холодных галереях форта, не лучшим образом сказалась на гарнизоне. Многие рядовые и младшие командиры выбыли по болезни, сильно сократив и без того некомплектный гарнизон. Часто называемая цифра в 1300 человек на самом деле округленная штатная численность гарнизона – 1322 человека. В действительности перед штурмом в Эбен Эмаэль находилось лишь 75 % штатной численности – 989 человек. Не лучшим образом на боевом духе защитников сказался тот факт, что форт находился на отшибе, и в свободное от смен время солдатам и офицерам гарнизона даже некуда было сходить, никаких развлечений в деревушке Эбен Эмаэль, по имени которой и был назван ставший легендарным форт, не было. Несмотря на уникальность свежепостроенных фортов, офицеры бельгийской армии предпочитали служить в полевой артиллерии, а не в сырых укреплениях. Их можно было понять: служба в сумрачном каменном мешке была больше похожа на наказание. В результате в дорогостоящий форт попадали далеко не самые инициативные и подготовленные командиры. Из 28 офицеров форта 17 были резервистами, последний из которых прибыл только 2 мая 1940 г., за неделю до штурма.
Последние часы перед штурмом Эбен Эмаэля вызывают устойчивое чувство дежа-вю с ночью с 21 на 22 июня 1941 г. Бельгийский военный атташе в Германии 9 мая 1940 г. в 19.00 предупредил Верховное командование бельгийской армии о возможном начале войны с Германией. Это предупреждение было не единственным за последние дни: до этого сообщения о возможном нападении поступали от французского правительства и даже Папы Римского Пия XII. Однако бельгийское командование начало оповещение войск только в 22.30. Возможно, это было связано с тем, что тревога была уже не первой, до этого подъем войск по тревоге был в ноябре 1939 г., один раз в январе и два раза в апреле 1940 г. В итоге форт Эбен Эмаэль получил предупреждение только в 0.30 10 мая. Комендант форта майор Жоттранд прибыл на командный пункт в 1.00. В 2.00 Жоттранд отдал приказ разобрать два административных здания, находившихся снаружи форта, недалеко от входа. Формально они закрывали сектор обстрела одного из казематов, и по инструкции требовалось вынести из них имущество, а сами здания сровнять с землей. Из-за нехватки людей на этом мероприятии были задействованы расчеты ближайших к входу огневых точек форта. Это распоряжение имело роковые последствия: одними из первых были ослаблены расчеты пулеметного каземата и башни 75-мм орудий, контролировавших территорию форта. С другой стороны, майор Жоттранд обоснованно считал, что у него есть время, так как до выхода к Эбен Эмаэлю немцам требовалось еще преодолеть часть территории Голландии на пути от Аахена до Маастрихта.
На отвлечении сил на разборку избушек цепочка обстоятельств, открывшая «зеленую улицу» немецким парашютистам, не закончилась. Согласно установленному порядку башни 75-мм пушек должны были отстреляться холостыми. Расчет «Башни Север» разбирал домики, а в «Башне Юг» у орудий были сняты ударники. Их демонтировали во время тренировочных занятий в предыдущие дни. Потребовалось отправиться за ударниками на склад по бесконечным подземным галереям форта. Только в 3.25 прогремели первые холостые выстрелы. От них сразу же загорелась маскировочная сеть, ослепив перископ купола. Стрельбу прекратили и отправили нескольких человек для чистки поля зрения перископа. В 3.35 с двух аэродромов Германии уже поднялись в воздух транспортные Ю-52 с планерами DFS 230 на буксире. К тому моменту «Башня Север» 75-мм орудий была без необходимого для стрельбы расчета, «Башня Юг» была способна стрелять, но не имела наготове ни одного картечного выстрела. В северном пулеметном каземате защиты территории форта Mi-Nord был только один унтер-офицер и четверо рядовых из 21 человека по штату. Боеприпасы хранились в запечатанных коробках, защищавших их от коррозии. Открывать коробки без специального приказа было строжайше запрещено. Более того, когда во время предыдущего подъема гарнизона по тревоге командир одного из казематов форта открыл коробку с патронами, он был подвергнут дисциплинарному взысканию. Что-то это неуловимо напоминает, не так ли?
Когда подлетающие к форту планеры были замечены наблюдателями форта, все уже было готово к разыгравшейся вскоре драме. Последний мазок буквально за минуту до посадки десантников на Эбен Эмаэль был сделан капитаном ван дер Овера, который в 4.20 передал всем казематам форта условный сигнал «общая атака» вместо «массированная атака». Сигнал «общая атака» означал атаку с прилегающей территории, а «массированная атака» – атаку со всех направлений. В последнем случае приводились в готовность казематы, защищавшие территорию форта. Пулеметы должны были быть заряжены, а к орудиям поданы картечные выстрелы. Последние несколько минут были безвозвратно потеряны. Отражение атаки зенитными пулеметами также было смазано. Первоначально планеры приняли за разведывательные самолеты союзников. Когда на беззвучно скользивших в предрассветной дымке планерах стали четко различимы кресты, «максимы» открыли шквальный огонь, но два из четырех пулеметов вскоре заклинило. Планеры шли так низко, что один из них сбил крылом зенитный пулемет. Один за другим девять DFS 230 стали с треском садиться на территорию форта. Счет пошел на секунды.
Пилотам удалось посадить большинство планеров в нескольких десятках метров от запланированных целей. Десантники выбирались из DFS 230 и со всех ног мчались к казематам. В руках у немцев были специальные кумулятивные боеприпасы массой от 1 до 50 килограммов. В последнем случае заряд состоял из двух половин с ручками для переноски, собираемых перед подрывом. Всего в распоряжении штурмовой группы «Гранит» было две тонны (!) саперных боеприпасов. Заряды укладывались на наблюдательные бронеколпаки, башни 75-мм и 120-мм орудий и казематы 75-мм пушек. Бельгийцев вновь преследовали неудачи. В неукомплектованной по штатному расписанию «Башне Север» вышли из строя элеваторы, подававшие картечные выстрелы. Командир башни распорядился поднять их по лестнице, но в этот момент грянули несколько взрывов кумулятивных зарядов. Броня пробита не была, но башню заклинило, и вышла из строя электросистема. Бельгийцы вынуждены были отступить из нее на нижний уровень.
Южный пулеметный каземат Mi-Sud, атакованный десантниками с помощью огнемета и кумулятивных зарядов, оказался пуст. Его расчет был задействован на разборке административных зданий. Планер, задачей десантников которого был северный пулеметный каземат Mi-Nord, приземлился в 80 метрах от цели. В других условиях это бы, безусловно, означало провал. Но гарнизон Mi-Nord оказался перед лицом атакующих немцев безоружным. Пулеметы были сдвинуты назад за бронекрышки, а патроны запечатаны в коробках. Привести свое оружие в действие бельгийцам просто не дали. Несколько кумулятивных зарядов вывели из строя вооружение и образовали пролом в стене. Гарнизон наполнившегося удушливыми газами и обесточенного каземата был вынужден отступить в галереи. Расчет «Башни Юг» мог лишь с досадой смотреть на этот разгром. Башня пережила взрыв на крыше 50-кг кумулятивного заряда, но сохранила боеспособность благодаря разнесенному бронированию крыши. Когда к орудиям «Башни Юг» были доставлены картечные заряды (их принесли из выведенной из строя «Башни Север»), она поднялась и открыла огонь. Но произошло это только в 7.45. К тому времени было уже слишком поздно: немецкие десантники укрылись от огня в захваченных казематах. «Башня Юг» стреляла до самой капитуляции форта. За ней числится даже разрушение немецкого понтонного моста через Маас. Строго говоря, днем 10 мая было неочевидно, кто кого контролирует: десантники были вынуждены скрываться от картечных залпов вращающейся башни. Для периодических перемещений по территории форта они «благородно» прикрывались взятыми в плен бельгийцами. «Башня Юг» сохраняла боеспособность до самого конца борьбы за Эбен Эмаэль. Перед сдачей форта она была выведена из строя собственным расчетом.
Обеспечение собственной безопасности было второстепенной задачей высадки. Основной целью десантников были артиллерийские позиции форта. Казематы 75-мм пушек были благополучно разгромлены кумулятивными зарядами, проломившими их стены. Один заряд, подорванный под 75-мм орудием каземата «Маастрихт», даже отбросил его внутрь, и искореженная пушка замуровала на сутки бельгийского телефониста в его выгородке. Примечательно, что были атакованы также фальшивые установки 120-мм орудий, что свидетельствует об отсутствии у немцев плана форта. Основные сведения о расположении казематов были получены фотосъемкой форта пролетавшими над ним пассажирскими самолетами «Люфтганзы». Но, так или иначе, в течение первых 15 минут атаки шесть из семи целей штурмовой группы «Гранит» были выведены из строя. Прилетевшие через 25 минут после начала атаки немецкие пикирующие бомбардировщики обнаружили развевающиеся над большинством целей флаги со свастикой и атаковали казематы, прикрывавшие огнем противотанковый ров.Осталась неатакованной только настоящая 120-мм башня, командир которой даже пытался небезуспешно стрелять по десантникам из винтовки через амбразуру неустановленного телескопического прицела. Отсутствие телескопического прицела не лишало башню возможности вести огонь, наводиться на цель она могла с помощью перископического прицела на крыше. Башня не подверглась ударам кумулятивных зарядов, так как назначенная для ее уничтожения группа не долетела до форта, сев на вынужденную посадку в Германии. Более того, у других групп десантников после штурма своих целей не осталось 50-кг кумулятивных зарядов. Неожиданно возникшие поломки в механизме подачи снарядов были расчетом башни устранены. Но, к счастью для немцев, использовать бельгийцам могучие 120-мм орудия по прямому назначению не получилось из-за организационных неувязок. Немецкие войска скопились перед взорванными голландцами переправами, но комендант форта не имел приказа открывать огонь по территории Голландии без особого распоряжения. Только в 10.00 10 мая поступили директивы на открытие огня, но было уже слишком поздно. Башня вскоре была выведена из строя, так как десантникам на территорию форта были сброшены бомбардировщиками Хе-111 парашютные контейнеры с боеприпасами.
Предпринятая бельгийскими артиллеристами гарнизона форта контратака с винтовками в руках провалилась. Но положение десантников было незавидным: по территории форта вела огонь артиллерия находившихся у форта частей бельгийской армии, выпустившей более 2 тыс. снарядов. Кроме того, часть территории находилась под огнем картечи башни 75-мм орудий. Даже сбор сброшенных парашютных контейнеров снабжения был «великодушно» поручен пленным бельгийцам. У десантников были все шансы не дожить до утра, но ожидавшаяся атака бельгийских пехотинцев из пехотной дивизии, занимавшей позиции у форта, по целому ряду причин не состоялась. Так возможная геройская гибель десантников, возможно даже запланированная немецким командованием, обернулась успехом с малыми потерями. Штурмовая группа «Гранит» потеряла 6 человек убитыми и 18 ранеными из 60 высадившихся, гарнизон форта потерял 21 человека убитыми и 61 ранеными.
Ранним утром 11 мая к форту вышел 51-й саперный батальон и 151-й пехотный полк. По плану они должны были сменить десантников уже в 11.00 10 мая 1940 г., но вследствие взорванных мостов через Маас задержались почти на сутки. Десантники оказали некоторую помощь наступающим пехотинцам в устранении помех со стороны казематов форта в преодолении канала Альберта, но в основном пехота решила проблему самостоятельно, успешно проведя артиллерийскую дуэль с казематами внешнего обвода лишенного тяжелых орудий форта. В 5.00 11 мая миссия десантников формально завершилась. В 12.15 того же дня гарнизон форта Эбен Эмаэль, уже окруженного со всех сторон немецкой пехотой, капитулировал.
Не подвергшиеся внезапной атаке с воздуха бельгийские форты оказали ожесточенное сопротивление. Форт Обин-Невшато был атакован 10 мая 1940 г., а окружен уже на следующий день. Ударами авиации и артиллерии оборона Обин-Невшато была нарушена к 15 мая, но атака немцев 20 мая была отбита с помощью огня соседнего форта – Батис. Обин-Невшато сдался только 21 мая, израсходовав все боеприпасы. Бельгийские казематы продемонстрировали большую устойчивость к артиллерийскому огню. 13 мая немецкие 305-мм мортиры выпустили около 200 снарядов по форту Батис без видимого эффекта. Он капитулировал только 22 мая. Нет никаких сомнений, что форт Эбен Эмаэль смог бы продержаться, по крайней мере, несколько дней и нанести противнику большие потери. Конечно, не все форты подверглись штурму. Форт Танкремон был просто обойден и капитулировал 29 мая. Во многом судьба бельгийских фортов похожа на судьбу ДОТов «линии Молотова». Они сражались до последней возможности без всякой надежды на помощь со стороны откатившихся назад войск. Точно так же их расстреливали тяжелой артиллерией, 88-мм зенитками на прямой наводке, уничтожали штурмовыми группами с огнеметами и взрывчаткой. Неуязвимых крепостей не бывает. Технические средства нападения времен Второй мировой войны поражали современников своей мощью. Командующий группой армий «Б» Федор фон Бок записал в дневнике 19 мая 1940 г.: «Ездил в 223-ю дивизию в форт Понтисс, который взят вчера штурмом при поддержке авиации. Эффект от бомбовых ударов пикирующих бомбардировщиков «Штука» поражает воображение: тяжелые бронекупола сорваны с оснований и перевернуты взрывами» [66] . Так же как и в июне 1941 г., немецкие подвижные соединения ушли вперед и оставили укрепления на растерзание идущей следом пехоте.
Но, несмотря на потери, понесенные в ходе штурма фортов пехотой, вермахт не расшибся насмерть о бетонные коробки Бельгии. Судя по записи в дневнике от 14 мая 1940 г., фон Бок более чем философски отнесся к тому, что не все бельгийские форты захвачены. Его куда больше беспокоили переправы: «Помимо Эбен Эмаэля, до сих пор из укреплений Льежа захвачено только два форта. Остальные могут еще держаться – ну и пусть себе держатся; главное, чтобы их огонь не мешал переправе через Маас в районе Льежа. В настоящее время все мосты в этом районе взорваны и не функционируют. Я заехал в Льеж и убедился, что работы по их восстановлению ведутся со всей возможной поспешностью. Интересно, что в этой работе нам оказывает содействие мэр города – «в интересах и на благо всего населения» [67] . Вскоре Бельгия пала, гарнизон Эбен Эмаэля и других фортов, солдаты и офицеры армии пополнили лагеря военнопленных, они были освобождены только в начале 1945 г.
После войны вина за падение форта Эбен Эмаэль была возложена на его гарнизон и лично майора Жоттранда. Но это было несправедливо. Майор Жоттранд не мог нести всей ответственности за то, что форт оказался перед лицом внезапной атаки с неукомплектованным, насыщенным резервистами гарнизоном. После объявления тревоги он занялся делом, прописанном в инструкциях, которые писал не он. Кроме того, если бы расчеты казематов не занимались разборкой административных зданий, то они бы встретили штурм в обнимку с запечатанными ящиками с патронами, как это произошло с Mi-Nord. Необходимо заметить, что именно майор Жоттранд провидчески предложил прикрыть подступы к казематам колючей проволокой, но эта инициатива не была поддержана командованием. Катастрофа, произошедшая в Эбен Эмаэль, стала следствием целой цепочки ошибок и просчетов на всех уровнях армейской иерархии. Если бы тревога была поднята бельгийским Верховным командованием раньше, если бы гарнизон содержался в штатной численности, если бы свою дорогую игрушку Бельгия комплектовала лучшими офицерами, поощряя их материально и морально, если бы форт имел два сменных гарнизона, дежурящих по очереди… Таких «если» можно набрать не один десяток.
На войне очень ярко проявляется эффект, известный в мирное время как «генеральский»: еще вчера исправно работавшее оборудование и вооружение начинает ломаться в самый неподходящий момент. Так, у бельгийцев в Эбен Эмаэле вышли из строя механизмы подачи снарядов в каземате 75-мм пушки и башне 120-мм гаубиц. Кроме того, постепенный переход от дремоты мирного времени к войне порождает массу неувязок и нелепостей. Запреты на открытие огня, запечатанные боеприпасы, снятые в учебных целях ударники и тому подобные технические и организационные проблемы сопровождают начало войны с неизбежными и катастрофическими последствиями для первых попавших под удар противника частей практически любой армии. Хрестоматийным является пример с польскими 7,92-мм противотанковыми ружьями Марошека в сентябре 1939 г. В целях соблюдения секретности они хранились в запечатанных ящиках, и солдат не учили обращаться с ними. В результате применение противотанковых ружей поляками в первых боях было крайне ограниченным.
Не менее хрестоматийным является пример с японской атакой на Перл-Харборе в первый день войны на Тихом океане. Началось все с радара, который теоретически мог сделать японскую атаку не такой сокрушительной, как она была в реальности. В какой-то мере эта история была символичной: радиолокатор стал одним из важнейших инструментов борьбы на море в 1941–1945 гг. Станция на горе Опана была одной из пяти мобильных радиолокационных станций, расставленных по периметру острова Оаху. Лето и осень 1941 г. они работали с 7.00 до 16.00 часов, но, когда 27 ноября из Вашингтона пришло предупреждение о возможном конфликте, время работы изменили на 4.00–7.00, считая его наиболее опасным. Данные с радаров стекались в информационный центр, расположенный в форте Шафтер. Утром 7 декабря в Информационном центре изнывал от традиционного в мирное время безделья лейтенант Тейлор, единственный находившийся там офицер. В 7.00 все, кроме Тейлора, ушли на завтрак, а он по сложившейся процедуре остался дежурить до 8.00 утра.
Радар на горе Опана должен был закончить работу в 7.00. Однако пикап, который обычно забирал обслуживающих станцию рядовых на завтрак, опаздывал, и один из них решил дополнительно попрактиковаться в работе. В 7.02 он получил отраженный импульс, гораздо более сильный, чем все то, что он видел до этого дня. Более опытный оператор Локарт сел к радару, убедился в его исправности и подтвердил получение отметки от огромного числа самолетов. Расчеты показали, что воздушная армада находится в 137 милях к северу от острова. До Информационного центра операторам удалось дозвониться только с помощью дежурного телефониста. Через него удалось сообщить лейтенанту Тейлору об обнаруженных самолетах. Он вспомнил о том, что на острове работал радиомаяк, наводивший перегоняемые на него бомбардировщики Б-17. Тейлор посоветовал не беспокоиться об этом, а рядовой Локарт не стал спорить с офицером. Два оператора лишь аккуратно отмечали приближение воздушной армады, которая со скоростью 180 миль в час неслась к американской военно-морской базе. В 7.39, когда до острова оставались 22 мили, самолеты вошли в радиолокационную тень, образованную горами в северной части острова. В этот же момент, наконец, прибыл пикап, и рядовые с радиолокационной станции отправились на завтрак. Почти час времени, который можно было бы потратить на подъем флота по тревоге, был безвозвратно потерян.
Боевая тревога была пробита по приказу старшего на рейде контр-адмирала Фурлонга только в 7.55 7 декабря. Сигнал «Всем кораблям в гавани, боевая тревога!» был поднят только после того, как Фурлонг увидел просвистевший мимо самолет с красными кругами на фюзеляже. Начался день, который впоследствии назовут «днем позора». Проигнорированным сообщением радарной станции неприятности только начались. Запертые двери погребов боезапаса на кораблях приходилось взламывать ломами и кувалдами. Пять командиров линкоров из восьми находились на берегу. На кораблях электричество подавалось с берега по кабелям, которые перебивались осколками или отсоединялись в суматохе при попытке отдать швартовы и отойти от стенки. На оставшемся без электричества крейсере «Сент Луис» до разведения паров матросам пришлось подавать увесистые снаряды к зениткам, обливаясь потом, по живой цепочке в полнейшей темноте. Разумеется, не обошлось без нелепых слухов: по острову пошли разговоры о высадке японского десанта на пляже Уайкики. Точно так же у нас в 1941 г. распространялись слухи о немецких парашютистах.
Не менее показательна история с аэродромами Перл-Харбора. Нейтрализация ПВО американской военно-морской базы была залогом как эффективности ударов по кораблям, так и безопасности японского авианосного соединения. Поэтому аэродромы входили в число целей для первой атаки Перл-Харбора. И вновь обстоятельства сложились крайне благоприятно для нападающих. Истребители на аэродроме Уиллер армейской авиации утром 7 декабря 1941 г. стояли скученно, а не в разнесенных друг от друга капонирах. Произошло это потому, что больше всего генерал Шорт опасался диверсий, а не удара с воздуха. Для 25 пикировщиков Аичи D3A1 «Вэл» с авианосца «Дзуйкаку» и 8 эскортировавших их «Зеро» с «Сорю» аэродром Уиллер представлял просто идеальную цель. Атака началась в 7.51 утра. Снаряды пушек истребителей и бомбы пикировщиков неумолимо делали свое дело. Огонь перекидывался от одного истребителя к другому. Вскоре и новейшие Р-40, и устаревшие Р-36 были охвачены огнем. Рядовой охраны аэродрома бросился в ангар за пулеметом, но не смог открыть помещение, где он хранился. Он пытался сломать замок, но безуспешно.
В 7.53 восьмерка истребителей «Зеро» с «Хирю» атаковала аэродром Ива морской авиации. Снова пламя перекидывалось от одного самолета к другому, истребители F4F «Уайлдкэт» взрывались, бомбардировщики SBD горели. Японцам удалось расстрелять 32 самолета ценой потери одного «Зеро». В 7.55 аналогичному удару «Вэлов» с «Сёкаку» подвергся аэродром бомбардировщиков Хикэм.Японцам удалось полностью обеспечить внезапность нападения и даже не потерять те два авианосца, которые закладывались в план операции по итогам командно-штабной игры августа 1941 г. Некоторые предупреждения командованием американской военно-морской базы просто не были получены вовремя. Так, телеграмма из Вашингтона о том, что японцы собираются в 7.30 по гавайскому времени предъявлять США ультиматум, была принята по линии «Вестерн Юнион» в Гонолулу в 7.33, за 22 минуты до нападения. В ней предписывалось «быть в соответствующей готовности». Не имевшая никаких пометок срочности телеграмма была доставлена адресату (генерал-лейтенанту Шорту, командующему Гавайским военным округом) только в… 11.45, а расшифрована – только в 14.58. В три часа дня она могла вызвать только горькую усмешку, а командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Киммел просто с досадой выбросил ее в мусорную корзину, сказав армейскому курьеру: «Теперь это уже не имеет никакого значения…» Одним словом, употребленный Франклином Делано Рузвельтом на речи в конгрессе оборот «день позора» (The Day of Infamy) как нельзя лучше подходил к событиям 7 декабря 1941 г.
Мешанина нелепостей «дня позора» породила впоследствии конспирологическую теорию вполне в духе отечественных «у нас есть такие приборы» и «командиры предали». Перл-Харбор стал в воображении некоторых исследователей частью хитроумного плана Рузвельта по втягиванию США в войну. Точно так же как теория В. Суворова, такая версия несколько сглаживала впечатление от случившейся катастрофы. Тем не менее события в Перл-Харборе имеют более простые объяснения. Одним из важных факторов стало стратегическое решение американского и английского правительств в январе 1941 г. на сосредоточение в случае войны основных усилий в Атлантике и сокрушение в первую очередь Германии, а не Японии. Соответственно, Тихоокеанский флот рассматривался в США как объединение второй линии. Кроме того, в воздушное нападение армейское и морское командование базы не очень верило и больше внимания уделяло обороне Гавайских островов от ударов с моря. Суммирование этих факторов с обычными для перехода от мира к войне несуразностями привело к эпическому разгрому Перл-Харбора.
То, что творилось у нас 22 июня 1941 г., является всего лишь одним из вариантов того хаоса, который неизбежно сопровождает переход от мира к войне. Самолеты противника будут принимать за свои, реальные взрывы – за учения. Разумеется, нужно делать максимум для того, чтобы подготовиться к войне. Но переход все равно будет болезненным, и без снятых ударников, закрытых коробок с боеприпасами не обойдется. Не нужно делать из этого повода для размышления о национальной ущербности и конспирологических теорий «у нас есть такие приборы!» и «командиры предали!».Смоленский гамбит
Война сильно отличается от шахмат. В шахматах можно сказать противнику: «Я сделаю вот эти три хода, и вам мат!» На войне в ответ мы услышим: «Ничего подобного, сражение только начинается!»
Монтгомери
К моменту прибытия Г.К. Жукова в Москву большая часть войск Западного фронта Д.Г. Павлова уже безостановочно катилась в пропасть. В ночь с 25 на 26 июня 1941 г. войска фронта начали отход на линию Лида, р. Шара, Бытень, Пинск. Первый «скачок» отхода планировалось произвести сразу аж на 60 км. Но обогнать механизированные соединения вермахта передвигающаяся пешим порядком пехота 3-й и 10-й армий уже не могла. Начальник штаба фронта Климовских 26 июня отправил наркому обороны донесение: «До 1000 танков обходят Минск с северо-запада, прошли укрепленный район у Козеково. Противодействовать нечем» [68] . Конечно, «1000 танков» были преувеличением, но именно 26 июня XXXIX моторизованный корпус 3-й танковой группы Г. Гота вышел к автостраде северо-восточнее Минска. Он двигался от Вильнюса через Молодечно и поэтому просто обошел оборону 44-го и 2-го стрелковых корпусов на подступах к столице советской Белоруссии. К вечеру 28 июня танковые группы Гота и Гудериана соединились и образовали первый в истории Великой Отечественной войны «котел» для войск двух советских армий. К сожалению, он не стал последним: большие и малые «котлы» стали неотъемлемой частью сражений 1941–1942 гг. Но крупное окружение в первую неделю войны стало шокировавшим военное и политическое руководство Красной армии ударом. Главным последствием масштабного окружения чаще всего становилась большая брешь в построении войск, для латания которой требовались крупные резервы. В образовавшуюся брешь продвигались подвижные соединения противника, и терялась сразу большая территория.
3 июля 1941 г. Франц Гальдер записал в своем дневнике:
«Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские резервы, создать новые вооруженные силы» [69] .
Следующей фразой Гальдер фактически хоронил Красную армию: «Как только война на Востоке перейдет из фазы разгрома вооруженных сил противника в фазу экономического подавления противника…» [70] .
Основанием для такого рода утверждений стали расчеты количества соединений, которые мог выставить СССР против армий, вторгшихся на его территорию. Немецкое командование предполагало наличие у противника 164 соединений. К 8 июля немцы насчитывали 86 советских стрелковых дивизий уничтоженными, 46 дивизий – все еще боеспособными. Местонахождение еще 18 дивизий было неизвестно, предполагалось, что они в резерве или занимают позиции на второстепенных направлениях. Из 29 танковых и моторизованных дивизий 20 единиц считались уничтоженными или существенно потерявшими боеспособность. В этих условиях было решено продолжать наступление группы армий «Центр» до полного уничтожения советских войск к западу от Москвы. С целью объединения усилий двух танковых групп они передавались в подчинение штаба 4-й армии Клюге, которая получила наименование «4-я танковая армия». Летом 1941 г. немцы еще колебались относительно уровня подчинения танковых объединений и использовали их в виде танковых групп, подчинявшихся полевым армиям или непосредственно штабу группы армий.
Однако слухи о кончине вооруженных сил СССР были сильно преувеличены. К моменту написания этой фразы начальник германского Генерального штаба еще не осознал промах Абвера в определении сил противника. На рубеже Западной Двины и Днепра наступающие танковые группы столкнулись с армиями, выдвигавшимися из внутренних округов. Выдвижение началось еще до войны, но ни к ее началу, ни к началу июля еще не было полностью закончено. 25 июня 1941 г. по директиве Ставки ГК они объединялись в группу армий резерва Главного командования.
Прибыв в Москву с Юго-Западного фронта, Г.К. Жуков разворачивает работу по восстановлению целостности фронта на западном направлении и накоплению резервов. В один день 27 июня следуют три директивы Ставки ГК: о переброске с Украины в район Смоленска 16-й армии М.Ф. Лукина и о формировании 24-й армии в СибВО (52-й и 53-й стрелковые корпуса округа) и 28-й армии в АрхВО (с включением в нее 30-го и 33-го корпусов ОрВО). Директивой Ставки ГК № 00124 за подписью Жукова от 1 июля 1941 г. в район Витебска перебрасывается с Украины 19-я армия И.С. Конева. Теперь Юго-Западному фронту предстояло отбиваться от группы армий «Юг» только своими силами. В тот же день 19, 20, 21 и 22-я армии включались в состав Западного фронта. Командующим Западным фронтом назначался маршал С.К. Тимошенко.
С точки зрения советского командования, задача удержания фронта сводилась к предыдущей. Сосредотачивающиеся в Белоруссии 19, 20, 21 и 22-я армии могли образовать линию обороны с такой же низкой плотностью, как и приграничные армии. Устойчивую линию обороны могли образовать только стрелковые корпуса армий прикрытия, «глубинные» корпуса особых округов и стрелковые корпуса 16, 19, 20, 21 и 22-й армий, вместе взятые. Каждый из этих эшелонов по отдельности на сплошном фронте вытягивался в нитку, далекую по плотности построения от армий на Курской дуге. Выстраивавшиеся на рубеже Западной Двины и Днепра армии внутренних округов не были исключением. К началу Смоленского сражения в составе Западного фронта было шесть армий, занимавших фронт 800 км силами 27 стрелковых дивизий (из них 24 дивизии в первом эшелоне). Соответственно 22-я армия занимала фронт 200 км силами шести стрелковых дивизий, 21-я армия – 130 км силами восьми дивизий (шесть в первом и две во втором эшелоне), 20-я армия – 100 км силами пяти дивизий, 19-я армия – 70 км силами трех дивизий. Сборщик окруженцев, 13-я армия, занимала фронт 120 км силами 5 дивизий. Напомню, что в июле 1943 г. 6-я гв. армия (которой стала 21-я армия в 1943 г.) занимала фронт обороны 64 км силами семи стрелковых дивизий и не смогла сдержать удара 4-й танковой армии Г. Гота. Понятно, что удержать 3-ю танковую группу Г. Гота в более разреженных построениях в июле 1941 г. было тем более невозможно. Всего в 24 дивизиях первого эшелона Западного фронта насчитывалось 275 тыс. человек, 145 танков, 1244 орудия калибром 76 мм и выше и 872 противотанковых орудия. ВВС Западного фронта насчитывали 383 исправных самолета (267 бомбардировщиков, 23 штурмовика, 81 истребитель и 12 разведчиков).
Пассивное ожидание этими армиями своей судьбы могло привести только к одному результату – последовательному их перемалыванию моторизованными корпусами немцев. После подтягивания пехоты армейских корпусов группы армий «Центр» в больших масштабах и с не менее трагическими результатами повторился бы сценарий Приграничного сражения. При плотности на дивизию 20–30 км немцы могли просто проломить эту нитку резервных армий в любой точке и прорваться в глубину, замыкая кольцо окружения. Массы механизированных корпусов, которая выручила приграничные армии Юго-Западного фронта, у армий внутренних округов не было. Наиболее сильные механизированные корпуса уже были перемолоты. В распоряжении группы армий резерва Главного командования оставались только второразрядные мехкорпуса внутренних округов, не блиставшие своей комплектностью и насыщенностью танками новых типов. Танковые дивизии этих мехкорпусов переформировывались по новому штату и получили «сотые» номера – 101, 102, 104, 105, 107, 108, 109 и 110-я.Вскоре немцы на деле показали, что вытянутой в нитку завесой их не остановить. Развитие операции на окружение началось вскоре после отражения советского контрудара под Лепелем. Танковые группы Гота и Гудериана после достижения рубежа Днепра начали наступление по параллельным, а вначале даже расходящимся направлениям, чтобы вскоре повернуть друг другу навстречу и замкнуть кольцо окружения за спиной советских войск на этом рубеже. Прорыв шел по двум основным направлениям: через Витебск на Духовшину и через Шклов и Копысь на Смоленск и Ельню. Фактически две танковые группы должны были воспроизвести сражение на окружение к западу от Минска, когда Западный фронт Д.Г. Павлова рухнул в течение недели. Остановить наступление танковых групп вытянутыми в нитку войсками было проблематично. Узлы сопротивления, в частности Могилев, были обойдены и окружены.
В этой ситуации выход был один – немедленно наступать, т. е. резкими выпадами предотвратить реализацию планов противника. Поэтому 12 июля 1941 г. Ставка ВГК директивой № 00290 приказывает войскам западного направления ударить по обоим флангам немецкой 4-й танковой армии (объединившей усилия 2-й и 3-й танковых групп):
«Ставка Верховного командования предлагает:
Первое. Для ликвидации прорыва противника у Витебска немедленно организовать мощный и согласованный контрудар имеющимися свободными силами из районов Смоленска, Рудни, Орши, Полоцка и Невеля. Фронта Орша, Могилев не ослаблять.
Второе. Контрудар поддержать всеми ВВС фронта и дальнебомбардировочным корпусом.
Третье. Перейти к активным действиям на направлении Гомель, Бобруйск для воздействия на тылы могилевской группировки противника.
Четвертое. Намеченный план действий донести в Ставку» [71] .
Под этой директивой Ставки стоит подпись Г.К. Жукова, что позволяет уверенно приписать ему авторство наступлений, положивших начало Смоленскому сражению. В тот же день командующий западного направления маршал С.К. Тимошенко издал приказ № 060 подчиненным ему войскам на наступление, и уже 13 июля 1941 г. наступление началось.
Именно в рамках выполнения войсками западного направления директивы Ставки ВГК № 00290 от 12 июля 1941 г. вступил в бой 63-й «черный» стрелковый корпус комкора Л.Г. Петровского. Корпус Л.Г. Петровского тогда наносил главный удар в наступлении 21-й армии на Бобруйск. К моменту, когда корпус занял оборону вдоль Днепра в последние дни июня 1941 г., протяженность его фронта обороны составляла свыше 70 км вместо уставных 16–24 км. Вместе с тем корпус Петровского был в стороне от немецкого наступления – немецкий XXIV моторизованный корпус двигался мимо него. Основные усилия 2-й танковой группы Г. Гудериана сосредотачивались в направлении Шклова и Могилева. Если бы не приказ Жукова наступать, 63-й стрелковый корпус мог в течение какого-то времени пересидеть в обороне, копая окопы на берегу Днепра. Однако пассивное ожидание закончилось бы окружением, когда чудные оборудованные позиции бросаются и войска вытягиваются в отступающие к горловине «котла» колонны на дорогах под ударами авиации противника.
Надежды, что «само рассосется» и «отсидимся в окопах», были гибельными. Нужно было вводить в соприкосновение с противником наибольшее количество своих войск. В сущности, главной идеей жуковского широкомасштабного наступления было нанесение поражения вырвавшимся вперед моторизованным корпусам двух немецких танковых групп. Пока подвижные соединения танковых групп Гота и Гудериана прорывались вперед, пехота армейских корпусов была задействована на ликвидации белостокского «котла» и затем пешим порядком двинулась по следам танков. Борьба с окруженными войсками 3-й и 10-й армий продолжалась до 9 июля, и на ликвидации «котла» были задействованы 25 немецких дивизий, почти половина группы армий «Центр». Пока пехотинцы не догнали танкистов, фронт армий внутренних округов и моторизованные корпуса двух танковых групп находились в положении неустойчивого равновесия. В отличие от положения на 22 июня, к началу июля немцы временно оказались разделены на два эшелона (моторизованные и пехотные соединения), которые не сразу могли восстановить оперативную связь друг с другом. В первом (моторизованном) эшелоне у немцев было 9 танковых, 7 моторизованных и 1 кавалерийская дивизии. Силы были вполне сопоставимые с 24 стрелковыми дивизиями армий внутренних округов на рубеже Западной Двины и Днепра. Разница была только в подвижности советских и немецких соединений, ставших главными участниками Смоленского сражения. Со стороны немцев действовали преимущественно танковые и моторизованные дивизии, а со стороны советских войск – в основном стрелковые дивизии.Подвижность соединений танковых групп в маневренном сражении под Смоленском была для обороняющегося просто удручающей. Это проявилось уже в контрударе под Лепелем в первые дни июля, в котором были задействованы 5-й и 7-й механизированные корпуса – последние комплектные мехкорпуса Красной армии. Контрудар был нанесен по прорывавшимся на Витебск дивизиям 3-й танковой группы Гота, но ей на выручку были рокированы 17-я и 18-я танковые дивизии XXXXVII моторизованного корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Именно XXXXVII корпус взял на себя отражение удара 5-го механизированного корпуса, предоставив XXXIX корпусу расправляться с 7-м механизированным корпусом. Таким образом, немцы сумели для парирования советского контрудара оперативно собрать достаточно крупные силы из состава обеих танковых групп. Понятно, что в случае попытки просто построить статичный фронт немцы нащупали бы слабую точку и собрали против нее крупные силы.
Конечно же, советская сторона не исключала из своего арсенала оборону как таковую. В частности, неприступной крепостью был объявлен Могилев, пропаганда объявляла его «вторым Мадридом». Однако он благополучно повторил судьбу «фестунгов» [72] , которыми объявлялись различные города немцами в 1944–1945 гг. Могилев был окружен и, несмотря на попытки снабжения гарнизона по воздуху, блокирован и впоследствии капитулировал. Немцами было заявлено о захвате в Могилеве 35 тыс. пленных. Лишь небольшой части защищавших его войск удалось вырваться из кольца и пробиться к своим. «Второй Мадрид» оказал определенное воздействие на развитие событий в Смоленском сражении, подробнее об этом я расскажу ниже, но рассматривать его как серьезное препятствие на пути на восток 2-й танковой группы никак нельзя.
Основным смыслом проводившегося под руководством Жукова оборонительного Смоленского сражения стало удержание «пуповины», связывающей окружаемые в районе Смоленска 16-ю и 20-ю армии с основными силами Западного фронта. Инструментом ее удержания стали удары по разбросанным по широкому фронту немецким моторизованным корпусам. Советские контрудары заставляли противника распылять силы, что предопределяло до поры до времени достаточно успешные действия по удержанию «пуповины» почти образованного немцами «котла». Основным ресурсом, который стремилось выиграть советское командование, было время. Нужно было сохранять относительную стабильность на фронте, пока перебрасываются войска из внутренних округов, а в тылу формируются новые соединения. Обвал фронта означал бы ввод в бой формируемых резервов по частям без шансов переломить ситуацию в свою пользу.
Глубокой ночью 13 июля через Днепр тихо переправились группы разведчиков соединений корпуса Л.Г. Петровского. В это же время полки первого эшелона дивизий подтягивались и скрытно располагались на восточном берегу, готовя различные средства переправы: рыбацкие лодки, сплавной лес и плоты. В районе Жлобина для переправы через Днепр удалось восстановить взорванный ранее пролет железнодорожного моста. «Черный корпус» снялся с позиций на широком фронте и собрался компактной группой, нацеленной на Жлобин. Он словно сжался в кулак и пошел вперед. Уже 14 июля Жлобин был взят. Наступление 21-й армии произвело неизгладимое впечатление на командующего 2-й танковой группой Г. Гудериана. Он в своих воспоминаниях назвал его «наступлением Тимошенко» и насчитал в составе атаковавших его советских войск 20 дивизий – почти столько же, сколько было во всем первом эшелоне всего Западного фронта.Командующий группой армий «Центр» отреагировал на начало наступления «черного корпуса» 15 июля 1941 г. записью следующего содержания: «Русские начинают наглеть на южном крыле 2-й армии. Они атакуют около Рогачева и Жлобина. Под Гомелем русские также демонстрируют активность, и так будет продолжаться до тех пор, пока северное крыло группы армий «Юг» Рундштедта не продвинется основательно вперед. Люфтваффе, которым была дана инструкция держать этот район под наблюдением, ранее ничего достойного внимания не обнаружили. О первых вспышках активности в этом месте нам доложили только сегодня ночью» [73] .
К исходу дня 14 июля «черный корпус» продвинулся далеко вперед и вышел в район в 25–40 км южнее и юго-западнее Бобруйска, непосредственно угрожая коммуникациям немецких войск на могилевском направлении. Вместо того чтобы просто продефилировать на восток мимо занявших оборону на Днепре соединений 21-й армии, немцы были вынуждены вести с ними напряженные оборонительные бои.
20 июля 1941 г. фон Бок пишет в своем дневнике: «Сегодня разразился настоящий ад! Утром пришло известие о том, что противник прорвал позиции группы Кунтцена под Невелем. Вопреки моим рекомендациям, Кунтцен послал свое самое мощное боевое соединение, 19-ю танковую дивизию, в направлении Великих Лук, где она ввязалась в бессмысленные затяжные бои. Под Смоленском противник начал сегодня ночью мощное наступление. Крупные силы противника также наступали в направлении Смоленска с юга; однако по пути они наткнулись на 17-ю танковую дивизию (Арним) и были уничтожены. На южном крыле 4-й армии 10-я моторизованная дивизия (Лепер) была атакована со всех сторон, но была спасена вовремя подошедшей 4-й танковой дивизией (Фрейер фон Лангерман унд Эрленкамп). Между тем разрыв между двумя бронетанковыми группами на востоке от Смоленска так до сих пор и не закрыт!» [74] .
Продолжая запись от 20 июля, фон Бок описал причины того, что запланированное окружение до сих пор не состоялось: «В настоящее время на фронте группы армий только один «карман»! И в нем зияет дыра! По причине того, что нам, к большому нашему сожалению, до сих пор не удалось добиться соединения внутренних крыльев двух наших бронетанковых групп у Смоленска и на востоке от него. Помимо возникающего время от времени недопонимания между группой армий и танковыми группами, этой неудаче способствовали и многочисленные атаки русских против 2-й танковой группы на марше, проводившиеся с восточного, юго-восточного и южного направлений. Танковая группа Гота также неоднократно подвергалась атакам не только изнутри «кармана», со стороны Смоленска и с запада, но, равным образом, с восточного и северо-восточного направлений. Наш план «захлопнуть калитку» на востоке от Смоленска посредством атаки 7-й танковой дивизии с северо-восточного направления потерпел неудачу по причине того, что эта дивизия сама неоднократно была атакована с восточного направления крупными силами русских при поддержке танков. Противник атакует также и в северном направлении».
С оперативной точки зрения под Смоленском в июле 1941 г. войсками Западного фронта по указаниям начальника Генерального штаба Г.К. Жукова была разыграна весьма интересная комбинация. Армии внутренних округов не могли в сражении с 4-й танковой армией Клюге построить достаточно плотный и устойчивый фронт. Угадывать направление главного удара танковых соединений противника было просто бесполезно, т. к., встретив сопротивление, немецкий моторизованный корпус мог перегруппироваться и ударить в другой точке. Ответить симметричным маневром передвигающимися пешком стрелковыми дивизиями было невозможно. На прочную оборону можно было опереться, только заставив наступающих немцев атаковать в определенном направлении. Эта идея была реализована удержанием «пуповины» у основания «котла» для 16-й и 20-й армий в районе Смоленска. Местность по обе стороны от «пуповины» образовывала сравнительно узкую полосу в районе Ярцевских высот, в которой были вынуждены атаковать немецкие подвижные соединения. Соответственно, именно здесь их встречала прочная оборона войск К.К. Рокоссовского. Воспретить концентрацию усилий немцев на ликвидации «пуповины» можно было прежде всего атаками на те соединения, которые могли быть переброшены к Ярцеву с севера или с юга. Атакованные корпуса были вынуждены отбивать атаки, а не усиливать удар по сходящимся направлениям на замыкание кольца окружения. Именно об этом пишет фон Бок, говоря о «многочисленных атаках» против 2-й танковой группы.
В тот же день, когда командующий группой армий «Центр» начал запись в дневнике со слов: «Сегодня разразился настоящий ад!», начальник Генерального штаба Красной армии Г.К. Жуков подписал директиву Ставки на наступление по сходящимся направлениям на Смоленск несколькими оперативными группами:
«Для проведения операций по окружению и разгрому смоленской группировки противника Ставка приказала:
1. Группе Масленникова в составе 252, 256 и 243 сд, Б[рон]ЕПО[ездов] №№ 53 и 82 к исходу 23.07 выйти на рубеж Чихачи (40 км сев. – зап. Торопца), оз. Жижицкое у раз. Артемово и подготовить оборону, прикрывая направление на Торопец.
Для обеспечения фланга группы в районе Княжово (25 км сев. Чихачей) выдвинуть отряд не свыше батальона.
Штаб группы развернуть в Селище (22 км зап. Торопца).
2. Группе Хоменко в составе 242, 251 и 250 сд к исходу 22.07 выдвинуться на рубеж Максимовка (22 км. ю.-з. Белого), Петрополье, имея в виду с утра 23.07 наступление в общем направлении на Духовщину.
Установить связь с 50 и 53 кд, которым приказано к исходу 21.07 сосредоточиться в районе Жабоедово, Щучье, ст. Жарковский (40–50 км зап. Белого) и войти в подчинение группы для совместного удара на Духовщину.
Штаб группы развернуть в районе Белого.
3. Группе Калинина – 53 ск (89, 91, 166 сд) к исходу 22.07 выдвинуться к р. Вопь на рубеж Ветлицы (30 км сев. – вост. Ярцева), устье р. Вопь в готовности развить успех наступления группы Хоменко.
166 сд к исходу 22.07 сосредоточить в районе Мякишево (20 км ю.-в. Белого), Петрополье, ст. Никитинка для действий во втором эшелоне за группой Хоменко.
Группе Качалова в составе 149, 145 и 104 тд сосредоточиться к исходу 21.07 в районе Крапивенский, Вежники, Рославль для наступления с утра 22.07 в общем направлении на Смоленск.
Командующему ВВС Красной армии к исходу 21.07 придать авиацию:
а) для группы Масленникова – 31 ад;
б) для группы Хоменко – 190 шап и 122 иап;
в) для группы Качалова – 209 шап и 239 иап.
6. Все группы в исходном положении переходят в подчинение главнокомандующего Западным фронтом т. Тимошенко, от которого и получат задачи.
Получение настоящей директивы подтвердить и исполнение донести» [75] .
Жуков вводил в бой резервы, директивы на создание которых он подписал на следующий день после возвращения в Москву с Юго-Западного фронта. В частности, основой для оперативной группы Качалова стала 28-я армия. Сначала армия заняла оборону по Десне, а затем вместо вытягивания в нитку ее собрали в ударный кулак в районе к северу от Рославля. Группа Масленникова собиралась из войск 30-й армии, а группа Калинина – из 24-й армии Ракутина. Контрнаступление оперативных групп обеспечивалось с воздуха авиацией Западного фронта, насчитывавшей к тому времени 276 самолетов (189 бомбардировщиков и 87 истребителей).
В этот период важнейшим операционным направлением становится ельнинский выступ. Этот плацдарм захватили части XXXXVI моторизованного корпуса 2-й танковой группы. Фактически усилия корпуса были распылены между перехватом «пуповины» у Ярцева и удержанием ельнинского плацдарма. Решать эти две задачи одновременно можно было только при пассивности противника, усиленно копающего противотанковые рвы и окопы полного профиля. Против такого трудолюбивого противника можно было оставить слабый заслон по периметру захваченного плацдарма и атаковать самим в нужном направлении. Пассивное возведение полевых укреплений на растянутом фронте неминуемо привело бы 24-ю армию к катастрофе в следующей серии, когда немцами была бы разгромлена смоленская группировка советских войск. Атака 24-й армии на ельнинский выступ минимизировала возможности немцев по концентрации усилий против «пуповины» – на задачу перехвата коммуникаций 16-й и 20-й армий Гудериан смог выделить только часть (именно часть, боевую группу) дивизии СС «Дас Райх».Каждая оперативная группа «отгрызала» по кусочку от немецких корпусов, нацеленных на окружение в районе Смоленска 16-й и 20-й армий. Атака группы Качалова заставила Гудериана задействовать часть сил 18-й танковой дивизии XXXXVII моторизованного корпуса и «Великую Германию» из XXXXVI моторизованного корпуса. В официальной истории «Великой Германии» эти бои описываются как исключительно тяжелые, прежде всего вследствие нехватки боеприпасов из-за растянутых линий снабжения. При этом немцы отмечают, что артиллерийский огонь советского наступления был сильным и результативным. До того как с запада подошли пехотные дивизии IX армейского корпуса Германа Гейера, ситуация была близка к критической. Еще одним направлением советских атак был сам Смоленск. Большая часть города была захвачена немцами с ходу 16 июля, когда еще не было значительных сил для его защиты. Смоленск находился не так далеко от «пуповины», и важно было не дать противнику снять дивизии из района Смоленска и бросить их против нее. Соответственно, 16-я армия М.Ф. Лукина навязала XXXXVII моторизованному корпусу 2-й танковой группы ожесточенные уличные бои за город. Лукин позднее писал в статье в «Военно-историческом журнале»: «22 и 23 июля в Смоленске продолжались ожесточенные бои. Противник упорно оборонял каждый дом, на наши атакующие подразделения он обрушил массу огня из минометов и автоматов. Его танки, помимо артогня, извергали из огнеметов пламя длиною до 60 м, и все, что попадало под эту огневую струю, горело. Немецкая авиация днем беспрерывно бомбила наши части. Сильный бой продолжался за кладбище, которое 152-я стрелковая дивизия занимала дважды (ранее 129-я стрелковая дивизия также три раза овладевала им). Бои за кладбище, за каждое каменное здание носили напряженный характер и часто переходили в рукопашные схватки, которые почти всегда кончались успехом для наших войск. Натиск был настолько сильным, что фашисты не успевали уносить убитых и тяжелораненых, принадлежавших 29-й мотодивизии 47-го механизированного корпуса Гудериана» [76] . В этот период XXXXVII корпус занимал оборону фронтом на север по берегу Днепра, удерживая плацдарм на занятом советскими войсками берегу в районе Смоленска.
Помимо прямого воздействия на немецкие войска полуокруженные 20-я и 16-я армии влияли на ситуацию со снабжением вырвавшихся вперед подвижных соединений группы армий «Центр». Две советские армии контролировали транспортную артерию высокой пропускной способности – шоссе и железную дорогу, проходящую через Оршу на Смоленск и далее на Ярцево. Вследствие этого танковая группа Гудериана была вынуждена базироваться на дороги к югу от этой трассы, загруженные продвигающимися вперед пехотными дивизиями. Вследствие этого они испытывали серьезные затруднения со снабжением топливом и боеприпасами. Жалобы на нехватку боеприпасов мы можем встретить в истории «Дас Райха», «Великой Германии» и других соединений. До определенного момента затруднения аналогичного характера создавали части 172-й и 110-й стрелковых дивизий и корпусные части 61-го стрелкового корпуса в Могилеве. Гарнизон Могилева также удерживал шоссе и железную дорогу, проходящие с запада на восток. Фон Бок с плохо скрываемой досадой записал в своем дневнике 22 июля 1941 г.: «Русские продолжают упорно обороняться в районе Могилева, так что атаки двух наших лучших дивизий (23-я, Хеллмих, и 7-я, Габленц) имели на этом направлении лишь весьма ограниченный успех» [77] . Вскоре помимо XII армейского корпуса немцы были вынуждены задействовать под Могилевом VII армейский корпус. Окруженный город штурмовали три пехотные дивизии при поддержке сильной артиллерии, однако пал Могилев только 27 июля. Сегодня у некоторых возникают сомнения в целесообразности присвоения Могилеву звания города-героя, однако, если посмотреть на ситуацию с немецкой точки зрения, «второй Мадрид» длительное время был «костью в горле», блокировавшей крупный узел дорог и задерживавшей выдвижение вдогонку за 2-й танковой группой пехотных дивизий.
Жуков прекрасно понимал важность коммуникаций и стремился использовать для воздействия на них все имеющиеся у него средства. В ходе Смоленского сражения по его приказу были сформированы две кавалерийские группы в лесистых районах на флангах группы армий «Центр» для рейдов по тылам танковых групп.
Вообще Смоленское сражение сильно напоминает картинку «Никогда не сдавайся!» – почти проглоченная цаплей лягушка изо всех сил вцепляется в горло птице и пытается ее задушить. Армия Лукина, как та лягушка, атаковала Смоленск, чтобы не позволить немцам перебросить части XXXXVII корпуса к «горловине» у Ярцева и «съесть» 16-ю и 20-ю армии. Это был классический пример оперативного фехтования, когда сочетанием обороны и резких выпадов в сторону противника создавалась нужная для решения глобальных задач обстановка. Действия советского командования получили признание противника – 21 июля 1941 г. фон Бок пишет в дневнике: «Нельзя отрицать, что наш основательно потрепанный оппонент добился впечатляющих успехов!»
Наступление оперативных групп продлило борьбу за Смоленск еще минимум на неделю, а то и две. Перехватить коммуникации 16-й и 20-й армий немцам удалось только после подхода с запада пехоты V, VIII и XX армейских корпусов 9-й армии генерал-полковника Адольфа Штрауса. Они сменили дивизии XXXIX моторизованного корпуса 3-й танковой группы и XXXXVII моторизованного корпуса на восточном фасе незакрытого «котла». Это позволило бросить высвободившиеся дивизии против «пуповины», что привело к вечеру 27 июля к первому перехвату коммуникаций 16-й и 20-й армий к востоку от Смоленска. Следует отметить, что перекрывание «пуповины» произошло вследствие удара с севера частями 3-й танковой группы Г. Гота. Войска Г. Гудериана выполняли роль пассивной «наковальни».
Однако борьба за Смоленск на этом не закончилась. Советскими войсками был предпринят ряд попыток пробить «коридор» у Ярцева, завершившихся успехом 1 августа 1941 г. Одновременными ударами группы К.К. Рокоссовского и 20-й и 16-й армий изнутри «котла» кольцо окружения было прорвано. Успех деблокирующего удара был обеспечен наступательными действиями 24-й армии против ельнинского выступа, воспретившими снятие с плацдарма основных сил XXXXVII моторизованного корпуса. Оглушительной и быстрой катастрофы, подобной окружению 3-й и 10-й армий к западу от Минска, в районе Смоленска не произошло. Значительная часть войск 16-й и 20-й армий благополучно отошла за Днепр по соловьевской и ратчинской переправам и сосредоточилась на рубеже Холм-Жирковский, Ярцево, Ельня. Приказ по группе армий «Центр» о завершении сражения за Смоленск был издан фон Боком только 5 августа 1941 г. К тому моменту уже практически полностью была произведена смена подвижных соединений двух танковых групп на пехоту 9-й армии.Резкие выпады, мешавшие достижению целей противника, были фирменным стилем оперативного фехтования Жукова. Он применял их не только на московском направлении. 14 июля 1941 г. директивой Ставки ГК № 00327 он предписывает командованию юго-западного направления:
«На левом фланге противника, действующего на киевском направлении, у вас имеется довольно сильная группа войск в составе 31 ск, 62, 135, 87 сд и свежих 28 и 171 сд.
При надлежащей организации и объединении этих сил в одних руках они могут, действуя во фланг и тыл противника, сыграть решающую роль в разгроме житомирско-киевской группировки противника.
Ваши соображения по использованию вышеуказанных частей немедленно донести в Ставку» [78] .
Соображения были доложены, одобрены и состоялся контрудар войск 5-й армии и прибывшего с Северного Кавказа стрелкового корпуса во фланг выскочившему на ближние подступы к Киеву III моторизованному корпусу немцев. В результате этого контрудара корпус на длительное время был связан оборонительными боями фронтом на север на линии Житомирского шоссе и не мог принять участие в повороте на юг всей 1-й танковой группы. Тем самым контрудар под Киевом продлил на целую неделю немецкую операцию по окружению 6-й и 12-й армий под Уманью. По механизму воздействия этот контрудар был сходным с сохранением «пуповины» у Ярцева – в условиях удержания III моторизованного корпуса под Киевом, а XIV моторизованного корпуса на белоцерковском направлении, у XXXXVIII корпуса 1-й танковой группы просто не хватило сил на замыкание окружения за спиной отходящих к Умани армий. Этот выигрыш времени дал не только количественное, но и качественное изменение обстановки – к моменту, когда окружение под Уманью все же произошло, в бой были введены свежесформированные соединения Резервной армии генерала Н.Е. Чибисова. Соответственно, у командования юго-западного направления уже были силы для восстановления относительно устойчивого фронта. Неделей ранее их просто не было.
К концу июля и к началу августа вырвавшиеся вперед танковые группы догнала пехота, и решительные выпады середины и второй половины июля не остались безнаказанными. «Черный корпус» был прижат к Днепру и окружен в середине августа 1941 г., сам генерал Л.Г. Петровский погиб и до обнаружения его могилы в 1944 г. считался пропавшим без вести. Наиболее результативно наступавшая группа В.Я. Качалова также стала жертвой совместного удара танковых соединений группы Гудериана во взаимодействии с подошедшей с запада пехотой. XXIV моторизованный корпус во взаимодействии с IX и VIII армейскими корпусами окружил группу Качалова в начале августа 1941 г. к северу от Рославля. Командующий группой В.Я. Качалов погиб, хотя некоторое время считался перешедшим на сторону немцев.
Но, несмотря на постепенное окружение и уничтожение первоначального состава 16, 19, 20, 21 и 22-й армий, они выиграли главный ресурс – время. В июле 1941 г. Гитлером были приняты решения, принципиально изменившие первоначальный план операции «Барбаросса».
За несколько дней до окончания боев в районе Смоленска Гитлером была подписана Директива № 34, в которой предписывалось:
«Группа армий «Центр» переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности. В интересах проведения последующих наступательных операций против 21-й советской армии следует занять выгодные исходные позиции, для чего можно осуществить наступательные действия с ограниченными целями. 2-я и 3-я танковые группы должны быть, как только позволит обстановка, выведены из боя и ускоренно пополнены и восстановлены» [79] .
Также в Директиве № 34 ограничивались задачи левого крыла группы армий «Центр»: «Намечавшееся ранее наступление 3-й танковой группы на Валдайской возвышенности не предпринимать до тех пор, пока не будет полностью восстановлена боеспособность и готовность к действиям танковых соединений. Вместо этого войска левого фланга группы армий «Центр» должны продвинуться в северо-восточном направлении на такую глубину, которая была бы достаточной для обеспечения правого фланга группы армий «Север» [80] .
Обратите внимание, что рефреном в обоих случаях звучат слова о восстановлении боеспособности соединений танковых групп, подвергшихся сильным ударам в ходе Смоленского сражения. Одним из важных последствий Смоленского сражения стали потери, понесенные наиболее эффективной и устрашающей частью немецкой военной машины. Активный участник боев у Ярцева, 7-я танковая дивизия, из 284 машин, имевшихся к началу сражения, потеряла 166 танков (из них 70 безвозвратно). Участник первой фазы сражения за Ельню 10-я танковая дивизия на 11 июля насчитывала 147 боеготовых танков, а к 1 августа – 88 танков. Пострадавшая в меньшей степени 3-я танковая дивизия на 10 июля насчитывала 145 боеготовых танков, а на 30 июля 1941 г. – 86 боеготовых танков. Конечно, значительная часть вышедших из строя танков была восстановлена к началу наступления на Москву, но на какое-то время снижение числа боеготовых машин в танковых соединениях группы армий «Центр» стало важным фактором принятия решений Верховным командованием.На стратегическом уровне Директива № 34 радикально меняла обстановку предписанием к переходу к обороне на московском направлении. Решение о переходе к обороне на московском направлении было принято не сразу. Первым этапом стала Директива № 33 от 19 июля 1941 г., в которой был впервые обозначен поворот на юг: «Полный разгром 5-й армии противника может быть быстрее всего осуществлен посредством наступления в тесном взаимодействии войск южного фланга группы армий «Центр» и северного фланга группы армий «Юг» [81] .
В Директиве № 33 на московском направлении вместо решительного прорыва вперед танковых групп предписывалось медленно продвигаться вперед пехотой:
«После уничтожения многочисленных окруженных частей противника и разрешения проблемы снабжения задача войск группы армий «Центр» будет заключаться в том, чтобы, осуществляя дальнейшее наступление на Москву силами пехотных соединений, подвижными соединениями, которые не будут участвовать в наступлении на юго-восток за линию Днепра, перерезать коммуникационную линию Москва – Ленинград и тем самым прикрыть правый фланг группы армий «Север», наступающей на Ленинград» [82] .
Это решение Гитлера вызвало неприятие со стороны армейского руководства – отказ от захвата казавшейся близкой Москвы в пользу флангов советско-германского фронта далеко не у всех вызвал понимание. Начальник штаба ОКВ Кейтель написал дополнение к директиве, в которой ставилась задача прорыва к Москве пехотой:
«После улучшения обстановки в районе Смоленска и на южном фланге группа армий «Центр» силами достаточно мощных пехотных соединений обеих входящих в ее состав армий должна разгромить противника, продолжающего находиться в районе между Смоленском и Москвой, продвинуться своим левым флангом по возможности дальше на восток и захватить Москву» [83] .
Точку в спорах поставила Директива № 34, в которой группе армий «Центр» фюрером недвусмысленно приказывалось обороняться, без полумер в виде наступлений на советскую столицу пехотными соединениями. Появление этой директивы означало констатацию двух фактов. Во-первых, признавалась неспособность групп армий «Север» и «Юг» решить поставленные в «Барбароссе» задачи самостоятельно. Во-вторых, усилившееся сопротивление на московском направлении не благоприятствовало проведению наступления на Москву имеющимися силами. Смоленское сражение заставило немецкое верховное командование сменить стратегию «Барбароссы» и повернуться в сторону флангов. Это стало первым шагом на пути к крушению «блицкрига». В августе 1941 г., когда фронт на дальних подступах к Москве оставался стабильным, началось формирование и подготовка соединений, которые в конце ноября 1941 г. станут непреодолимым препятствием на пути к Москве, а затем образуют ядро советского контрнаступления. Выигрыш времени на организационно-мобилизационные мероприятия августа – сентября 1941 г. был в значительной мере обеспечен решительными контратаками по подписанным Жуковым директивам в июле под Смоленском.Впереди Ельня, позади Москва
Прежде чем приступать к освещению роли в событиях 1941 г. Ельнинской операции, необходимо разобраться с «предсказанием» Жукова, за которое он якобы был смещен Сталиным и отправился руководить Резервным фронтом под Ельню. Канонический вариант легенды звучит следующим образом: «Жуков предвидел окружение Юго-Западного фронта и предупреждал Сталина, но диктатор не желал слушать о сдаче Киева. Жуков был вынужден уйти с поста начальника Генерального штаба и занялся Ельней». Одной из проблем потомков является апостериорное знание, накладывающееся на предшествующие события. Мы знаем о результате Ельнинской операции и крушении Юго-Западного фронта, но ни Сталин, ни Жуков в конце июля 1941 г. еще не знали ни о том, ни о другом событии. При ближайшем рассмотрении вышеизложенная легенда выглядит довольно странно. Жуков в ней как сумасшедший ученый из американского фильма, который весь погружен в интересный эксперимент с наступлением под Ельней и между делом сообщает руководителю страны о грядущей катастрофе под Киевом. Соответственно, диктатор безуспешно пытается достучаться до своего сумасшедшего ученого в должности начальника Генерального штаба. На самом деле причинно-следственные связи нарушены.
Если просто вчитаться в предложение Жукова, версия о его способностях в качестве Нострадамуса сразу отпадает: «Юго-Западный фронт уже сейчас необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий» [84] . Отвод за Днепр никак не мог предотвратить катастрофу Юго-Западного фронта: клещи двух танковых групп замкнулись намного восточнее среднего течения Днепра. Для ухода от поворота Гудериана на юг требовалось отходить за Псел. Киев находился в дальнем углу «Днепровской дуги», на которую опирался Юго-Западный фронт, и его сдача лишь выравнивала фронт этой дуги точно по линии реки. Сдача КиУРа лишь высвобождала часть войск, занятых на обороне Киева. Более того, как показало дальнейшее развитие событий, удержание Киева потребовало ввода в бой двух свежесформированных дивизий в начале августа 1941 г.
План Жукова, который стоил ему должности начальника Генерального штаба Красной армии, заключался в усилении Центрального фронта за счет двух направлений. Фронт оказался под ударом крупной массы немецкой пехоты и требовал немедленной накачки резервами. В случае реализации жуковского плана, во-первых, высвобождались силы за счет ликвидации ельнинского плацдарма и сопутствующего ликвидации сокращения протяженности линии фронта. Во-вторых, необходимые для усиления Центрального фронта соединения высвобождались за счет эвакуации плацдарма на правом берегу Днепра, т. е. сдачи Киева. Политическое руководство СССР в лице И.В. Сталина признало такой вариант решения проблем Центрального фронта недопустимым, и Г.К. Жуков был сменен на Б.М. Шапошникова. Кризис в отношениях между военным и политическим руководством летом 1941 г. имел место не только в Германии, но и в СССР. Г.К. Жуков стал жертвой этого кризиса. Он был понижен в должности до командующего фронтом.
Ельнинский выступ был не просто выдающейся на восток частью советско-германского фронта. Во-первых, в районе Ельни немцами был образован плацдарм на левом берегу Десны. Рубеж любой крупной реки является удобной позицией для построения устойчивого фронта. Плацдарм на занимаемом обороняющемся берегу реки изначально является брешью в линии обороны. Поэтому постоянно повторяющимся сценарием ведения боевых действий во время Второй мировой войны была борьба за плацдармы. Наступающий стремился решительным рывком вперед захватить плацдарм и тем самым не дать обороняющемуся полностью удержать за собой рубеж водной преграды. Понятно, что после сбора на этом рубеже резервов обороняющегося захватывать плацдарм будет вдесятеро труднее. Даже находившийся не в лучшем состоянии вермахт отметился упорной борьбой за Кюстринский плацдарм в феврале – марте 1945 г. Немцы тогда из последних сил провели целый ряд наступлений против захваченных войсками 5-й ударной и 8-й гвардейской армиями плацдармов на западном берегу Одера. Плацдарм, в отличие от полностью сохраненного рубежа реки, поглощает больше сил обороняющегося. Чем он больше и чем длиннее его периметр, тем больше сил на нем можно накопить и тем больше сил нужно для предотвращения его «вскрытия» и дальнейшего наступления с него. Поэтому ликвидация плацдармов наступательными действиями была общим правилом для обоих противником. Во-вторых, Ельня была узлом коммуникаций, что делало ее привлекательной в качестве плацдарма для наступления. С точки зрения обороняющегося, удержание за собой Ельни означало удержание проходящей параллельно фронту рокады.
Отрицание В. Суворовым положительного эффекта от действий Жукова под Ельней идет в двух плоскостях. Первая – это возражения тактического характера: «Но в Ельнинском выступе поначалу была не только пехота, там находилась танковая группа Гудериана, а это – четверть германской танковой мощи. Нет ничего более страшного и глупого, чем бросать пехоту на врытые в землю танки. Танк в обороне – несокрушимая мощь. Над землей возвышается только башня с пушкой и пулеметами. Башня замаскирована. Но даже если маскировка и сорвана, попасть в башню не так просто. И не всякое попадание означает пробоину. Экипаж врытого в землю танка имеет мощное вооружение, хорошую оптику, он прикрыт броней. Бегущая в поле пехота Жукова, – лакомая цель. И наступающий танк для врытого в землю танка – желанная и легкая цель» [85] . Вся танковая группа Гудериана в Ельнинском выступе – это просто ненаучная фантастика. На ельнинском плацдарме первоначально находился в лучшем случае один XXXXVI моторизованный корпус 2-й танковой группы. Так что под Ельней было в лучшем случае 10 % «германской танковой мощи» в расчете на дивизии и всего одна танковая дивизия – 10-я. Позднее подвижные соединения Гудериана были заменены подошедшей с запада пехотой, и к моменту решительного штурма Ельнинского выступа там были только пехотные дивизии.
Священный ужас перед вкопанным танком объясним с бытовой точки зрения, но странен для человека, знакомого, по крайней мере, с азами тактики (чему-то Владимира Богдановича в училище должны были выучить). Объявлять его «несокрушимым» может только откровенный дилетант. С точки зрения защищенности закопанный танк отнюдь не является рекордсменом. ДОТ с крышей толщиной 2,5 метра бетона намного устойчивее к попаданиям снарядов артиллерии. Объединяет танк и ДОТ отвратительная обзорность. И тот и другой видят огрызки внешнего мира через оптику перископов. Как бы хороша ни была эта оптика, она остается узким окошком с ограниченным полем зрения. Поэтому командиры танков стремились высунуться из него, в буквальном смысле рискуя головой. Поэтому в сравнении с имеющим широкую амбразуру ДЗОТом у танка просто отвратительный обзор и условия использования основного оружия. Основной противник закопанных танков также посильнее легких противотанковых пушек. Не пехотинцы сражаются с закопанными танками, а гаубичная артиллерия, засеивающая сотнями и тысячами снарядов атакуемые позиции. Прямое попадание осколочно-фугасного снаряда калибром свыше 100 мм даже по сегодняшним нормативам означает вывод танка из строя. Пришпиленный к окопу неподвижный танк – это не такая уж трудная мишень. Артиллеристы с закрытой позиции, даже не видя несчастный танк, будут методично бросать в него тяжелые 122-мм – 152-мм, а то и 203-мм снаряды один за другим, пока не добьются попадания. Задача принципиально ничем не отличается от поражения перекрытого бревнами и землей пулеметного ДЗОТа. Артиллерия была богом войны на протяжении столетий, в XX веке заставив кланяться себе даже новомодные танки. Кроме того, закопанные танки используются преимущественно для стрельбы прямой наводкой, т. е. оказываются в первой линии обороны и могут быть обнаружены визуально. Если организовано нормальное сопровождение атаки огнем артиллерии с прямой наводки, закопанный в землю Pz.III получит с километра снаряд из 76-мм дивизионного «ратш-бума» и прикажет долго жить. Стреляющая с закрытой позиции навесным огнем САУ с закрытым противоосколочной броней расчетом с точки зрения возможностей ее обнаружения и гарантированного поражения намного опаснее для наступающего. В общем, вкопанный в землю танк – цель более прочная, чем пулеметное гнездо, но отнюдь не вершина фортификационного искусства. В конце концов, никто не отменял танки как средство борьбы с себе подобными в наступлении. В документах возглавлявшегося Жуковым Резервного фронта среди задач танковых войск присутствует: «танки КВ – уничтожать ПТО пушки с дистанции не ближе 1000 метров» [86] . На 14 августа 1941 г. в составе 100-й стрелковой дивизии был 1 КВ и 6 Т-34, в составе 107-й стрелковой дивизии – 4 КВ, 2 Т-34 и 15 Т-26 [87] . Соответственно, танк КВ может при некоторой сноровке расстрелять вкопанный немецкий танк с километровой дистанции.
Само по себе закапывание танка в землю – это распространенный, но не самый лучший способ его использования. Фактически обреченный на ожидание в позе каменного изваяния, танк лишается одного из своих главных средств борьбы – двигателя. Превращение танков в плохие ДОТы также приводит к распылению сил на широком фронте. Намного целесообразнее держать танки в резерве в готовности выдвинуться на участок атаки противника и поддержать контратаку своей пехоты. Именно так, кстати говоря, немцы чаще всего и поступали. В этом случае успех зависел от умения наступающего закреплять захваченные рубежи, организовывать отражение контратак с помощью штатных противотанковых орудий.Смоленское сражение в своей начальной фазе вылилось в поединок подвижных соединений немцев и советских стрелковых дивизий. Пехотинцы армий внутренних округов атаковали танковые и моторизованные дивизии, перешедшие к обороне на широком фронте при поддержке достаточно сильной артиллерии. Например, наступление «черного корпуса» и главный удар 24-й армии под Ельней поддерживали даже гаубичные полки большой мощности, вооруженные 203-мм гаубицами Б-4. Борьба была тяжелой, но никак нельзя ее назвать обреченной на неудачу.
Второй плоскостью, в которой В. Суворов критикует Ельню, является теория о взаимном влиянии Киевского «котла» и операции по ликвидации Ельнинского выступа. Начинает он критику с весьма странного заявления. Он пишет: «Гудериан рассказывает, что был вынужден бросить в бой последний резерв – роту охраны командного пункта. Штаб Гудериана остался без охраны. В его резерве не было вообще ничего, ни единого солдата. Вот бы Жукову не тратить силы на бесполезные атаки Ельнинского выступа, а встать в глухую оборону. Высвободившиеся дивизии надо было бросать на помощь армиям, запертым в Киевском окружении» [88] . Искажение и наложение происходивших в разное время событий постепенно становятся фирменным стилем Владимира Богдановича. Я не знаю, сознательно В. Суворов исказил действительность или нет, но история с ротой охраны произошла задолго до поворота 2-й танковой группы на Киев. Этот эпизод в воспоминаниях Гудериана относится к 3 августа: «Между тем в районе Ельни продолжались тяжелые бои, требовавшие большого расхода боеприпасов. Здесь был брошен в бой наш последний резерв – рота, охранявшая командный пункт нашей танковой группы» [89] . В начале августа Ельню штурмовали для того, чтобы не позволить Гудериану закрыть коридор, пробитый к окруженным в районе Смоленска 16-й и 20-й армиям. Пока рота охраны штаба Гудериана сражалась под Ельней, войска армий П.А. Курочкина и М.Ф. Лукина уходили на восток по соловьевской и ратчинской переправам. Так что претензии в невнимании к нуждам соседей в этот период совершенно безосновательны: Жуков сковывал те силы, которые могли помешать прорыву из окружения частей двух армий Западного фронта.
В конце августа и начале сентября ситуация была принципиально иной: тылы развернувшейся на юг 2-й танковой группы теперь защищала не пресловутая «рота охраны», а пехота армейских корпусов группы армий «Центр». 10-ю танковую дивизию, части «Дас Райха» и «Великой Германии» сменили на ельнинском плацдарме пехотные дивизии. Предложения В. Суворова свидетельствуют лишь о незнании обстановки: «Если бы Жуков частью своих дивизий ударил по тылам 2-й танковой группы, то величайшая победа Гудериана под Киевом могла обернуться величайшей катастрофой. 2-я танковая группа растянулась на огромных пространствах, имея незащищенные фланги и тылы. Танки – вперед! А позади танков – бесконечные колонны тыловых подразделений: госпитали, ремонтные батальоны, бесчисленные колонны транспортных машин с топливом, боеприпасами, полевые кухни и прочее, и прочее. Все это предельно уязвимо» [90] . В отличие от начальной фазы Смоленского сражения, отрыва танковых соединений от пехоты в период поворота Гудериана на Киев уже не было. Пехота благополучно заполнила тот фронт, на котором происходили бои армий внутренних округов и двух танковых групп 10 июля – 5 августа 1941 г. В некоторой степени тылы Гудериана были открыты в полосе Брянского фронта, где советское командование проводило Рославльско-Новозыбковскую операцию. Однако перед войсками Резервного фронта Г.К. Жукова был относительно прочный и плотный фронт немецкой пехоты.
Опираясь на достаточно шаткое утверждение об открытости для Жукова тылов 2-й танковой группы, В. Суворов продолжает: «Если бы в августе и в начале сентября Жуков попытался спасти своих соседей в Киевском окружении, то иначе сложилась бы и судьба войск в районе Ельни. Если бы Жуков не штурмовал Ельню, а несколько своих дивизий бросил против тылов Гудериана, тогда бои под Киевом затянулись до октября и ноября. В этом случае войска Жукова под Ельней имели бы время на подготовку обороны. Кроме того, и противник после кровопролитных сражений за Киев был бы уже не тот. Да и начинал бы он наступление на Москву не в конце сентября, а гораздо ближе к зиме. А то и вовсе его не начинал бы» [91] .
Во-первых, советские войска могли готовить оборону под Ельней, могли не готовить – результат был бы одинаковый. В октябре удар немецкого танкового клина последовал намного южнее Ельни, и войскам 24-й армии пришлось бросать подготовленные в сентябре 1941 г. окопы и отступать на восток.
Во-вторых, для Владимира Богдановича это станет новостью, но ельнинская операция была частью контрнаступления советских войск с целью выйти на коммуникации 2-й танковой группы. Директива Ставки ВГК № 001253 от 25 августа 1941 г., подписанная Б.М. Шапошниковым и И.В. Сталиным, гласила:
«Войскам Резервного фронта, продолжая укреплять главными силами оборонительную полосу на рубеже Осташков, Селижарово, Оленино, р. Днепр (западнее Вязьмы), Спас-Деменск, Киров, 30 августа левофланговыми 24-й и 43-й армиями перейти в наступление с задачами: покончить с ельнинской группировкой противника, овладеть Ельней и, нанося в дальнейшем удары в направлениях Починка и Рославля, к 8 сентября 1941 г. выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи, Петровичи, для чего:
а) 24-й армии в составе восьми сд, одной тд, одной мд – концентрическими ударами уничтожить ельнинскую группировку противника и к 1 сентября выйти на фронт ст. Б[ольшая] Нежода, Петрово, Стройна; в дальнейшем, развивая наступление, нанести удар в направлении на Починок и, овладев последним, к 8 сентября выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи;
б) 43-й армии, оставив 222-ю и 53-ю стр. дивизии на занимаемом фронте обороны и главные силы армии на обороне спас-деменских и кировских позиций, двумя стрелковыми и двумя танковыми дивизиями 30 августа перейти в наступление в общем направлении на Рославль и, овладев Рославлем, к 8 сентября выйти на фронт (иск.) Хиславичи, (иск.) Петровичи;
в) 31, 49, 32, 33-й армиям, оставаясь на местах, продолжать работы по развитию занимаемой оборонительной полосы» [92] .
Если наложить задачи этой директивы на карту, то можно увидеть, что Резервный фронт в случае успеха операции должен был перехватить одну из основных коммуникаций 2-й танковой группы – шоссе Смоленск – Рославль. Соответственно 24-й армии К.А. Ракутина ставилась задача ликвидировать Ельнинский выступ и продвигаться вдоль проходящего через Ельню шоссе на юго-запад, перерезая трассу Смоленск – Рославль севернее Рославля. Соседняя 43-я армия должна была во взаимодействии с 50-й армией Брянского фронта наступать на Рославль. Во исполнение директивы Ставки 26 августа командующий Резервным фронтом Г.К. Жуков подписал боевые приказы № 0023/оп и № 0024/оп для 24-й и 43-й армий соответственно. В 24-й армии формировались северная (102-я танковая, 100-я и 107-я стрелковые дивизии и части усиления), южная (106-я и 303-я стрелковые дивизии) и центральная (19, 309-я стрелковые дивизии) ударные группы войск. В 43-й армии главный удар наносили 211, 145-я стрелковые и 109-я танковая дивизии, вспомогательный – 104-я танковая дивизия. Начало наступления той и другой армий было назначено на 30 августа.
Вместе с тем необходимо отметить, что в преамбуле директивы были ошибочно определены ближайшие планы противника: «Противник, обороняясь на направлениях Белый, Вязьма, Спас-Деменск, сосредоточивает свои подвижные силы против войск Брянского фронта, по-видимому, с целью нанести в ближайшие дни удар на направлении Брянск, Жиздра» [93] . Т. е. Шапошников предполагал, что удар будет нанесен не строго на юг в тыл Юго-Западному фронту, а на юго-восток.
Замечу, что в конце августа 1941 г. Жуков был всего лишь командующим Резервным фронтом и распоряжался войсками фронта лишь в рамках директив Ставки ВГК. В любой момент Ставка могла изъять необходимое число дивизий и использовать их на другом направлении. Так впоследствии произошло с высвободившейся в результате ликвидации Ельнинского выступа 100-й стрелковой дивизией (вскоре ставшей 1-й гв. стрелковой дивизией), которая была переброшена на юго-западное направление и приняла участие в попытке деблокирования киевского «котла» под Лохвицей. Когда стало понятно, что операция проходит успешно, началась перетряска боевого состава Резервного фронта: 133-я и 178-я стрелковые дивизии 2 сентября вышли из состава 24-й армии и грузились в эшелоны. Это были две дивизии почти 100 %-ной комплектности, занимавшие фронт по 20 км каждая к северу от Ельнинского выступа [94] . Ставка сняла с ликвидации Ельнинского выступа самые вкусные сливки – две дивизии, на которых муха не сидела, и соединение, отличившееся в бою и получившее бесценный боевой опыт. Изъятые из состава Резервного фронта 133-я и 178-я стрелковые дивизии избежали окружения в октябре 1941 г. и в битве за Москву воевали на Калининском фронте.
Если читать Гудериана внимательно, с карандашиком, то можно найти сведения о том, как действия фронтов на московском направлении повлияли на наступление 2-й танковой группы на юг. Описывая подготовку к операции, «быстрый Гейнц» жалуется: «Наиболее горькое разочарование вызвал у меня вывод 46-го танкового корпуса из состава моей танковой группы. Несмотря на обещание, данное мне Гитлером, командование группы армий решило оставить этот корпус в резерве 4-й армии, сосредоточив его в районе Рославля и Смоленска. Мне пришлось выступить в новый поход, имея лишь два корпуса – 24-й и 47-й, силы которых с самого начала были признаны мною недостаточными. Мой протест против этого решения был оставлен командованием группы армий без внимания» [95] . Исключенный из состава 2-й танковой группы XXXXVI моторизованный корпус был оставлен как раз на направлении наступления Резервного фронта и не засиделся без дела – его 10-я танковая дивизия была использована при отражении удара 43-й армии. Следы этого наступления мы находим в дневнике Гальдера, запись от 31 августа 1941 г: «Вклинение, осуществленное противником на участке 23-й пехотной дивизии, оказалось более глубоким, чем это представлялось в первый момент. Прорвавшиеся части противника дошли до высоты, на которой располагался передовой командный пункт 7-го армейского корпуса. Предпринята контратака частями 10-й танковой дивизии» [96] . Однако Жукову не довелось завершить описанную в процитированной выше директиве Ставки ВГК операцию Резервного фронта – он был вызван под Ленинград.
Таким образом, обвинение В. Суворова, что наступление под Ельней негативно сказалось на судьбе Юго-Западного фронта («Жуков в августе и сентябре не помог гибнущим в окружении под Киевом»), не подтверждается фактами. Даже если отвлечься от того, что не Жуков определял характер использования войск Резервного фронта, отчетливо видно стремление советского командования воздействовать на весь фланг 2-й танковой группы. Собственно, Резервный фронт Г.К. Жукова вместе с Западным фронтом приковал к себе внимание XXXXVI моторизованного корпуса, что почти на треть уменьшило ударные возможности войск Гудериана. Командование группы армий «Центр» предпочло держать этот корпус в резерве для парирования советских наступлений.
В случае с Киевом вмешались, выражаясь юридическим языком, обстоятельства непреодолимой силы. Советское командование до определенного момента считало себя в силах парировать действия противника, но в последний момент как гром среди ясного неба на чашу весов сражения немцами была брошена целая танковая группа. На кременчугский плацдарм 12 сентября переправилась ранее отмечавшаяся разведкой в полосе Южного фронта 1-я танковая группа Эвальда фон Клейста. Именно быстрое продвижение танков Клейста обусловило замыкание окружения. Наступление Гудериана к тому моменту было почти на пределе возможного, продвижение на Ромны и Лохвицу было произведено из последних сил. Но парировать удар сразу двух танковых групп было уже непосильным трудом для ослабленных тяжелыми боями советских фронтов.
В конце главы про Ельню и Киев Владимир Богданович не удержался от того, чтобы помечтать: «Правда, сам Жуков окружения избежал. Ему повезло. До начала германского наступления на Москву Сталин направил Жукова в Ленинград. Иначе хлебал бы Жуков баланду в немецком лагере военнопленных, как сотни тысяч солдат и офицеров Резервного фронта, которых он своими бесконечными штурмами Ельни обрек на плен и смерть» [97] . Несомненно, что попавший в немецкий плен Жуков был голубой мечтой многих его противников. Но эти девичьи мечты В. Суворова не могли реализоваться чисто технически. Сменивший Г.К. Жукова на посту командующего Резервного фронта маршал С.М. Буденный в плен в октябре 1941 г. не попал, так же как командующий Западным фронтом И.С. Конев и командующий Брянским фронтом А.И. Еременко. Все эти фронты попали под удар «Тайфуна», но окружение управления фронта могло произойти только в такой катастрофе, как киевский «котел». Ни до, ни после этого управление фронта в окружение не попадало.
Картина операций на советско-германском фронте в августе и сентябре 1941 г. гораздо сложнее, чем тяжеловесный шестидесятнический диптих «бессмысленные контрудары» и «имбецил Еременко обещает невыполнимое Сталину и Шапошникову» или бездарная акварелька Владимира Богдановича «Жуков атаковал Ельню, забыв об угрозе Киеву». Советское командование пыталось решить проблему срыва планов противника наступательными действиями. Немецкое командование копии полученных от Гитлера директив № 33 и № 34 в Генштаб Красной армии не отправляло, и смена стратегии «Барбароссы» стала в какой-то мере неожиданностью для советского руководства. В результате мобилизационных мероприятий на московском направлении были накоплены достаточно крупные силы. Их было недостаточно для построения непробиваемого заслона с плотностью северного фаса Курской дуги июля 1943 г., но они уже могли проводить локальные наступательные операции. Когда начались операции вермахта на флангах советско-германского фронта, начальник Генерального штаба Красной армии маршал Б.М. Шапошников и командующий Западного фронта Маршал С.М. Тимошенко оказались в весьма щекотливом положении. Немедленного наступления на Москву не последовало, а накопление сил на московском направлении уже произошло.
Что делать? Растаскивать собранные на московском направлении силы по флангам? Во-первых, это долго, а во-вторых, для эффективного маневра резервами требуется знать, что именно будет делать противник. Были накоплены почти исключительно стрелковые соединения, откорректировать перемещения которых маршем после выгрузки из эшелонов было затруднительно. Будет простое перемалывание прибывающих резервов по частям с одновременным ослаблением войск на московском направлении. Тогда было решено сыграть в традиционную для войны игру «кто лучше наступает». По Директиве Ставки ВГК № 001254 (обратите внимание, что номер на единицу отличается от Директивы Ставки ВГК на проведение операции Резервного фронта) от 25 августа Западному фронту предписывалось перейти в наступление с целью «разбить противостоящего противника и во взаимодействии с войсками левого крыла Резервного фронта к 8 сентября 1941 г. выйти на фронт Велиж, Демидов, Смоленск» [98] . Если сторонник танковых дивизий Г.К. Жуков собрал у себя на фронте три таких соединения июльского штата, то на Западном фронте была одна «сотая» танковая дивизия и пачка мелких соединений поддержки пехоты из девяти танковых батальонов и двух танковых бригад.
Удары армий Западного фронта были достаточно сильными и вызвали серьезное беспокойство командования группы армий «Центр». 28 августа Гальдер записывает в дневнике: «10.30 – Телефонный звонок от фон Бока: Он взволнованно сообщил мне, что возможности сопротивления войск группы армий подходят к концу. Если русские будут продолжать наступательные действия, то удержать восточный участок фронта группы армий не будет возможности. Свежие дивизии, двигающиеся от Гомеля, не смогут прибыть на угрожаемый участок (5-й армейский корпус) ранее 3.9. Сомнительно, что при таком положении мы сможем долго продержаться. В случае если мы отведем свои войска на фронте 9-й армии, то мы будем вынуждены отвести и войска 4-й армии. Фронт можно будет удержать только в случае ввода моторизованных соединений» [99] . Несколько дней спустя, 3 сентября 1941 г., фон Бок записал в своем дневнике: «Мощные атаки против VIII корпуса вчера и сегодня вынудили нас предоставить 255-ю дивизию в распоряжение 9-й армии. Вечером 9-я армия, которая только сегодня утром заявила, что в состоянии выправить положение собственными силами, затребовала у нас еще и 162-ю дивизию. Я не могу ее послать, пока не получу другие части, которые смогут занять ее сектор под Смоленском. Процесс спрямления Ельнинского выступа вряд ли позволит нам высвободить хотя бы один полк ранее 6 сентября». Это были атаки на правом крыле Западного фронта. Об атаках левого крыла фронта фон Бок написал: «На южном крыле 4-й армии противник, поддержанный танками, прорвал чрезмерно растянутый фронт 34-й дивизии (Бехлендорф) и вклинился в ее оборону на значительную глубину. Я передал единственный свой резерв, 52-ю дивизию (Рендулич), в распоряжение армии при условии задействовать ее, если это действительно необходимо». Из этих высказываний понятно, что советскому командованию удалось создать кризисное положение, сохранить устойчивость фронта группы армий «Центр» немцам удалось не без усилий. Более того, фон Бок пишет, что вследствие сосредоточения усилий авиации на поддержке наступающих войск на центральном участке советская авиация господствовала в воздухе. Понятно, что в случае более успешных действий армий Западного и Резервного фронтов ни о каком наступлении Гудериана на Киев не могло быть и речи. Его моторизованные корпуса были бы растащены на отражение ударов советских войск на Смоленск и Рославль. Также могло оказаться проблематичным использование частей 3-й танковой группы для замыкания блокады Ленинграда.
Однако добиться решительного результата ударами Западного, Резервного и Брянского фронтов не удалось. Маршал Шапошников 10 сентября 1941 г. Директивой Ставки ВГК № 001805 прекращает наступление Западного фронта:
«Длительное наступление войск фронта на хорошо окопавшегося противника ведет к большим потерям. Противник отошел на заранее подготовленные оборонительные позиции, и наши части вынуждены прогрызать ее. Ставка приказывает прекратить дальнейшие атаки противника, перейти к обороне, прочно закопаться в землю и за счет второстепенных направлений и прочной обороны вывести в резерв шесть-семь дивизий, чтобы создать мощную маневренную группировку для наступления в будущем» [100] .
Фактически это было признание поражения наступательной стратегии Генерального штаба Красной армии в августе – сентябре 1941 г. После остановки часть сил ударных группировок растаскивается на парирование возникших на флангах советско-германского фронта кризисов. Ельнинская операция заслонила действия войск всего московского направления в этот период, и к ней были привязаны действия всех четырех первых гвардейских дивизий. Однако 3-я и 4-я гв. стрелковые дивизии воевали не под Ельней. Они даже никогда не входили в состав Резервного фронта, находясь в подчинении соседнего Западного фронта. Оба соединения (тогда еще 153-я и 161-я стрелковые дивизии) действовали в составе 20-й армии примерно в 30 км к северо-западу от Ельни, и сама Ельня в их боевых задачах никак не фигурировала. Армией в этот период (до того самого 10 сентября 1941 г.) командовал генерал-лейтенант М.Ф. Лукин. При общем неуспехе наступления 20-й армии эти две дивизии отличились, и именно их изъяли и отправили в 54-ю армию под Ленинград, в состав которой они были включены 20 сентября 1941 г. Перераспределены также были интеллектуальные ресурсы – 11 сентября, после отказа от продолжения наступлений Западного фронта, маршал С.К. Тимошенко был назначен командующим войсками юго-западного направления. Пост командующего Западным фронтом получил командовавший в августовских наступлениях 19-й армией И.С. Конев – тоже своего рода признание личных заслуг при общем неуспехе операций. Впрочем, сколь-нибудь значительного растаскивания ресурсов Западного и Резервного фронтов не произошло: нужно же было чем-то защищать московское направление.
Почему же не достигли успеха наступления августа и начала сентября 1941 г.? Проблемой операций 1941–1942 гг., мешавшей достижению желаемых результатов в оперативном фехтовании, были невысокая эффективность наступательных действий советских войск. Инструмент ведения операций у РККА был недостаточно острым и прочным для нанесения сокрушительных ударов по противнику. Части и соединения Красной армии медленно продвигались вперед и несли высокие потери вследствие медленного освоения тактики боя пехоты, соответствующего реалиям Второй мировой войны. Ельня, к сожалению, не стала исключением. Приведу конкретные цифры по соединениям 24-й армии, участвовавшим в ликвидации Ельнинского выступа, см. табл.1 [101] . За период последнего наступления по ликвидации Ельнинского выступа 1–5 сентября 106-я мсд потеряла 700 человек убитыми, 3300 ранеными, пропавшими без вести 300 человек. Был убит командир 2-го мотострелкового полка подполковник Глушков [102] . На 12 сентября в полку числилось… 40 человек, ни одного станкового или даже ручного пулемета.Таблица 1. Изменение численности соединений, входивших в ударные группировки 24-й армии
Хорошо видно, что численность соединений существенно просела за месяц боев. В некоторых случаях от дивизий (19-я и 303-я сд) остались бледные тени.
Красная армия, как и всякая армия, втягивающаяся в большую войну, проходила через отбор кадров. Человек, вполне удовлетворительно справляющийся со своими обязанностями в мирное время, мог оказаться несостоятельным руководителем в условиях начавшейся войны. Жуков был вынужден широко использовать свои полномочия в кадровых перестановках в подчиненных ему войсках под Ельней. Хорошо показавшие себя командиры выдвигались наверх, не удовлетворявшие командование фронта – смещались с понижением в должности. Первой жертвой стал начальник штаба Резервного фронта генерал П.Е. Глинский. Вместо него начальником штаба фронта стал прибывший из госпиталя генерал-майор А.К. Кондратьев, получивший крещение в Приграничном сражении в качестве начальника штаба 3-й армии. Командующим 24-й армией к тому моменту уже был жуковский выдвиженец К.И. Ракутин, сменивший генерал-лейтенанта С.А. Калинина еще 14 июля 1941 г.
Перестановки, произведенные Жуковым в соединениях 24-й армии, носили действительно радикальный характер. Так, например, командиром 19-й стрелковой дивизии (генеральская должность!) стал майор Утвенко, ранее командовавший полком той же дивизии. В конце августа майору Утвенко было присвоено внеочередное звание «полковник». Командовавший до этого 19-й стрелковой дивизией генерал-майор Я.Г. Котельников был отстранен «за бездеятельность и невыполнение боевых приказов», и в отношении него было начато следствие. Другие перестановки командиров полков и дивизий прошли не так драматично. Командир 103-й моторизованной дивизии подполковник В.П. Соловьев был переведен командовать мотострелковым полком в 102-ю танковую дивизию. Вместо Соловьева командиром дивизии был назначен генерал-майор И.И. Биричев, ранее начальник штаба 61-го стрелкового корпуса. Корпусную систему реорганизовали, и это мероприятие высвободило некоторое количество опытных командиров. Командир 106-й моторизованный дивизии полковник Алексеев также был снят с дивизии и далее командовал полком 309-й стрелковой дивизии. Вновь назначенный командиром 106-й дивизии полковник Брынзов был сменен 28 августа майором К.С. Монаховым. Последний до этого командовал стрелковым полком в 19-й стрелковой дивизии. Сохранили свои должности командиры 100-й и 309-й стрелковых дивизий. Правда, в 100-й стрелковой дивизии подвергся жесткой критике и был разжалован командир 85-го полка полковник Груздев. Жуков видел, награжден тот или иной человек поцелуем господа как военачальник или нет, невзирая на звания. Так, вместо майора Утвенко полк 19-й стрелковой дивизии возглавил… начальник автомобильного батальона той же дивизии М.П. Бояринцев.
Кроме того, Красной армии предстояло набить все те шишки, которые набили союзники на Западном фронте в Первую мировую войну. Концентрация техники и войск сама по себе не приносит решения проблемы прорыва. Хрестоматийным примером является сражение у французской деревушки Нев-Шапель (Neuve Chapelle) 10–13 марта 1915 г. В этом наступлении командующий английской 1-й армией генерал Хейг двинул 48 батальонов четырех дивизий британских IV и Индийского корпусов для прорыва расположения 3 германских батальонов 13-й пехотной дивизии. На 3-км фронте было сосредоточено 40 тыс. человек и 343 орудия, сзади была сосредоточена масса английской конницы для использования прорыва. В ходе артподготовки было израсходовано больше снарядов, чем за всю англо-бурскую войну. Однако результаты наступления ограничились лишь овладением англичанами деревней Нев-Шапель ценой потери 11 200 человек (7000 британцев и 4200 индусов).
Прорыв – это сложная и многоплановая игра командой с четким распределением ролей и жестким хронометражем. Невозможно достичь результатов только техникой или только людьми. Еще в начальной фазе сражения за Ельню в директиве от 5 августа 1941 г. Г.К. Жуков писал: «Не всегда создается должная плотность артиллерийского и минометного огня по объекту, подлежащему захвату пехотой. В то же время объект, обработанный артиллерийским и минометным огнем, атакуется пехотой с большим опозданием, уцелевшие огневые точки противника успевают оживать, наносят поражение и даже останавливают атакующих. Пехота очень плохо использует свои огневые средства во время подготовки атаки и самой атаки» [103] .
На то же явление обращал внимание подчиненных командир 153-й стрелковой дивизии (будущей 3-й гв. сд) полковник Гаген в своем приказе августа 1941 г.: «Отмечаю, что пехотное оружие полностью не используется (ротные пулеметы, полковые минометы); при появлении огневых точек противника [командиры] требуют подавления их артиллерией. Такая вредная практика, помимо нерационального расхода снарядов, не только мешает, но и подрывает веру в огневую мощь пехотного вооружения, способного самостоятельно уничтожать как огневые средства, так и живую силу противника» [104] .
Артиллерия не всесильна. Она способна подавить многие, но не все огневые точки противника. Требование полного уничтожения всех огневых средств противника до ручных пулеметов включительно абсурдно. Неизбежно что-то останется на долю пехоты, и если пехота не умеет сокрушать определенное количество переживших артиллерийскую подготовку пулеметных гнезд и ДЗОТов, то результат наступления будет таким же, как у англичан под Нев-Шапелем.
Все эти вещи были озвучены в приказе на присвоение гвардейских званий четырем стрелковым дивизиям:
«Почему этим нашим стрелковым дивизиям удавалось бить врага и гнать перед собой хваленые немецкие войска?
Потому, во-первых, что при наступлении они шли вперед не вслепую, не очертя голову, а лишь после тщательной разведки, после серьезной подготовки, после того, как они прощупали слабые места противника и обеспечили охранение своих флангов.
[…]
Потому, в-третьих, что, захватив у противника территорию, они немедленно закрепляли за собой захваченное, окапывались на новом месте, организуя крепкое охранение на ночь и высылая вперед серьезную разведку для нового прощупывания отступающего противника» [105] .
Причину неудач Красной армии перед лицом смены стратегии «Барбароссы» можно сформулировать так: «Кто не умеет хорошо наступать, тот проигрывает в оборонительной операции». Другими словами, тот, кто не может создать кризис на важном для противника участке фронта наступательными действиями, тот может получить оглушительный удар в месте, заранее неизвестном и плохо защищенном. Кроме того, ведение оборонительной операции требует наступательных навыков или, скажем осторожнее, навыков атаки. Лучшее средство срыва наступления противника на оперативном уровне – это контрнаступление, а на тактическом – эффективная и проведенная в нужный момент контратака. Г.К. Жуков под Ельней оттачивал навыки войск в наступлении – работу артиллерии, умение закреплять захваченные рубежи. Также в очередной раз был поставлен вопрос о штурмовых действиях пехоты, добивающей своим оружием оставшиеся после удара артиллерии огневые точки противника. На общем фоне неудач локальный успех под Ельней как бы указывал направление движения, что нужно делать для достижения успеха. На этом пути превращения соединений Красной армии в остро отточенный инструмент войны еще предстояло набить немало синяков и шишек, но первый шаг был сделан. Несколько дивизий РККА смогли пробить оборону противника в нормальных плотностях и продвинуться вперед.После признания советским командованием своей неудачи с наступлениями против группы армий «Центр» в августе и сентябре 1941 г. последовало неизбежное наказание. Достигнув элемента внезапности сосредоточением на московском направлении снятой из-под Ленинграда 4-й танковой группы, немцы прорвали фронт там, где их не ждали, и развили прорыв наступлением механизированными соединениями в направлении Вязьмы. Южнее ударил в обход Брянска Гудериан. Основные силы Западного, Резервного и Брянского фронтов попали в окружение. Фронт снова рухнул, и Жуков вновь, как в июне 1941 г., был вызван для его восстановления. Техника выпадов во фланг ударным группировкам противника активно использовалась Г.К. Жуковым в ходе оборонительной фазы битвы под Москвой. За счет прибывшей с Дальнего востока 415-й стрелковой дивизии на левом фланге Западного фронта (в 49-й армии) была создана ударная группировка в составе 415, 60, 5-й гвардейской стрелковых дивизий. 14 ноября 1941 г. ударная группировка 49-й армии перешла в наступление в районе западнее Серпухова против правофланговых соединений 4-й полевой армии. В ходе пятидневных ожесточенных боев противнику было нанесено серьезное поражение. В результате этого 4-я армия не смогла принять участия в наступлении на Москву силами правого фланга и центра. Вот что пишет об этом эпизоде Ф. Гальдер: «Командование 4-й армии докладывает, что оно вследствие больших успехов, достигнутых противником на ее правом фланге, оказалось вынужденным ввести в бой резервы, сосредоточенные в тылу для намеченного на завтра наступления, и поэтому не в состоянии перейти в наступление в районе между pp. Москвой и Окой (это является решающим при оценке положения на фронте этой армии)» [106] . Сходное по задачам наступление было проведено также на правом крыле Западного фронта. Это был удар по скирмановскому плацдарму (описанный в мемуарах К.К. Рокоссовского и М.Е. Катукова), а позднее атака на правом фланге 16-й армии. Последняя проводилась силами 17, 20, 24-й и 44-й кавалерийских, 126-й стрелковой дивизии и 58-й танковой дивизии. Несмотря на то что выйти в тыл волоколамской группировке противника не удалось, удар советских войск внес определенное замешательство в ряды противника. Фон Бок пишет в дневнике 16 ноября: «Когда я направил 4-й армии запрос относительно того, все ли готово к завтрашней атаке танковой группы Гепнера, я получил удививший меня ответ, что танковая группа ранее послезавтрашнего дня атаковать не будет! Оказывается, завтра перейдут в атаку только два полка V корпуса, чтобы поддержать атаку 9-й армии. Я спросил Клюге, как объяснить подобное расхождение с тем, что он заявлял не далее как вчера. Он ответил: «Расхождение возникло из-за того, что сегодня VII и XX корпуса подверглись атаке противника». Таким образом, в результате жуковских выпадов из состава сил последнего немецкого наступления на Москву было исключено правое крыло 4-й армии, а на волоколамском направлении наступление танковой группы Гепнера было задержано на два дня. В условиях постепенного накопления стратегических резервов и стоящих всего в нескольких десятках километров от столицы немецких дивизиях даже два дня были существенным успехом. Главной задачей Жукова под Москвой было избежать катастрофы до прибытия формируемых Ставкой резервов, и эта задача была успешно решена.
Альтернативная история
Cейчас верить нельзя никому. Даже себе. Мне можно.
Мюллер. «Семнадцать мгновений весны»
Одной из самых популярных тем в мемуарной и публицистическо-исторической литературе является альтернативная история. «Не так надо было действовать, не так!» – с горячностью восклицают заслуженные, убеленные сединами военачальники. Им вторят «разоблачители режима» и конъюнктурщики, очерняющие или обеляющие ту или иную историческую личность в зависимости от изгибов очередной генеральной линии. Что характерно, простым путем вроде поиска виновников неудач в зеркале идут в редких, я бы даже сказал, исключительных случаях. Я безмерно уважаю одного из лучших советских танкистов, В.С. Архипова, прошедшего всю финскую и Великую Отечественную с июня 1941 г. по май 1945 г. и нашедшего в себе силы сказать «Я виноват» при описании форсирования Днепра осенью 1943 г. в своих воспоминаниях «Время танковых атак». Куда чаще обвинения и ценные советы идут в адрес непосредственных начальников или даже высшего руководства.
Одним из традиционных полей брани альтернативной истории является битва за Москву. Чаще всего под микроскоп попадает деятельность Г.К. Жукова на посту командующего Западным фронтом, как в оборонительный, так и в наступательный период сражения. Так, в частности, причиной умеренных успехов советских войск в ходе второй фазы наступления советских войск называют ошибочные распоряжения, исходившие из штаба фронта. Обычно в подтверждение этого тезиса приводят цитату из работы бывшего начальника штаба 4-й армии Гюнтера Блюментрита «Московская битва» о чудесном спасении немцев под Москвой вследствие неверных решений, принятых Г.К. Жуковым. Блюментрит пишет следующее: «Что-то вроде чуда произошло на южном фланге 4-й армии. Нам было непонятно, почему русские, несмотря на их преимущество на этом участке фронта, не перерезали дорогу Юхнов – Малоярославец и не лишили 4-ю армию ее единственного пути снабжения. По ночам кавалерийский корпус Белова, который во второй половине декабря причинил нам так много беспокойства, продвигался в нашем глубоком тылу по направлению к Юхнову. Этот корпус достиг жизненно важной для нас коммуникации, но, к счастью, не перерезал ее. Он продолжал продвигаться в западном направлении и скрылся где-то в огромных Богородицких болотах» [107] .
Казалось бы, нужно только поцокать языком и признать, что если бы не Г.К. Жуков, то немецкая 4-я армия несомненно бы дала дуба на заснеженных полях и в лесах Подмосковья. Однако не будем забывать, что эффект Пекинхема наблюдаем по обе стороны фронта. Немецкие мемуаристы также могли преувеличивать возможности противника и занижать свои собственные. Если мы перевернем страничку, то узнаем, что «25 декабря штаб 4-й армии в самый последний момент переместился в Юхнов» [108] . В этой связи тезис о беззащитном Юхнове несколько бледнеет: глупо было бы перемещать штаб армии в незащищенную точку. Еще бледнее тезис о легко перерезаемой линии снабжения 4-й армии становится, если мы пролистаем страничку назад и обогатимся сокровенным знанием о том, что в Юхнове конников Белова уже ждали: «Был отдан приказ провести рекогносцировку новой линии обороны. Одна моторизованная дивизия уже выступила в район Юхнова» [109] . Здесь Блюментрит допустил неточность и говорит о выдвижении к городу моторизованной дивизии, в то время как к нему выдвинули 19-ю танковую дивизию из центра построения 4-й армии. Моторизованная дивизия (10-я) прибыла позже. Взяли ее на сравнительно спокойном участке фронта: в начале декабря 1941 г. части 19-й танковой дивизии участвовали в вялом наступлении под Наро-Фоминском. Также довольно странно звучит тезис Блюментрита о расположении Юхнова в «глубоком тылу». К 25 декабря 1941 г. линия фронта проходила через Калугу, всего лишь в полусотне километров от Юхнова.
Однако этих странностей критики Г.К. Жукова словно не замечают и увлеченно рассказывают о якобы упущенных возможностях советского наступления под Москвой зимой 1941/42 г.: «Даже по признанию германских генералов, положение под Юхновом складывалось исключительно удачно для наступавших. Группа Белова, уже достигнувшая Варшавского шоссе, имела все шансы, повернув на Медынь, окружить и уничтожить во взаимодействии с 43, 49 и 50-й армиями главные силы 4-й полевой армии генерала Людвига Кюблера. В этот момент Жуков, которому окружения одной армии противника было недостаточно, и сотворил для немцев «чудо»: он приказал Белову наступать на Мосальск, а оттуда – на Вязьму. Овладеть Юхновом поручалось 50-й армии генерала Болдина» [110] .
Начнем с того, что «окружения одной армии противника было недостаточно» звучит несколько странно. Переименование 3-й и 4-й танковых групп в танковые армии произошло только 1 января 1942 г. Предположение о том, что Г.К. Жуков уже знал об этом в первые дни января, когда кавкорпус Белова был развернут от Юхнова, сродни рассказам о плане «Барбаросса», положенном на стол Сталина разведчиками через две недели после его подписания. Наша разведка работала не так оперативно, как хотелось бы. Даже на картах книги издания 1943 г. «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой» в середине января числятся «танковые группы». Более того, даже Гальдер 1 января по инерции написал «3-я и 4-я танковые группы отражают наступление русских войск». Так что речь могла идти только о 4-й армии, полоса которой простиралась вплоть до рубежей рек Лама и Руза, практически полностью покрывая полосу Западного фронта. Изменение направления действий 1-го гв. кавкорпуса не затрагивало полос других армий. К тому же в документах Западного фронта номера армий и корпусов противника не фигурируют, идет привязка группировок противника к их географическому расположению.
После могучего объяснения действий Г.К. Жукова желанием «срубить баобаб побольше» В.В. Бешанов цитирует мемуары командира 1-го гв. кавалерийского корпуса П.А. Белова, у которого из рук была вырвана верная победа. Во избежание недоразумений должен сказать, что никаких претензий лично к П.А. Белову у меня нет. Он заслуживает уважения и как мемуарист, и как военачальник. Я бы даже сказал, что он написал одну из лучших книг серии «Военные мемуары». Воспоминания П.А. Белова «За нами Москва» написаны информативно и с душой. Читатель отчетливо себе представляет, как воевали Белов и его сослуживцы. Он рисует картины войны, которые не сможет придумать ни один литератор:
«15 декабря, как только было освобождено Дедилово, мы с Грецовым [начальником штаба 1-го гв. кавалерийского корпуса. –
– Останови, – сказал Грецов шоферу.
Мы вышли из машины. Михаил Дмитриевич сделал несколько шагов и снял шапку.
– Это и есть мой дом.
Обуглившиеся бревна, потрескавшиеся кирпичи да полуразрушенная русская печь – все, что осталось от постройки. Мелкий снежок уже припорошил угли и золу.
Грецов прислонился спиной к печке и на несколько секунд закрыл глаза. Глядя на него, я подумал, что возле этой печки грелся он, наверное, в те далекие годы, когда был еще мальчуганом» [111] .
Но от характерных особенностей мемуарной литературы мы никуда не денемся. Поэтому, к большому сожалению, приходится отметить избирательность памяти П.А. Белова в отношении событий наступательной фазы битвы за Москву. Это явление нормальное, и я бы скорее удивился, не обнаружив подобных моментов. Перефразируя знаменитую фразу Уинстона Черчилля, тот, кто пишет сплошную неправду, у того нет ума, а кто нигде не преувеличивает, у того нет сердца. Поэтому хорошим тоном для историка является сверка почерпнутых из различных источников сведений. Это не паранойя или неуважение к мемуаристу, а лишь следование общепринятым методикам. Поэтому когда В. Суворов или В. Бешанов выхватывают из советского мемуара несколько абзацев, «подтверждающих» их рассуждения, и радостно размахивают выдернутой с мясом цитатой, то это просто демонстрация их непрофессионализма. Ни тот ни другой не пытаются ответить на вопрос о правильной интерпретации и правдивости сообщенных источником сведений.
Давайте попробуем разобраться и свести воедино мемуары и документы. Относительно «стоп-приказа» с поворотом от Юхнова на Мосальск в своих мемуарах П.А. Белов пишет следующее:
«Нужно было прежде всего окружить и разгромить немецкие войска в районе Юхнова, занять или блокировать этот город. Тем самым мы успешно завершили бы рейд. После этого наши дивизии могли бы двигаться на Вязьму, не опасаясь за свой тыл. Обстановка требовала действовать именно таким образом. Но вскоре после того, как я отправил командующему фронтом план действий, был получен новый приказ. Он не только не учитывал выдвинутые мной доводы и соображения, но и во многом противоречил директиве от 2 января, полученной сутки назад.
Этот приказ отразился впоследствии на боевых действиях не только моего корпуса, но и всего Западного фронта. Привожу его в полном виде:«Тов. Белову. От 3.1.42 г.
Ваше решение о повороте главных сил группы против щелканово-плосской группировки не отвечает оперативной обстановке и нашему плану в целом.
Отход ваших главных сил от мосальской группировки противника даст возможность противнику быстро закрыть образовавшийся прорыв и организовать оборону.
Приказываю:
1. Оставить часть сил против плосской группировки противника, а главные силы повернуть на Мосальск для уничтожения группировки противника в районе Мосальска и выхода западнее Юхнова.
2. Против зубовско-плосской группировки противника ударить 217 сд, действующей в районе Зубова. В этот же район выйдут 154 сд и 112 тд 50 А.
3. Ускорить выдвижение в Мещовск и Мосальск двух сд 10 А.
Жуков. Хохлов. Соколовский».
Приказ удивил меня своей непоследовательностью. Во-первых, мое решение о повороте главных сил корпуса против щелканово-плосской (то есть юхновской) группировки противника соответствовало полученной накануне директиве: она требовала уничтожить на первом этапе юхновскую группировку гитлеровцев. Во-вторых, вызывал недоумение упрек за то, что будто бы мы отводим свои главные силы от Мосальска. При чем тут Мосальск? Мы не вели и не намеревались наступать главными силами на этот город, да никто и не приказывал нам этого. Против мосальской группировки гитлеровцев были выделены 239-я и 325-я стрелковые дивизии, переданные в мое подчинение из состава 10-й армии. Кроме того, противник в Мосальске не был в то время достаточно сильным, чтобы появилась необходимость повертывать на город еще и кавалерийские соединения. […] Мы сделали еще несколько попыток убедить Военный совет фронта в том, что гораздо целесообразнее действовать так, как предписывала его же директива от 2 января. Мы имели прекрасную возможность обойти Юхнов слева, ввести через разрывы в боевых порядках противника у деревни Касимовки и в других местах по меньшей мере четыре кавалерийские дивизии. Перерезав Варшавское шоссе и повернув на Медынь, эти дивизии начали бы громить тылы и штабы немецких войск» [112] .
Если следовать только описанию событий конца декабря 1941 г. и первых дней 1942 г. самим Беловым, то логики в действиях Г.К. Жукова действительно не просматривается. Развитие наступления кавалерийского корпуса представлено едва ли не победным маршем. Собственно, о боях под Юхновом Белов пишет: «Мы одну за другой освобождали деревни, выгоняя немцев на мороз. 2 января захватили юхновский аэродром. Несколько кавалерийских отрядов вышли на Варшавское шоссе, у деревни Касимовки, в восьми километрах юго-западнее Юхнова, освободив при этом около пятисот советских военнопленных, которых немцы намеревались угнать в Спас-Деменск» [113] . Авторский коллектив под руководством маршала Б.М. Шапошникова в книге «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой», вышедшей под грифом «секретно» в 1943 г., историй с массовым выталкиванием немцев на мороз не подтверждает. Действия корпуса П.А. Белова под Юхновом в этой работе описываются следующим образом:
«Боевые действия войск группы генерала Белова после 31 декабря проходили в такой последовательности: находившаяся на правом фланге группы с задачей прорваться в юхновском направлении 41-я кавалерийская дивизия с 1 по 4 января вела бои на фронте Солопихино, Зубово. К тому же времени 57-я и 1-я гвардейская кавалерийские дивизии, получившие такую же задачу, что и 41-я кавалерийская дивизия, с боями преодолевали рубеж Житеевка, Сухолом, Жеремесло (2 км западнее Сухолома), Куркино. Левофланговые 75-я и 2-я гвардейская кавалерийские дивизии наступали в направлении на Давыдово с целью выйти в район западнее Юхнова. К 4 января обе дивизии были остановлены противником на фронте Тибеки, Давыдово, Фошня, Петушки (2 км юго-восточнее Фошни), завязался огневой бой. 6 января немцы силою до трех пехотных полков при поддержке танков и авиации перешли в контратаку с фронта Озеро, Сулихово, Живульки и вынудили части левого фланга группы отойти на линию Давыдово, Фошня, Беклемищево. На этом рубеже завязался ожесточенный бой. Части 41, 57 и 1-й гвардейской кавалерийских дивизий вели тяжелые бои на прежнем фронте. Войска кавалерийской группы испытывали недостаток боеприпасов. В связи с этим генерал Белов 7 января решил перейти к обороне».
Как мы видим, весомых результатов в боях на ближних подступах к Юхнову корпусу П.А. Белова достигнуть не удалось, и он вынужденно перешел к обороне. Более того, на левом фланге под воздействием контратаки немцев он был вынужден отступить. Картина, нарисованная в исследовании, подтверждается оперативными сводками Генерального штаба Красной армии. Первый раз группа Белова и город Юхнов встречаются на страницах оперсводок 30 декабря: «Опергруппа Белова, продолжая преследование отходящих частей противника в северо-западном направлении, к исходу 30.12 главными силами достигла района г. Юхнов». На следующий день оперсводка констатирует: «Опергруппа Белова развивала наступление в направлении г. Юхнов. Данных о положении частей к исходу 31.12 не поступало». В оперативной сводке на 8.00 2 января сказано: «Опергруппа Белова вела бои за овладение г. Юхнов». На следующий день, 3 января 1942 г., положение кавалерийского корпуса Белова характеризуется следующим образом: «Опергруппа Белова вела упорные бои с крупными силами противника». 4 и 5 января все то же самое: «Опергруппа Белова вела бои с частями прикрытия противника на юхновском направлении» и «Опергруппа Белова продолжала вести упорные бои с противником на юхновском направлении». Только 7 января эта заезженная пластинка меняется на «Опергруппа Белова вела наступательные бои с противником на мосальском направлении».
Тезис П.А. Белова о том, что он мог взять Юхнов очередным обходным маневром, представляется неубедительным. Он с вечера 30 декабря почти неделю без особых результатов стучался в оборону немцев под Юхновом. Перенос направления удара означал растягивание фронта, разрежение боевых порядков, что в схватке с активным и решительным противником было опасно. Уже 2 января 1942 г. не все соединения корпуса вели наступление, утренняя оперсводка Генштаба от 3 января гласит: «2 гв. кд, отражая атаки противника, вела бои на рубеже Любимово – Жилетово». Напротив, оперативная сводка OKW, датированная 2.00 3 января, дышит оптимизмом: «Южнее г. Юхнов удалось потеснить противника на отдельных участках, отбит противник, атаковавший с юго-запада севернее Зубова». Зубово – это населенный пункт под Юхновом. Кроме того, П.А. Белов умалчивает о том, что поворот на Мосальск состоялся не сразу после полученного 3 января приказа, а только 6 числа. Вполне логично, что для сохранения темпов операции Г.К. Жуков развернул застрявший на неделю под Юхновом кавалерийский корпус на новое направление, рассчитывая захватить Юхнов силами подходящей с востока 50-й армии И.В. Болдина. Не приходится сомневаться, что если бы 1-й гвардейский кавалерийский корпус оставили под Юхновом, то Г.К. Жукову впоследствии были бы предъявлены претензии в недостаточной гибкости ведения операции. Вместо душещипательной истории о «нелогичном» повороте на Мосальск были бы рассказы о «бессмысленных лобовых атаках» на Юхнов.
Смещение направления удара 1-го гв. кавалерийского корпуса не изменяло задач Западного фронта в целом. Просто Юхнов, оказавшийся более «крепким орешком», чем предполагалось вначале, перепоручался подходившим с востока стрелковым соединениям 50-й армии И.В. Болдина. Директива Г.К. Жукова командующим 43, 49 и 50-й армий № 0152/оп от 8 января 1942 г. гласила: «Командарму 50 – разгромить зубово-юхновскую группировку противника и не позднее 11.1 овладеть Юхновом; в дальнейшем, взаимодействуя с группой Белова, главными силами наступать в общем направлении на Слободка, Вязьма» [114] . В свою очередь направления наступления войск Западного фронта и задачи фронта как таковые определялись Ставкой ВГК. Именно директивы Ставки оформили документально боевые действия под Москвой в январе – апреле 1942 г. как попытку разгрома противника ударами по сходящимся направлениям Калининского и Западного фронта. Координатором действий двух фронтов Г.К. Жуков стал только в конце января 1942 г., а в его начале, когда, собственно, разворачивал Белова от Юхнова, он был лишь одним из игроков спланированного наверху зимнего наступления. Фактически приказы Жукова 50-й армии и 1-му гв. кавкорпусу от 8 января были детализацией директивы Ставки ВГК от 7 января:
«Командующему Западным фронтом разгромить не позднее 11 января юхновско-мосальскую группировку противника, нанести главный удар – силами ударной группы т. Белова и 50-й армии на Вязьму и завершить окружение можайско-гжатско-вяземской группировки противника, во взаимодействии с войсками ударной группировки Калининского фронта» [115] .
Невооруженным глазом видно, что заказанная Жуковым дата захвата Юхнова – 11 января 1942 г. – есть не что иное, как проекция на подчиненных указаний Ставки ВГК. Впоследствии этот срок постоянно сдвигался, т. к. под Юхновом подошедшие к нему стрелковые соединения завязли в позиционных боях. Строго говоря, кавкорпус Белова не был повернут от конечной цели наступления, а выполнил маневр, который моряки называют «коордонат»: за поворотом примерно на 90 градусов на Мосальск последовал поворот на Вязьму также на 90 градусов. Фактически кавалеристы не меняли направление своих действий, а обходили крупный узел сопротивления немцев. Выход на тылы мосальской группировки противника был побочным продуктом этого маневра. Сам Юхнов войска 49-й армии заняли только 5 марта 1942 г. после тяжелых позиционных боев.
Период собственных позиционных боев под Юхновом П.А. Белов в своих воспоминаниях перекрывает рассказом о выгнанных на мороз немцах. Вообще это своего рода маячок: если мемуарист вдруг съезжает от действий своего соединения или объединения в целом к мелким тактическим эпизодам или к «психическим атакам эсэсовцев с закатанными рукавами», то в данный период явно было что-то важное, но нежелательное для описания в деталях. Чтобы придать весомость своим словам, командир 1-го гвардейского кавалерийского корпуса процитировал все тот же кусочек исследования Блюментрита, который впоследствии использовали В.В. Бешанов и начальник разведотдела корпуса А.К. Кононенко. На самом деле никакого чуда не произошло: оправившись от шока начала декабря 1941 г., немецкое командование приняло ряд решительных мер по восстановлению целостности фронта. Более того, перевод Блюментрита из штаба 4-й армии в Генеральный штаб совершенно непохож на скандальное смещение Гудериана или фон Бока. Блюментрит по итогам оборонительного сражения под Москвой 16 января 1942 г. получил звание генерал-майора, пошел на повышение, а 26 января 1942 г. получил награду, известную среди немецких военных как «партийный значок для близоруких» – Германский крест в золоте. Им награждались только за боевые заслуги, а прозвище свое награда получила за крупную свастику на белом фоне в центре. О полученном повышении и награде Блюментрит в своем исследовании скромно умолчал. Видимо, в период написания «Московской битвы» он не считал нужным афишировать свои собственные заслуги на службе фюрера. В его повествовании отчетливо не хватает рассказов о том, что он с детства ненавидел нацистов, был диссидентом с момента прихода Гитлера к власти, а в свободную минуту в штабе любил слушать Би-би-си. В конце своего повествования он все же не удержался и приписал немецким солдатам подпись под картиной о походе Наполеона на Москву: «Они ворчали, но все же следовали за ним!» В общем, ворчал вермахт и лично полковник Блюментрит, а успехи случались сами собой, русские постоянно в поддавки играли. Все это звучит просто смешно, особенно сейчас, когда стали известны многие детали январских боев на московском направлении. Особенно трогательно звучат слова о сгинувшем в болотах на страницах исследования Блюментрита кавалерийском корпусе, в то время как конники Белова стали на несколько месяцев участниками тяжелых боев под Вязьмой. Правда, уже после того, как сам начальник штаба 4-й армии получил повышение.
Однако еще до того, как Блюментрита повысили, произошел ряд важных событий, которые он не счел нужным внятно описать в своей исторической работе. Прежде всего, следует отметить, что кризис на правом фланге немецкой 4-й армии возник, по крайней мере, за две недели до того, как кавалеристы П.А. Белова вышли к Юхнову. Фон Бок записал в своем дневнике 15 декабря 1941 г.: «Трудные переговоры с Гудерианом о разрыве к западу от Тулы. Он отверг все предложения о закрытии разрыва с юга. Я передал в его подчинение оставшиеся части 137-й пехотной дивизии из 4-й армии и подчеркнул необходимость отправки чего-либо, неважно насколько слабого, на лыжах или каким-либо другим методом в Одоево» [116] . Образовавшийся в результате Тульской наступательной операции 40-километровый разрыв между смежными флангами 4-й и 2-й танковой армий серьезно беспокоил немецкое командование, и был принят целый комплекс мер по его ликвидации. В сущности, именно хаотичность отступления 2-й танковой армии, приведшая к образованию разрыва фронта, стала поводом для смещения «быстрого Гейнца»: он был отстранен по приказу Гитлера. Но две недели лихорадочного сбора сил для восстановления целостности фронта не прошли даром. Уже 27 декабря 1941 г. была создана так называемая группа Штумме. Управлением группы стал штаб XXXX моторизованного корпуса, перебрасываемого из 4-й танковой группы, закрепившейся на рубежах рек Лама и Руза. Ядром группы должна была стать свежая 216-я пехотная дивизия, перебрасываемая с запада. Помимо нее в группу входили 10-я и 19-я танковые дивизии и 10-я моторизованная дивизия. Кроме того, с 20 по 26 декабря 1941 г. транспортной авиацией в район Калуги было переброшено 8512 человек пополнения и 4-й полк СС из Кракова.
Принятые немецким командованием меры рано или поздно должны были перейти из количества в качество. Уже в боях за Калугу приняли участие переброшенные по воздуху части. Далее они были отброшены на запад, и к Юхнову стянулась уже достаточно сильная группировка, вполне пригодная для отражения попытки 1-го гвардейского кавалерийского корпуса с ходу овладеть этим важнейшим узлом коммуникаций. Отступая от Москвы, немцы создавали несколько подготовленных в инженерном отношении рубежей обороны. Сам Белов пишет: «С начала зимы [т. е. с начала декабря. –
Хорошую оценку возможного развития событий в том случае, если бы Г.К. Жуков не развернул конников П.А. Белова от Юхнова, дают нам действия 1-го гв. кавалерийского корпуса под Вязьмой в феврале 1942 г. Точно так же для предотвращения захвата важнейшей линии коммуникаций немецкое командование бросило под Вязьму остатки двух танковых дивизий – 5-й и 11-й. Эти две дивизии заняли оборону к северу и югу от шоссе соответственно. Кроме того, 5-я в зависимости от обстановки меняла свои позиции, перемещаясь к югу от Вязьмы. Позднее на усиление этих двух дивизий прибыли части 246-й пехотной дивизии. С оперативной точки зрения обстановка под Вязьмой была в целом сходной с той, которая сложилась под Юхновом после Калужской операции. Точно так же П.А. Белов пытался смещать направление главного удара, стремясь обойти открытый фланг обороняющихся под Вязьмой частей немцев. В сущности, он реализовывал план, который был им задним числом предложен в отношении несостоявшегося штурма Юхнова: «Мы имели прекрасную возможность обойти Юхнов слева, ввести через разрывы в боевых порядках противника у деревни Касимовки и в других местах по меньшей мере четыре кавалерийские дивизии». Оборону 11-й танковой дивизии под Вязьмой П.А. Белов точно так же пытался обойти слева позиции противника, смещая острие удара своего корпуса на запад. Весь февраль раз за разом П.А. Белов атаковал шоссе Вязьма – Смоленск, стараясь «обойти слева». К 20 февраля до железной дороги Смоленск – Вязьма оставалось уже 6–7 километров. Уже 23 февраля конники Белова вышли к железной дороге между Ребровом и Алферовом, в 30 км западнее Вязьмы. Однако вскоре контратаки немцев вынудили кавалерийские дивизии группы Белова отойти в исходное положение. Далее произошло то, чего удалось избежать под Юхновом: немецкая контратака больно ударила по растянутому вследствие стремления «обойти слева» правому флангу группы Белова, что привела к окружению 329-й стрелковой дивизии, переданной в группу из состава 33-й армии. Немцы вполне успешно реализовывали идею асимметричного удара, обрушивая контратаки на ослабленный фланг атакующего, стараясь одновременно удержать оборону на атакуемом крыле. У меня нет никаких оснований утверждать, что поединок с группой Штумме под Юхновом кавалеристы провели бы результативнее боев под Вязьмой месяцем позднее. Как бы ни хотелось П.А. Белову и его начальнику разведки А.К. Кононенко представить Юхнов как упущенный шанс корпуса, приказ Г.К. Жукова о повороте на Мосальск был лишь бесстрастным судейским «брэк!», сказанным в совершенно бесперспективной для кавалеристов ситуации.
Традиция ценных советов командующему фронтом в мемуарах продолжилась также в описании событий, последовавших за прорывом корпуса Белова через Варшавское шоссе. Преуспел в этом начальник разведки 1-го гв. кавкорпуса А.К. Кононенко в мемуарах, написанных в 1959–1962 гг., но не изданных по цензурным соображениям. Уже в наше время они были обработаны и изданы Ф.Д. Свердловым. Одна из основных претензий к Г.К. Жукову заключалась в жалобах на недостаточное прикрытие действий кавалерийского корпуса с воздуха:
«Майор Холод [командир авиаполка. –
«Командующий ВВС 10-й армии подчинил нас себе и приказал прикрывать район армии. На мой доклад, что я имею задачу 1-го гв. кавкорпуса, мне ответил начальник штаба ВВС 10-й армии, что есть приказ Жукова о том, что 66-й ИАП в течение 4 и 5.02.42 должен выполнять задачу 10-й армии.
Жду указаний. Майор Холод».
Приказ прикрывать 10-ю армию был отдан 66-му ИАП как раз в момент, когда группе Белова было приказано атаковать Вязьму и во что бы то ни стало овладеть городом. Что же это – ошибка, досадное совпадение, недоразумение или оплошность? – спрашивает Кононенко.
Но еще хуже обстояли дела с прикрытием истребителями группы войск Белова в дни ее наступления на север на соединение с кавкорпусом Соколова. Здесь вообще командующий фронтом забыл о прикрытии ее с воздуха» [118] .
Намеки, как мы видим, следуют вполне прозрачные: злобный командующий фронтом решил извести кавалеристов и намеренно лишил их поддержки авиации. Однако начальник разведки 1-го гв. кавалерийского корпуса просто не в курсе. Г.К. Жуков проблему поддержки действующих у Вязьмы соединений понимал и докладывал о необходимых мерах И.В. Сталину 22 февраля 1942 г.:
«Брать авиацию армий приказ № 0127 запрещает.
Западный фронт, имея в своем распоряжении всего лишь один полк ТБ-3, не может сейчас совершенно прикрыть 12 дивизий, действующих в районе гор. Вязьма, жел. дорожных перевозок и выгрузочных районов.
Прошу усилить фронтовую авиацию на 2 полка «Харрикейнов» для обеспечения Белова, Соколова, Ефремова и на 2 полка ЯК-1 для помощи армейской авиации для усиления отпора авиации противника при массированных налетах для прикрытия перевозок» [119] .
События лета 1941 г. и битва под Москвой выявили существенный изъян в организации ВВС Красной армии. Командующий фронтом (см. ссылку Г.К. Жукова на приказ № 0127) не имел возможности массировать авиацию фронта на ключевом направлении действий своих войск. Тот же самый приказ № 0127 был «виновником» того, что командующий 10-й армии мог запретить использование 66-го ИАП-а в интересах конников Белова. Это если оставить без внимания тот факт, что в некоторые дни в этом авиаполку было по… три (!) исправных самолета. К тому же в начале февраля Жуков вникал в обстановку в полосе подчиненного ему в новой должности Калининского фронта. В те дни, о которых пишет Кононенко, Жуков находился в штабе 20-й армии А.А. Власова, т. е. на противоположном от Юхнова крыле Западного фронта.
Глобально проблема была в том, что большая часть авиации была размазана по армиям. То есть между авиаполком в нужной точке и командованием фронта чаще всего было промежуточное звено в лице командования армии. Соответственно, если в полосе одной армии решалась судьба операции, то ВВС этой армии работали на износ, в то время как ВВС армии на более спокойном участке фронта действовали с куда меньшим напряжением и даже искали, чем заняться. Подобная система сложилась до войны и, к сожалению, не прошла проверку на прочность. Эта проблема была решена весной 1942 г., когда начали формироваться воздушные армии. Тем самым командующий фронтом управлял всеми силами авиации, распределяя ее между армиями в зависимости от текущей обстановки. Первая воздушная армия, как и следовало ожидать, была сформирована в составе Западного фронта. Но в период, когда Белов и Ефремов сражались под Вязьмой, ее еще не было. Поэтому фраза в мемуарах А.К. Кононенко «Утром 31 января Белов пишет командующему Воздушной армией Худякову…» звучит просто издевательски. Мало того, что 1-я воздушная армия была сформирована только 10 мая 1942 г., ее командующим С.А. Худяков стал только в июле 1942 г., а до этого армией командовал Т.Ф. Куцевалов. Меня больше всего поражает во многих мемуаристах именно это: незнание фактов и подводящая на каждом шагу память при непробиваемом апломбе. Потом эти написанные с апломбом пассажи вырывались из контекста и использовались для очернения Жукова.
Не раз сталкиваясь с мыльными пузырями «упущенных возможностей», я стал крайне скептически относиться к «альтернативной истории», особенно излагаемой на страницах воспоминаний. Избирательность памяти, постоянное стремление выдавать желаемое за действительное и скудные сведения о действиях противника существенно снижают ценность таких исследований. Происходило то, что должно было произойти. Мелкие флуктуации чаще всего не могли изменить развитие событий, в которых участвовали десятки дивизий и сотни тысяч человек.
О роли товарища Власова
Законы жанра критики той или иной исторической личности требуют параллельного выдвижения антипода критикуемого персонажа. Это позволяет ярче высвечивать недостатки того, кого автор описывает со знаком минус. В. Суворов не отступил от этого канона. Но выбор личности, которую он противопоставил Г.К. Жукову, был крайне странным. В результате критика действий Жукова под Москвой в исполнении Владимира Богдановича получилась наиболее безграмотная и слабая из всех мне известных. Это произошло, когда он решил использовать события советского контрнаступления под Москвой для возвеличивания А.А. Власова: «Над Власовым, Рокоссовским и Говоровым стоял Жуков. Можно предположить, что спасение Москвы и все чудеса на реке Ламе были организованы по приказу Жукова. Но тогда возникает вопрос, почему Жуков довел до блистательного совершенства искусство одного только Власова? Почему забыл про Рокоссовского, Говорова и других командующих армиями Западного фронта? И приходится признать, что блистательные операции 20-й армии на реке Ламе были организованы Власовым без участия Жукова, а возможно – и вопреки Жукову» [120] .
В период перестройки или даже в начале 90-х конспирологическая теория об авторстве наступления на реке Ламе еще могла как-то сойти за правду. Но в 2005 г. эти тезисы В. Суворова звучат просто дико, поскольку еще в 1997 г. издательство «Терра» выпустило сборник документов по битве за Москву. Среди прочих в нем приводится документ за подписью членов Военного совета Западного фронта: Жукова, Хохлова и Соколовского. В этом документе прямым текстом описываются мероприятия, с помощью которых предполагается прорвать немецкую оборону:
«1. Ввиду того что 16-я армия задачи по прорыву обороны противника не выполнила, задача прорыва возлагается на 20-ю армию.
Для этой цели в подчинение командарма 20 передать: а) из 1-й ударной армии – 29, 56 сбр и 528 ап, сосредоточив их к 8.1.42 г. в район Щекино, Пушкари, Калистово; б) из 16-й армии – 2-й гв. кавкорпус с лыжбатами, 20 кд, 22 тбр, 471, 523, 138, 537 ап, два дивизиона PC М-13; 40 и 49 сбр.
Указанные части сосредоточить к 8.1.42 в район: 2-й гв. кавкорпус, 20 кд, 22 тбр – Ченцы, Ядрово, Рождествено; 40 и 49 сбр – Муромцево, Жданово; 471 сп – Муромцево; 523 ап – Бол. Никольское; 138 ап – Жданово; 537 ап – Красиково; дивизион PC – Ядрово.
2. Командарму 20 в течение 6–8.1 подготовить удар на фронте Михайловка, Ананьево, Посадинки для завершения разгрома противника в оборонительной полосе и последующего захвата Шаховской.
Атака – утром 9.1. Задача первого дня – выход на фронт Бол. Исаково, Курьяново, Чубарово. Задача второго дня – захват подвижной группой (2 гв. кк, 22 тбр, 20 кд, пять лыжбатов) Шаховской с дальнейшим направлением наступления на Гжатск.
3. Все перегруппировки произвести быстро и скрытно. Руководящий командный состав передаваемых из 1-й ударной и 16-й армий соединений и частей выслать к 9.00 7.1 в Возмище для получения от командарма 20 задач и указаний по рекогносцировке и занятию исходных позиций.
5. Исполнение донести, командарму 20 план операции представить к 24.00 6.1.42.» [121] .
В этом приказе даны ответы на все риторические вопросы, заданные Владимиром Богдановичем. Во-первых, присутствует объяснение, почему прорыв был поручен 20-й армии: попытки прорыва в полосе 16-й армии оказались неудачными, немцам удалось ее остановить и уплотнить боевые порядки в полосе армии К.К. Рокоссовского. Повторение наступления 16-й армии, пусть даже в измененном составе, могло привести к позиционному тупику. Возможно, свою роль сыграл тот факт, что, по данным разведки, в полосе предполагаемого прорыва оборонялась немецкая 6-я танковая дивизия, не имевшая танков. Вследствие этих причин направление главного удара было перенесено в полосу соседней армии, т. е. 20-й армии А.А. Власова. Во-вторых, в приказе содержится информация, практически однозначно исключающая командующего 20-й армии из числа авторов плана прорыва обороны немцев на реке Ламе. Дело в том, что в качестве мер, обеспечивающих прорыв обороны противника, предлагаются мероприятия, осуществимые только командованием фронта: перемещения артиллерии и танковых бригад из 16-й и 1-й ударной армий в полосу 20-й армии. Таким образом, число орудий в 20-й армии возросло с 229 до 395, минометов – с 295 до 450, танков – с 50 до 100. Полномочий для таких рокировок у командующего армией нет. Во-вторых, последним пунктом идет указание командарму 20 подготовить план операции. Это означает, что на момент подписания документа в распоряжении Г.К. Жукова плана действий собственно 20-й армии еще не было. Он дал указания на концентрацию сил и приказал А.А. Власову подготовить план наступления сообразно этим силам. Если бы автором идеи «артиллерийского наступления» был командующий 20-й армии, то пункт о подготовке плана в приказе Г.К. Жукова либо просто отсутствовал, либо присутствовал бы в форме «уточнить и дополнить».
А.А. Власов просто не мог что-либо делать вопреки приказам командующего фронтом, так как не имел технической возможности приказывать артиллерийским полкам, 2-му гв. кавкорпусу или 22-й танковой бригаде куда-либо перемещаться, эти соединения находились в подчинении командующих 16-й и 1-й ударной армий К.К. Рокоссовского и В.И. Кузнецова. Максимум, что мог сделать командующий 20-й армии, – провести концентрацию сил внутри своей собственной армии.
Может быть, спросит читатель, армия А.А. Власова действовала лучше всех, и поэтому именно в ее полосе было решено обкатывать «артиллерийское наступление»? Эта версия оперативными документами Западного фронта также не подтверждается. Более того, командующий фронтом указывает командующему 20-й армии на его ошибки. Буквально за две недели до начала знаменитого наступления на реке Ламе Г.К. Жуков делает А.А. Власову выволочку: «Вопреки указаниям Военсовета фронта прорывать оборону противника на узком фронте 20-я армия ведет наступление на всем фронте армии и, как следствие, не имеет никакого успеха» [122] . Ошибки и А.А. Власова, и К.К. Рокоссовского были практически одинаковыми: они не стремились суживать полосу наступления, исходя при планировании операций из довоенных нормативов на ширину фронта прорыва. Однако новые условия потребовали внесения корректив в довоенные теоретические разработки. На реке Ламе даже после концентрации артиллерии и танков ширина прорыва составляла всего 8 км из 20-километровой полосы армии. Опыт войны подтвердил практику сужения фронта прорыва по сравнению с цифрами, которыми оперировал Г.К. Жуков в своем выступлении на совещании командного состава Красной армии в декабре 1940 г. Только он изменившиеся условия увидел и откорректировал нормативы ширины фронта прорыва.
Также следует отметить, что прием рокировки сил был впоследствии применен Г.К. Жуковым по отношению к самой 20-й армии. Точно так же, как в случае 16-й армии, когда фронт перед 20-й армией уплотнился и атаки перестали давать весомые результаты, он рокировал часть сил 20-й армии в полосу соседней 5-й армии Л.А. Говорова. Произошло это в начале марта 1942 г., на завершающем этапе Ржевско-Вяземской операции. По итогам операции карьера Говорова также пошла в гору: 25 апреля он становится командующим Ленинградской группой войск Ленинградского фронта, а с 3 июня 1942 г. – командующим Ленинградским фронтом.
Справедливости ради нужно сказать, что к числу париев среди командующих армиями Западного и Калининского фронтов А.А. Власов все же не относился. Диалоги между Жуковым и Власовым в ходе обсуждения планов наступлений читать довольно интересно. Например, Жуков интересуется: «Почему Вы атакуете группу населенных пунктов, а не пустое пространство между ними и соседним узлом сопротивления?» Власов отвечает: «Там глубокий снег, и перегруппировка сил на это направление потребует много времени». Жуков соглашается, и конструктивная дискуссия о выборе направления удара продолжается. Между командармом и командующим фронтом идет именно диалог, беседа редко принимает характер лекций по тактике со стороны Жукова. Неудивительно, что по итогам наступления под Москвой А.А. Власову Г.К. Жуковым была дана следующая характеристика: «Генерал-лейтенант Власов командует войсками 20-й армии с 20 ноября 1941 года. Руководил операциями 20-й армии: контрударом на город Солнечногорск, наступлением войск армии на волоколамском направлении и прорывом оборонительного рубежа на реке Лама. Все задачи, поставленные войскам армии, тов. Власовым выполняются добросовестно. Лично генерал-лейтенант Власов в оперативном отношении подготовлен хорошо, организационные навыки имеет. С управлением войсками армии – справляется вполне. Должности командующего войсками армии вполне соответствует». По итогам боев на р. Ламе А.А. Власов был награжден орденом Красного Знамени, и ему было присвоено звание «генерал-лейтенант». Психологический надлом в этой личности произошел полгода спустя, его сломали бои в лесах и болотах на Волховском фронте.
Вообще, одной из проблем Красной армии зимой 1941/42 г. было то, что Г.К. Жукова нельзя было клонировать и поставить дубли во главе каждой дивизии и армии. Он мог придумывать сколь угодно дерзкие и грамотные ходы, но они наталкивались на непонимание механизма ведения наступления в тактических звеньях. Довольно часто Жуков даже срывался и устраивал полные целой гаммы самых разных эмоций выволочки своим подчиненным. Так, например, в 5.00 утра 27 января 1942 г. он пишет командующему 49-й армии:
«Невыполнение задач 49-й армией, большие потери в личном составе объясняются исключительной личной виновностью командиров дивизий, до сих пор грубо нарушающих указание т. Сталина и [требование] приказа фронта о массировании артиллерии для прорыва, о тактике и технике наступления на оборону в населенных пунктах. Части 49-й армии много дней преступно ведут лобовые атаки на населенные пункты Костино, Острожное, Богданово, Потапово и, неся громадные потери, не имеют никакого успеха.
Каждому элементарно военнограмотному человеку должно быть понятно, что вышеуказанные села представляют очень выгодную и теплую оборонительную позицию. Местность перед селами – с полным обстрелом, и, несмотря на это, на одном и том же месте продолжаются преступно проводимые атаки, а как следствие тупости и недисциплинированности горе-организаторов, люди расплачиваются тысячами жизней, не принеся Родине пользы.
Если вы хотите, чтобы вас оставили в занимаемых должностях, я требую:
Прекратить преступные атаки в лоб населенного пункта;
Прекратить атаки в лоб на высоты с хорошим обстрелом;
Наступать только по оврагам, лесам и малообстреливаемой местности;
Немедленно прорваться между населенными пунктами и, не задерживаясь на их окончательном овладении, завтра же захватить Слободу, Рассвет и вклиниться до Левшина.
Поделиться книгой: