Мифы и правда о маршале Жукове

Предположим, что в Генштабе РККА «одумались» и решили провести оборонительную игру на картах. Попытались бы отработать отражение немецкого удара в Белоруссии в начальном периоде войны. В этом случае изначально неверная вводная была бы честно отыграна участниками. Генерал Павлов поставил бы противотанковый заслон на пути немцев из Сувалок в Барановичи, нанес контрудар на Гродно. Возможно, он бы даже достиг в этих мероприятиях успеха. Нет сомнений, что командование игры не ставило бы в вводной упреждение в развертывании на две недели. В результате Павлов бы только укрепился в своих ошибочных решениях, сыгравших роковую роль в июне 1941 г. Цена таким «оборонительным играм» была бы грош в базарный день. Состоявшиеся в январе 1941 г. учения, по крайней мере, не несли характера закрепления неверных представлений о направлениях главных ударов противника. Они были просто абстрактной отработкой типовых оперативных приемов. Игры были нейтральными, что, в общем-то, не худший вариант.

Совещание командного состава декабря 1940 г. и игры января 1941 г. оставляют в целом благоприятное впечатление. По крайней мере, того безобразия, которое имело место перед Первой мировой войной, не наблюдалось. Тогда игры, несмотря на вроде бы правильные задачи, обернулись фарсом. Первая попытка провести командно-штабную игру в Санкт-Петербурге в 1911 г. обернулась скандалом. Бывший военный министр Сухомлинов писал об этом так: «Имея в виду, что государь всегда говорил о том, что во главе действующей армии, если бы вспыхнула война, он станет обязательно сам, я предложил собрать в Петербурге на стратегические занятия всех предполагаемых командующих армиями и в виде военной игры решить ряд задач на Западном фронте. Обстоятельные данные, имевшиеся у нас в главном управлении Генерального штаба, давали возможность создать обстановку и образ вероятных действий наших противников с большою правдоподобностью. Занятия эти лично для государя имели то значение, что таким способом он мог ознакомиться с теми генералами, которым предстоит стать во главе армий, и тех из них, которые окажутся несоответствующими предстоящим им ролям, заменить заблаговременно другими, более подходящими. Мысль эта очень понравилась государю, а когда с его одобрения разработаны были детали этой игры, то его величество повелел предоставить запасную часть Зимнего дворца для этих занятий и в составлении директив верховного главнокомандующего принимал участие сам. Командующие войсками съехались, все было готово, но за час до начала игры государь прислал мне записку, что занятия отменяются. Затем выяснилось, что Николай Николаевич был против «этой затеи», в которой «военный министр хочет делать экзамен командующим войсками». Всех приехавших из провинции командующих он пригласил к себе на обед, не пригласив меня» [27] .

Наученный горьким опытом, В. Сухомлинов решил провести игру вдалеке от столицы, в Киеве. Игра состоялась в апреле 1914 г. Теоретически все было хорошо, проверялся военный план от 1 мая 1912 г. с изменениями, внесенными в 1913 г. Однако игра была односторонней, т. е. за немцев никто не играл. Но, несмотря на отсутствие энергичного противника и целый ряд допущений, обстановка в ходе розыгрыша операции на Северо-Западном фронте была близка к критической. Выход руководство игры нашло крайне оригинальный. Была дана вводная, которая сразу же передала победу на сторону русского оружия: английский десант уже на территории Франции, обстановка для Германии усложняется, соотношение сил на французском фронте резко меняется в неблагоприятную для нее сторону. Кроме того, 2-я армия, идущая к г. Лыку, отрежет выдвинувшиеся к Неману германские дивизии, Германское верховное командование в тревоге и бьет отбой. Оно приказывает перебросить не менее 3 корпусов из района Восточной Пруссии на французский фронт, т. е. фактически оголить фронт, а остальным отходить за р. Ангерап. Командование Северо-Западного фронта торжествует, русско-французская конвенция выполнена, – Франция спасена! Как мы знаем, в реальности игнорирование всплывших даже в перегруженной допущениями игре факторов привело русскую армию в Восточной Пруссии в августе 1914 г. к катастрофе. Эта катастрофа была тем более обидной, что русский театр в 1914 г. рассматривался немцами как второстепенный.

Поскольку русский Генштаб в апреле 1914 г. располагал купленным у полковника Редля планом стратегического развертывания австро-венгерской армии, розыгрыш событий на Юго-Западном фронте был вял и бесцветен. В действительности предательство Редля было раскрыто, и в войну Австро-Венгрия вступила уже с другим планом, делавшим даже урезанную русскую игру на картах совершенно бесполезной. Похоже, советский Генштаб сделал игры января 1941 г. намеренно абстрактными, понимая по опыту своих предшественников бесполезность гаданий на кофейной гуще. Дать командирам хотя бы частичку универсальной практики было полезно в любом случае.

От анализа вводных и возможных сценариев игры в «оборонительном» варианте Владимир Богданович страшно далек. Отмечая острым взглядом соринки в глазах авторов «Красной звезды», В. Суворов одновременно пропускает бревна в собственных органах зрения. Декларируя свое превосходство во владении обстоятельств первой игры над полковниками и генералами, он тем не менее допускает следующее высказывание: «Кроме всего прочего, Жуков в ходе игры имел в своем подчинении неоправданно большое количество германских войск, которых в реальной жизни там не было. В завершение игры Жуков собрал для контрудара войска, которых на самом деле не существовало. Только это и спасло Жукова от полного и позорного разгрома. В реальной обстановке Павлов сбросил бы Жукова в Балтийское море» [28] . Это просто неправда. К началу операции у «восточных» была 51 стрелковая дивизия, а у «западных» – 41 пехотная дивизия. Танковых дивизий у «восточных» было в три раза больше, а с учетом соединений непосредственной поддержки пехоты против 8811 танков у Д.Г. Павлова в распоряжении Г.К. Жукова было 3512 танков, а 5652 самолетам «восточных» противостояли 3336 самолетов «западных». Превосходство у наступавшего Д.Г. Павлова было по всем пунктам, кроме орудий ПТО, которых у «западных» было 4048 штук против 3069 штук [29] . Никакого «неоправданно большого» количества войск в распоряжении Г.К. Жукова в первой игре не было.

Было бы странно, если бы у «западных» было превосходство в силах и они оборонялись при таком энергичном командующем, как Г.К. Жуков. При перевесе над противником и даже при равенстве в силах целесообразнее наступать, а не уступать противнику инициативу. В сущности, в первой игре был реализован достаточно типичный сценарий, основные черты которого можно увидеть в целом ряде операций Великой Отечественной. Например, довольно точно его воспроизводят события под Харьковом в феврале – марте 1943 г. Когда у Юго-Западного и Воронежского фронтов был перевес в силах, они наступали, а войска группы армий «Юг» Э. фон Манштейна откатывались назад, и был сдан Харьков. Когда у Манштейна были накоплены резервы в лице перебрасываемых с запада переформированных эсэсовских танко-гренадерских дивизий, пехотных дивизий и выводимых через Ростов соединений 1-й и 4-й танковых армий, он нанес контрудар. Как это бы назвал В. Суворов, Манштейн «собрал для контрудара войска, которых на самом деле не существовало». Командующий группой армий «Юг» в конце февраля 1943 г., так же как Г.К. Жуков на картах в январе 1941 г., пришел к сходному решению: удар в основание вбитого в построение обороняющихся войск клина. Манштейн бросил в наступление навстречу друг другу II танковый корпус СС П. Хауссера и соединения потрепанной 4-й танковой армии Г. Гота. Им удалось сомкнуться и отрезать ударную группировку советской 6-й армии. Резервы для контрудара, подобного немецкому наступлению под Харьковом в реальности и жуковского на картах, могут образоваться путем переброски дивизий и корпусов из стратегических резервов и с других участков фронта.

По аналогичной схеме развивались события в марте 1943 г. при образовании северного фаса курского выступа. Наступление Центрального фронта К.К. Рокоссовского также было остановлено немцами с помощью, как выражается В. Суворов, войск, «которых на самом деле не существовало». В роли привидений на этот раз выступили соединения 9-й армии В. Моделя, высвободившиеся в результате эвакуации Ржевского выступа. Имеет место классический «тяни-толкай» войны. Один из противников упускает инициативу, второй наступает, пока первый не получает резервы и не переходит в контрнаступление. Контрнаступление часто отражается также с помощью резервов. Так, в марте 1943 г. под Харьков прибыл 1-й гвардейский кавалерийский корпус, предотвративший продвижение эсэсовцев восточнее Северского Донца.

Вопреки утверждениям В. Суворова, во второй игре у Г.К. Жукова также отсутствовало «неоправданно большое количество» войск. На этот раз у «западных», которыми руководили Д.Г. Павлов и Ф.И. Кузнецов, было 100 пехотных дивизий, а у «восточных» – 81 стрелковая дивизия. Превосходство на стороне «восточных» было в подвижных соединениях, т. е. в кавалерийских, танковых и механизированных дивизиях, а также танковых бригадах. Например, у «восточных» числилось 10 танковых дивизий, против 5 дивизий у «западных». Вследствие этого у «восточных» было в три раза больше танков. Соотношение сил по артиллерии было 1:1. Также у «восточных» было превосходство в авиации, 4456 самолетам «западных» они могли противопоставить 5790 машин [30] . Общее соотношение сил не давало решительного преимущества руководимому Г.К. Жуковым Юго-Западному фронту. В расчетных дивизиях у «восточных» было 109 соединений, у «западных» – 118. Превосходство «восточных» в танках и самолетах компенсировалось большим числом пехотных дивизий у «западных». Однако такое соотношение сил позволяло обеим сторонам игры проводить наступательные операции на разных направлениях. Успех был у той стороны, которая лучше играла. Жуков распорядился имеющимися у него силами эффективнее и потому обыграл как Павлова, так и Кузнецова.

О чем можно говорить, если даже внутренняя логика написанного в разных разделах одной книги В. Суворовым не сохранена. В качестве характеристики Жукова как полководца в первой игре Владимир Богданович пишет: «И «красной» стороне вообще не потребовалось никаких усилий, чтобы наступление Жукова остановить и вышвырнуть его на исходные рубежи, а затем – и гораздо дальше на Запад» [31] . У внимательного читателя глаза от удивления лезут на лоб, так как буквально несколькими страницами ранее было сказано: «Как именно «западные» нападали, как удалось их остановить и выбить с нашей территории, – об этом в задании не сказано ни единого слова» [32] . Никто наступления Жукова не останавливал и в исходное положение на картах не отбрасывал – положение сторон к моменту возврата «западных» на государственную границу было вводной первой игры. Никаких действий для создания этой обстановки ни одна из сторон не предпринимала. Вообще говоря, отсутствие внутренней логики – это признак искусственности выдвигаемых В. Суворовым к Г.К. Жукову претензий. Значимых и обоснованных аргументов нет, и факты выдумываются на лету.

Что интересно, Г.К. Жуков в первой игре, предвосхищая построения В. Суворова об «агрессивности» воздушно-десантных войск, использовал их в оборонительном сражении. Напомню, что главу о десантниках в «Ледоколе» Владимир Богданович начал словами: «Воздушно-десантные войска предназначены для наступления. Это аксиома, которая в доказательствах не нуждается» [33] . «Аксиома» на деле оказалась леммой, которая была опровергнута ходом первой январской игры. Контрудар во фланг 19-й армии «восточных» Г.К. Жуковым дублировался для обеспечения более плотного окружения. Для этого помимо удара крупными силами на Ломжу выполнялся удар пехотой и одним механизированным корпусом на Остроленку. В районе Остроленки планировалось высадить десант с задачей захватить этот населенный пункт и во взаимодействии с механизированным корпусом и частями Восточного

фронта отрезать пути отхода ударной группировки правого крыла Северо-Западного фронта. С особым цинизмом в отношении построений В. Суворова десант высаживался на своей территории (занятой к тому времени «восточными»), к западу от границы. Похоже, этой отравленной алебарды, пущенной недрогнувшей рукой с того света, Владимир Богданович великому полководцу никогда не простит.

Несмотря на то что январским играм было посвящено целых три главы «Тени победы», описание их В. Суворовым получилось переливанием из пустого в порожнее. Анализ разыгравшихся на карте операций у него просто отсутствует. Г.К. Жукова как военачальника в тексте этих трех глав мы не видим. Есть некие общие претензии как к человеку и мемуаристу, которые к тому же суть проекция на Жукова фобий и предрассудков эпохи. Владимир Богданович даже не попытался вникнуть в суть двух игр, оценить принятые сторонами решения. Если обратиться именно к этой стороне вопроса, то мы видим удачные, если не сказать классические, решения Жукова в обеих играх. Он всем показал, как грамотно отражать наступление противника – ударом во фланг.

Мираж «стратегической обороны»

…Грядущая война в основном будет обладать теми же чертами, что и война 1914–1918 гг., но это будет «война внезапного нападения».

Моретта Рокко. Какой будет завтрашняя война. М.: Воениздат, 1934. С.122.

Темноту октябрьского вечера разорвало ослепительное пламя. Безжизненная казахстанская степь была в мгновение ока ярко освещена как в жаркий летний день. Для тех, кто стоял вблизи ракеты, смерть была ужасной, но быстрой. Маршал Неделин был прижат взрывом к стене стартовой платформы и почти мгновенно сварился в битуме облицовки. Его потом опознали по обугленной Золотой Звезде Героя Советского Союза. Гораздо страшнее была смерть тех, на кого обрушились тонны горящего топлива и окислителя из сломавшейся как спичка опытной межконтинентальной баллистической ракеты Р-16. Горящие компоненты топлива разливались по бетону, обгоняя бегущих от места катастрофы людей. Они вспыхивали, словно факелы, и падали в лужи концентрированной азотной кислоты и ядовитого гидразина. Тем, кто не принял мученическую смерть среди машин и кабелей стартовой площадки, предстояли долгие месяцы нечеловеческих страданий в больницах и госпиталях. Катастрофа на Байконуре в октябре 1960 г., хотя и не перекрыла по числу жертв смерть лайнера «Титаник», надолго останется в памяти людской как пример вырвавшегося из рук создателей разрушительного Франкенштейна.

Ради чего люди играли с огнем, заливая десятки тонн опасных жидкостей в воздушные конструкции ракет? Испытывавшаяся под личным наблюдением маршала М.И. Неделина Р-16 относилась к новому поколению ракетной техники подобного рода, работавшей на так называемых «высококипящих» компонентах. В то время как С.П. Королев разрабатывал ракету Р-9 на традиционных для тех лет компонентах – керосине и жидком кислороде, главный конструктор ОКБ-586 Михаил Янгель в быстром темпе строил Р-16 с гидразином в качестве топлива и азотной кислотой в качестве окислителя. Эти две ракеты боролись за право сменить на вооружении ракетных войск стратегического назначения Р-7, знаменитую «семерку», которая вывела в космос первый спутник и корабль Юрия Гагарина. Если для спутников и обитаемых космических кораблей ракета Р-7 (обозначение НАТО SS-6 «Sapwood») была вполне подходящим носителем, то в качестве средства доставки ядерного оружия она обладала целым рядом недостатков. Длительное время хранить заправленную жидким кислородом ракету было невозможно. Ракета хранилась без окислителя и заправлялась жидким кислородом в течение нескольких часов после получения соответствующего приказа командования. Ждать своего часа на стартовом столе заправленной топливом и окислителем ракета также не могла. Кислород испарялся, и требовалось его все время подливать. Необходимость хранения десятков тонн жидкого кислорода означала наличие в непосредственной близости от ракет сложного и громоздкого криогенного оборудования. Одним словом, ядерную дубинку можно было при некоторой сноровке выбить из рук, просто разбомбив стартовые площадки ракет. Возможности по использованию ракет-носителей ядерных зарядов в качестве средства психологического давления были практически ничтожными. Все это вынуждало конструкторов искать альтернативу «благородным» керосину и жидкому кислороду. Заправленная азотной кислотой ракета могла храниться в готовом к пуску состоянии гораздо дольше, и возможность быстро выхватить ядерный меч заставляла вести опасную игру с ядовитыми и опасными даже в небольших объемах жидкостями. Несмотря на ужасающую катастрофу, янгелевская ракета на высококипящих компонентах была доработана и принята на вооружение. Уже в 1961 г. отлаженные ракеты Р-16 были поставлены на боевое дежурство, а уже с 1963 г. принимается на вооружение шахтный комплекс этих ракет. К концу 1965 г. на боевое дежурство было поставлено 209 ракет Р-9А и Р-16 в шахтных установках. Большую часть этого количества составляли ракеты Р-16, родные сестры той ракеты, что вспыхнула на Байконуре в октябре 1960 г. Они были составной частью ракетно-ядерного щита страны вплоть до 1979 г., когда их сняли с боевого дежурства по договору СНВ-1. Четыре Р-7 были сняты с боевого дежурства гораздо раньше – в 1968 г.

Армия большой страны – это не пистолет ТТ, который можно элегантно выхватить и взведением курка привести в состояние боевой готовности. Это даже не сверхтяжелое орудие, требующее сборки с помощью кранов перед первым выстрелом. От момента принятия политического решения применять вооруженные силы для защиты или нападения до технической готовности это сделать неизбежно проходит некоторое время. Если на заре ядерной эры это были часы на старт бомбардировщиков или заправку ракет, то в 1930-х годах время на приведение вооруженных сил в пригодное для практического использования состояние исчислялось неделями. М.И. Неделин почти за два десятилетия до своей гибели имел возможность на собственном опыте убедиться в том, что происходит, когда этого времени у руководства страны не оказывается. Тогда молодой полковник М.И. Неделин командовал противотанковой артиллерийской бригадой и сам мог видеть, как по Украине растекается группа армий «Юг», подобно вырвавшейся из баков Р-16 кислоте, безжалостно поглощая людей и технику.

Когда Г.К. Жуков стал начальником Генерального штаба Красной армии, на его плечи лег тяжелейший груз. Вопреки утверждению В. Суворова о том, что главное в обороне страны – это заваливание дорог гнилыми бревнами, минирование мостов и земляные работы, проблема отражения внешней агрессии намного сложнее. Рабоче-крестьянская Красная армия, как и другие армии 1930-х годов, была подобна даже не ракете Р-7, а элементу китайской космической программы из известного анекдота: «Китай запустил свой первый спутник, два миллиона рабочих по натяжению рогатки получили грыжу». Чтобы армия была способна эффективно решать задачи защиты страны, нужно было по четко продуманному плану поднять миллионы людей и переместить их на сотни километров. Последняя задача была тем более сложной в условиях протяженной и обладающей умеренной пропускной способностью железнодорожной сети СССР.

Нельзя сказать, что Г.К. Жуков пришел на пустое место. Сдвиг границы на запад произошел еще в 1939 г. Изменения в начертании западной границы, произошедшие в 1940 г., уже не затрагивали основные операционные направления – Украину и Белоруссию. Поэтому оперативные планы были в общих чертах разработаны. По крайней мере, к сентябрю 1940 г. план войны на западе был готов и написан на бланке «Народный комиссар обороны СССР» аккуратным почерком заместителя начальника оперативного управления А.М. Василевского. Косметические изменения, которые были внесены в этот план Г.К. Жуковым в мае 1941 г., принципиально ситуацию не меняли.

В наши дни практически общеизвестным фактом стало то, что советские планы первой операции были наступательными. Еще в сентябре 1940 г. основная идея оперативного плана войны на западе (уже с рубежа новой границы) была сформулирована следующим образом: «Во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в общем направлении на Кельце, Краков и выйти на р. Тилица и верхнее течение р. Одер» [34] . В сущности, основные черты плана были озвучены в варианте «ответный удар» в книге А.Г. Хорькова «Грозовой июнь» задолго до публикации написанных почерком А.М. Василевского записок. Формулировку «ответный удар» мы оставим на совести Анатолия Герасимовича Хорькова, т. к. с точки зрения времени реализации наступательных операций они должны были проводиться не после, а во время наступления противника. Основной идеей было соревнование с противником в успешности наступательных действий на разных участках фронта.

Однако еще до раскрытия тайн предвоенного планирования в исследованиях появился термин «стратегическая оборона». Сам по себе термин вещь в данном случае нейтральная, но огорчает его интерпретация. Якобы разработка плана стратегической обороны могла спасти страну от катастрофы 1941 г. Соответственно, напрашивалось обвинение в адрес Г.К. Жукова в отсутствии у СССР планов этой самой «стратегической обороны». Среди апологетов «стратегической обороны» оказался автор довольно слабой книги в серии ЖЗЛ о Жукове – В. Дайнес. В одной из его работ мы находим такие слова: «В последующем недооценка обороны как в теории, так и в практике стратегического планирования начала проявляться все определеннее. Особенно явственно это стало вырисовываться на рубеже 30–40-х годов. Дело дошло до того, что об обороне говорили как об «уделе обреченных». О стратегической обороне не только ничего не появлялось в военной литературе, но и в разговоре упоминать о ней считалось большим грехом. Правда, совсем она не отрицалась, ибо допускалась как эпизодический момент действий Вооруженных Сил при выполнении задач оперативного прикрытия стратегического развертывания до вступления в сражение главных сил» [35] . У эволюции советской военной мысли есть более простые объяснения. РККА мигрировала от отсталой армии аграрной страны к армии будущей сверхдержавы, насыщенной современной техникой. Соответственно, от вынужденной ориентации на разгромы и поражения в боях с армиями экономически развитых стран был осуществлен переход к идеям поединка на равных. Как говорил И.В. Сталин на выступлении перед выпускниками военных академий в Кремле 5 мая 1941 г.: «Красная армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная».

Тезисы о деградации советской военной мысли в 1930-х годах были повторены В. Дайнесом в биографии Жукова, а затем дополнены утверждениями вида: «А оборонная инициатива советского военного руководства по-прежнему сковывалась позицией Сталина» [36] . Если приложить эту «свежую» мысль В. Дайнеса к начальнику Генерального штаба Красной армии, то Георгий Константинович был поставлен своим биографом в глупейшее положение: все понимает, но сделать ничего не может. Именно на такого рода утверждениях взошли труды В. Суворова. Он вполне логично продолжил рассуждения о «все понимал, но не мог» и поставил вопрос ребром: «У каждого руководителя высокого ранга есть средство заставить считаться с собой. И это средство – отставка. Во все времена министры, генералы, маршалы пользовались этим средством: за чужую дурь не ответчик, увольте. Если у человека есть принципы, то он обязан их отстаивать» [37] . Поклонники «стратегической обороны» сами себя загоняют в капкан. Или они должны признать действия Жукова ужасной ошибкой колоссальных масштабов и катастрофических последствий, или же представить Георгия Константиновича бессловесной куклой в руках диктатора. Оба варианта, между которыми осторожно мечется В. Дайнес на страницах своей книги о Жукове, выставляют советского полководца в лучшем случае трусом и лизоблюдом. Какой бы вариант ни был выбран, он будет с глумливой усмешкой использован разведчиком-аналитиком для пространных рассуждений о кровавом режиме, планах завоевания Европы и т. п. изрядно набивших оскомину вещах.

Честно говоря, меня всегда подмывало усадить поклонников «стратегической обороны» за стол, положить перед ними пачку листочков со штампом в левом верхнем углу «Народный комиссар обороны СССР», дать перо, чернильницу-неразливайку и предложить изобразить свой вариант плана первой операции РККА. В идейно выдержанном ключе непротивления злу насилием, с элементами техники «быстрый драп» школы «стратегической обороны». Впрочем, вряд ли на выходе будет что-то принципиально отличное от заезженных Владимиром Богдановичем противотанковых рвов, минных полей и других средств тактической борьбы, спроецированных на стратегический уровень.

Никаких теплых чувств у меня школа военно-исторического мракобесия, старательно курящая фимиам «стратегической обороне», не вызывала и не вызывает. Это пораженческая концепция, которую справедливо называли «уделом обреченных». На самом деле и Г.К. Жуков, и К.А. Мерецков, и А.М. Василевский проводили единственно верную в той ситуации линию на разработку наступательных планов первой операции. Но прежде чем перейти к доказательству теоремы «Наступательный план – это оптимальное решение задачи обороны страны для СССР», сформулирую три леммы.

...

Лемма первая: «Никакие действия войск, находящихся у границы в мирное время, не способны отразить удара главных сил противника».

Одной из идеек, внедренных в массовое сознание в послевоенный период, стало преувеличение роли приведения в боевую готовность приграничных дивизий. Якобы своевременный подъем по тревоге войск армий прикрытия мог предотвратить глубокое продвижение немцев на территорию СССР. Логически продолжая этот тезис, «стратегическую оборону» низводили до простого занятия обороны в приграничных укреплениях силами уже находящихся вблизи от границы войск. По своему генезису эта идея не более чем гиперболизированный пересказ тезисов мемуаров и научных исследований. В действительности возможности армий прикрытия по отражению удара главных сил немцев были более чем скромными. Попытаюсь разъяснить этот момент подробнее.

Обычно армия страны располагается на ее территории неравномерно, несколько уплотняясь на направлениях, с которых возможно вторжение, угрожающее целостности и существованию государства. Строго говоря, у армейских объединений мирного времени есть два центра притяжения: границы с потенциальными противниками и крупные промышленные и экономические центры, являющиеся поставщиками людей и техники, поднимаемых по мобилизации.

Достаточно очевидно утверждение, что невозможно постоянно держать у границ полностью отмобилизованную по штатам военного времени армию. Это нереально как по экономическим, так и по политическим соображениям. По последнему предвоенному мобилизационному плану развернутая по штатам военного времени на западе армия должна была насчитывать более 6,5 млн. человек. Столь же проблематично держать поблизости от границ полный комплект «полуфабрикатов» – крупной массы соединений в штатах мирного времени. Для них в приграничных областях просто не найдется контингента запасников для наполнения штатов (даже если эти запасники 100 % лояльны, что неверно ни в случае СССР, ни в случае Российской империи). Людей и технику все равно придется везти из глубины страны, а перевозки отдельно от частей и соединений неизбежно привели бы к хаосу и перемешиванию войск. Вследствие этого в непосредственно прилегающих к границам областях дислоцируется меньшая часть армии, слабость которой несколько компенсируется усиленными штатами мирного времени. Эти силы предназначаются только для отражения сравнительно слабых ударов в ожидании выдвижения к границам основных сил для первой операции.

В силу этих соображений войска приграничных округов, составляющие меньшую часть армии в целом, неизбежно по периметру границы с низкой плотностью, сильно ниже уставных норм. Так оно и было в реальности. Любители спроецировать тактику на стратегию радостно воскликнут: «Так нам и надо соотношение один к трем!» Это соотношение имеет смысл на тактическом уровне, но бессмысленно на стратегическом. Главные силы армии противника, превосходящие втрое наши силы прикрытия границы в мирное время, обладают полной свободой концентрации сил на тактическом уровне. Если ни на одном участке фронта у нас нет достаточных сил для проведения наступательных действий, противник легко сконцентрирует на выбранных направлениях ударные кулаки, обладающие подавляющим преимуществом. Облегчить эти кулаки можно только угрозой (реальной или хотя бы теоретически возможной) наступательных действий на других участках фронта. Только тогда противник будет закрывать фронт между направлениями своих ударов достаточно плотным для парирования неожиданных выпадов строем войск.

К сожалению, в советской историографии некоторые моменты не разъяснялись и не детализировались. Например, в «Военно-историческом журнале» № 6 за 1981 г. были даны сведения о соотношении сил приграничных округов и противостоявших им немецких групп армий. В частности, в группе армий «Юг» (6, 11 и 17-я немецкие армии, 1-я танковая группа, 4-я румынская армия) были учтены 26 пехотных дивизий, 4 легкопехотные дивизии, 2 горно-егерские дивизии, 3 охранные дивизии, 5 танковых дивизий и 4 моторизованные дивизии, 13 румынских пехотных дивизий, 2 пехотные, 3 горно-стрелковые, 3 кавалерийские, 1 механизированная румынские бригады, 1 пехотная, 1 кавалерийская и 3 механизированные венгерские бригады. В составе войск КОВО и ОдВО авторами статьи в ВИЖ учитывались 45 стрелковых дивизий, 5 кавалерийских дивизий, 20 танковых и 10 моторизованных дивизий. Итоговое соотношение сил на юго-западном направлении получается 0,8 к 1,0 в пользу советских войск. Естественно, это соотношение сил порождает спекуляции на тему позорного проигрыша приграничного сражения Юго-Западным фронтом и последующего отступления к старой границе, а затем и к Днепру.

Соотношение 0,8 к 1,0 не учитывает пространственного фактора и практического значения не имеет, может использоваться только как абстрактная справочная величина. В непосредственное соприкосновение с противником в первый день войны могли вступить только 16 стрелковых дивизий КОВО. Это были как раз те самые приграничные дивизии, которые обсуждаются в нашей лемме. Над ними у войск 6-й, 17-й армий и 1-й танковой группы имелось двойное общее превосходство, доведенное на направлении главного удара соотношения 3,6:1 в пользу немцев. Второй эшелон армий прикрытия границы составляли одна стрелковая дивизия (135-я), одна кавалерийская дивизия (3-я) и четыре механизированных корпуса (8 танковых и 4 моторизованные дивизии), которые находились в 50–100 км от границы. При разгромном соотношении сил приграничных дивизий и перешедшего в наступление противника эти соединения вынуждены были расходоваться на подпирание фронта и частично на контрудары. Еще 15 стрелковых дивизий (с севера на юг: 193, 195, 200, 140, 146, 228, 80, 139, 141, 130, 169, 189, 190, 198 и 109-я стрелковые дивизии), 1 кавалерийская дивизия (5-я) и 4 механизированных корпуса (8 танковых и 4 моторизованные дивизии) находились в 100–400 км от границы. Эти номера дивизий выше уже встречались – речь идет о «глубинных» соединениях КОВО, содержавшихся в сокращенных штатах мирного времени и несколько накачанных резервистами. Эти дивизии в первые несколько дней войны чисто технически не могли принять участие в отражении удара противника. Соответственно, их войска группы армий «Юг» могли начать поедать, уже почти расправившись с приграничными соединениями, как это и произошло в реальности.

То же самое, только в куда худшем варианте даже с точки зрения брутто-численности войск, наблюдалось в Западном особом военном округе. В «Военно-историческом журнале» № 6 за 1981 г. насчитали соотношение сил 1,7:1 между группой армий «Центр» и войсками ЗапОВО. Понятно, что с учетом пространственного расположения войск (2, 47 и 21-го стрелковые корпуса в глубине, вне оперативной связи с приграничными армиями) неизбежно наступал коллапс возглавлявшихся Д.Г. Павловым армий Западного фронта.

Теперь возвращаемся к утверждению нашей первой леммы. Если у нас в распоряжении только равномерно растянутые силы приграничных округов, которыми нигде нельзя создать угрозу наступления на противника, упредивший нас в развертывании противник легко создаст необходимое для успеха соотношение сил на любом участке фронта. Заняли приграничные дивизии укрепления на границе или нет, успели их предупредить или нет, они будут сокрушены превосходящими силами противника. Уставные нормы плотностей соединений пишутся исходя из возможностей дивизий по маневру огнем и резервами. Плотность выше уставной означает серьезные затруднения с таким маневром, который делает оборону перед лицом превосходящих сил противника обреченной на неудачу. Даже если у нас избежавший сталинских лагерей командир дивизии из «бывших» и солдаты сплошные Рэмбо. Как гласит народная мудрость, «сила солому ломит». Соответственно, утверждения некоторых мемуаристов, что, заняв оборону, приграничные дивизии остановили бы немцев, я бы назвал: «Мы бы им дали, если бы они нас догнали…» В чудеса я, извините, верить отказываюсь. Соответственно, вырисовывается следствие из первой леммы: успешность обороны на одном участке во многом обеспечивается угрозой перехода в наступление на остальном фронте.

...

Лемма вторая: «Исход приграничного сражения определяется на железных дорогах».

Поскольку находящиеся в мирное время на границе войска сами по себе не могут противостоять развернутой армии противника, требуется выравнивание соотношения сил. Оно достигается доставкой к границе дивизий, корпусов и армий из глубины страны. Понятно, что центры притяжения соединений в штатах мирного времени есть на территориях примыкающих к границе военных округов. Сам по себе округ как территориальная единица может быть достаточно обширным. Соответственно, в этом округе помимо войск повышенной готовности на границе государства могут содержаться по штатам мирного времени соединения, находящиеся в сотнях километров от границы. Для того чтобы они оказались плечом к плечу с приграничными дивизиями, улучшив соотношение сил с вторгнувшейся к нам армией противника, они должны затратить в лучшем случае неделю на марш в пешем порядке или же передвижение по железной дороге. Кроме того, они должны быть отмобилизованы, т. е. получить людей и технику до численности, хотя бы близкой к штатам военного времени.

Гораздо сложнее ситуация с выдвижением к границе войск из внутренних округов. В приложении к СССР центральные районы страны, Урал, Северный Кавказ, Поволжье также являются в мирное время местом дислокации соединений в штатах мирного времени. Их также нужно отмобилизовать, т. е. поднять из теплых постелей приписанных к частям и соединениям людей, изъять с предприятий и организаций автомашины, трактора, лошадей, погрузить все это дело в вагоны и отправить в приграничные округа. Далее будет выгрузка на станции и пеший марш к границе. Только после выполнения этих процедур построение войск на границе будет позволять решать наступательные и оборонительные задачи. Даже из общего описания мероприятий понятно, что процесс приведения цепочки войск у границы к нормальному виду долгий и нудный.

Решение о мобилизации и выдвижении к границе принимает не военное, а политическое руководство страны. Конечно, некоторые перемещения небольших масштабов могут производиться руководством военного ведомства или даже командованием самого военного округа. Но глобальное «натяжение мегарогатки» с перемещением сотен тысяч человек может быть предпринято только в согласии с политическими соображениями. Такие перемещения могут быть неизбежно замечены соседями, и конфликт политический может перерасти в конфликт военный уже сам по себе. Поэтому на способность военного ведомства решать задачи обороны страны в первые дни войны влияет не только качество планов армейского руководства, сколько вовремя нажатая «красная кнопка». На заре ракетной эры нажатие «красной кнопки» означало, что ракету Р-7 потащат к стартовому столу и заправят керосином и жидким кислородом. Разница во времени между решением сделать шаг к войне и полной готовностью заваливать улицы американских городов трупами составляла, по крайней мере, несколько часов.

В первой половине столетия время от нажатия «красной кнопки» до готовности исчислялось неделями. В течение этих дней и недель шла гонка перевозок и маршей, результат которой определял простое соотношение сил выстроившихся у границ армий и тем самым результат приграничного сражения.

Конечно, у военного руководства был набор жульнических приемов по сокращению времени на построение у границ готовой к решению задач первой операции армии. Первый прием – это наращивание численности соединений до близких к штатам военного времени значений путем проведения военных сборов. Руководство Красной армии этим приемом воспользовалось, и в ряды дивизий, как приграничных, так и внутренних округов, удалось влить около 500 тыс. человек. Второй жульнический прием – это подтягивание войск внутренних округов ближе к границе, но вместе с тем достаточно далеко для вскрытия этого перемещения разведкой противника. В этом случае значительно сокращается время на их перемещение к границам, что в условиях протяженной транспортной сети СССР было более чем актуально.

Именно второй прием был предложен Г.К. Жуковым в «Соображениях…» от 15 мая 1941 г., которые подвергались совершенно безумным трактовкам в последнее время. Что же там написано? Цитирую:

«Чтобы предотвратить это [и разгромить немецкую армию], считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск» [38] .

Назвать это планом превентивного удара может только совершенно безграмотный человек. В «Соображениях…» нет предложения напасть первыми, т. е. совершить политический акт агрессии. Там есть предложение сократить время на развертывание войск Красной армии, которое позволит в идеальном случае опередить немцев в гонке переброски войск к границе. Но реализация этого плана возможна, только если политическое руководство СССР нажмет «красную кнопку» и запустит процесс выдвижения на исходные позиции.

Соответственно, Жуков просил: «Под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного Командования» [39] . Все это действия обратимые, и точно так же, как во время чехословацкой «военной тревоги» 1938 г., мобилизованные запасники могли быть возвращены обратно.

Как начальник Генерального штаба, Жуков предпринимал все возможные шаги по сокращению времени приведения Красной армии в состояние готовности к проведению первой операции. Другой вопрос, что немцам удалось обыграть СССР на политическом поле и «красная кнопка» была нажата уже слишком поздно.

...

Лемма третья: «Неопределенность планов противника и расслоение войск по подвижности делает оборону вынужденной».

«Хорошо, – скажет читатель, – если мы не проиграли гонку по железным дорогам, что нам мешает перейти к обороне по линии границы?» Вопрос логичный и, несомненно, требующий некоторых разъяснений. В качестве примера успеха, достигнутого путем перехода к преднамеренной обороне, чаще всего приводится оборонительная фаза сражения на Курской дуге. Там советские войска перешли к преднамеренной обороне, и обошлось без катастроф и окружений. Действительно, теоретически можно превратить львовский и белостокский выступы в крепости, подобные Курской дуге. Однако на пути у этого замечательного плана есть ряд труднопреодолимых препятствий.

Главное препятствие на пути такого решения – неопределенность планов противника. В предыдущих своих книгах я рассказывал про прорыв обороны Воронежского фронта на всю глубину вследствие распыления сил обороны по широкому фронту. Командующий Воронежским фронтом Н.Ф. Ватутин вынужден был распределить силы между тремя армиями, находившимися в 164-км танкодоступной полосе местности, – 40-й армией, 6-й и 7-й гвардейскими армиями. При этом главный удар противника пришелся по самой слабой из этих трех армий – 6-й гвардейской армии, а самая сильная 40-я армия оказалась вообще вне полосы немецкого наступления. В лучших условиях находился Центральный фронт К.К. Рокоссовского, полоса танкодоступной местности в зоне ответственности которого была намного уже. Однако даже в полигонных условиях Центрального фронта пришлось прикрывать 95-км коридор между обширными лесными массивами крупными силами трех общевойсковых армий. У широко разрекламированной 13-й армии Н.П. Пухова были две оставшиеся в тени «пристяжные» – 48-я армия П.Л. Романенко и 70-я армия И.В. Галанина. Если 70-ю армию затронуло немецкое июльское наступление, то накопление сил в обороне на узком фронте в 48-й армии оказалось вообще невостребованным. Строго говоря, удар немецкой 9-й армии даже не покрывал всего фронта 13-й армии. Примерно 6-км участок в районе Сабурова и Архангельского атакам вообще не подвергался. Т. е. даже часть полосы самой 13-й армии совершенно напрасно перекапывалась окопами, противотанковыми рвами и засеивалась минами. Более того, главный удар немцев затрагивал примерно половину полосы 13-й армии. Это был участок от разграничительной линии с 70-й армией до ж.-д. ветки, ведущей на станцию Поныри. Именно здесь наступали танковые корпуса немцев. К востоку от железной дороги наносил вспомогательный удар пехотными дивизиями XXIII армейский корпус.

Всеми забытая армия П.Л. Романенко примыкала своим левым флангом к 13-й армии Н.П. Пухова и занимала фронт 38 км, из которых плотно набиты были 20 км (в 13-й армии уплотнен был весь 32-км фронт). Этот 20-км участок фронта с выстроенными с плотностью 6–12 км на дивизию соединениями был балластом, напрасным расходом сил Центрального фронта на случай неверного определения направления главного удара. Полоса немецкого наступления проходила в 6–10 км к западу от разграничительной линии между 13-й и 48-й армиями. Подготовившие позиции минометчики, артиллеристы и пулеметчики 48-й армий так и не дождались вражеской атаки. Однако про невостребованную армию П.Л. Романенко поклонники пассивной стратегии и Курской дуги, жупела ее, предпочитают стыдливо умалчивать. Понятно, что в менее тепличных в отношении определения направления главного удара условиях на южном фасе Курской дуги невостребованных участков обороны оказалось больше (40-я армия К.С. Москаленко в первую очередь). Замечу, что силы, выделенные на оборону в обоих случаях (Воронежский и Центральный фронт), были примерно равными. На 95-км фронт вероятного удара противника на Центральном фронте выделялось двадцать четыре стрелковые дивизии из общей численности войск фронта в сорок одну дивизию. Всего войска К.К. Рокоссовского обороняли фронт 306 км. Соответственно, на 164-км фронт вероятного удара противника на Воронежском фронте выделялась двадцать одна дивизия из тридцати пяти. Общая протяженность фронта всех объединений в подчинении Н.Ф. Ватутина составляла 244 км. Размазывание сил по широкому фронту также вынудило командующего Воронежским фронтом держать одну армию во втором эшелоне, за спиной 6-й и 7-й гвардейских армий. Это была 69-я армия В.Д. Крюченкина в составе пяти стрелковых дивизий.

Вывод из всех этих калькуляций неутешительный: даже при некотором сужении полос вероятных направлений ударов противника условиями местности оборона является трудным и опасным делом. Неизбежно возникают «балластные» участки, на которые расходуются силы, и при существенных ошибках в определении направлений ударов противника оборона оказывается взломанной. Кризис на Воронежском фронте не удалось погасить вводом в бой 69-й армии. Он был парирован только с вступлением в сражение стратегических резервов в лице 5-й гв. армии А.С. Жадова и 5-й гв. танковой армии П.А. Ротмистрова. Когда на счету каждая дивизия, которую мы вынуждены проталкивать к границе в железнодорожных эшелонах на грани войны и мира, роскошества Курской дуги просто невозможны. Не секрет, что перед началом Курской битвы советские войска Центрального и Воронежского фронтов превосходили в численности противостоящие им армии групп армий «Центр» и «Юг».

Если уж пошла речь о танковой армии П.А. Ротмистрова, необходимо упомянуть еще один действующий фактор – использование в оборонительной операции мотомеханизированных войск. Особенностью армий 1930–1940-х годов было резкое расслоение соединений по подвижности. Большую часть армий тех лет составляли пехотные (стрелковые) дивизии, которые могли маневрировать преимущественно пешим порядком. Перевозки пехоты автотранспортом были ограничены, железнодорожные перевозки не обеспечивали увеличения скорости переброски соединений такого класса с одного участка фронта на другой в масштабах операции. Меньшую часть соединений армий времен Второй мировой войны составляли мотомеханизированные соединения. Они были способны быстро перемещаться своим ходом на значительные расстояния.

С одной стороны, мотомеханизированные соединения, с точки зрения наступающего, были страшным противником. Они могли быстро выдвинуться на выявившийся участок прорыва и «запечатать» его. Не так мало позиционных сражений Второй мировой войны были порождены именно таким маневром. Но с другой стороны, имел место неравноценный обмен. Наступающий расходует на удар по выбранному заранее участку обороны свои пехотные соединения, которых в армии большинство. Обороняющийся может лишь в ограниченной степени покрыть этот удар за счет таких же пехотных соединений – он мог собрать для «запечатывания» прорыв только тех из них, что находились в непосредственной близости к подвергшемуся удару участку. Обороняющийся вынужден использовать для парирования удара ценные мотомеханизированные соединения, стягивая их к взламываемому участку фронта.

Отдавая инициативу противнику, мы ввязываемся в очень опасную игру. Мало того, что над нами висит дамоклов меч неопределенности его планов. Мы вынуждены для запечатывания прорыва и выравнивания соотношения сил на атакованном участке бросать на чашу весов ценный ресурс, имеющийся в ограниченных объемах, – механизированные соединения. При этом при некоторой сноровке противник будет этот ресурс последовательно громить по частям, зачастую разменивая наши мехчасти на свою вязкую массу пехоты.

Примеры перерасхода механизированных соединений на отражение наступлений можно привести без особых усилий. Так, например, на отражение удара трех танкогренадерских дивизий II танкового корпуса СС П. Хауссера на южном фасе Курской дуги в июле 1943 г. советское командование израсходовало шесть своих танковых корпусов. Такие же примеры можно найти по другую сторону фронта. На отражение советского наступления на Миусе в июле 1943 г. немецкое командование израсходовало одну моторизованную, одну танковую дивизию вермахта, две танкогренадерские дивизии войск СС, а всего четыре подвижных соединения. При этом потери эсэсовских дивизий в оборонительной операции на Миусе были больше, чем в наступлении под Курском. С советской стороны в наступлении на Миусе участвовали два механизированных корпуса и пехота. Столь же хрестоматийным является печально известный «Марс». С советской стороны в наступлении под Ржевом в ноябре – декабре 1943 г. участвовало два танковых и два механизированных корпуса, т. е. четыре подвижных соединения класса «танковая дивизия». Немцы в итоге задействовали для отражения удара по 9-й армии Моделя семь танковых дивизий (1, 2, 5, 9, 12, 19, 20-ю) и две моторизованные дивизии (14-ю и «Великую Германию»), т. е. девять подвижных соединений. Во всех этих случаях, как мы видим, обороняющийся успешно отражал удар, задействовав примерно вдвое больше подвижных соединений, чем наступающий.

Соответственно напрашивается вывод: а нужно ли нам это сомнительное счастье? Нужно ли бросать под каток наступления противника ценные механизированные части в контратаки с ходу и без разведки? Выбирая наступление, мы тем самым выравниваем этот перекос расходования ресурсов и вынуждаем противника точно так же тратить на наши удары свои механизированные резервы.

Замечу, что сама по себе целесообразность обороны как вида боевых действий этими рассуждениями под сомнение никак не ставится. При выборе наступательного образа действий все равно придется обороняться на большей части фронта. Гонка наступлений на различных участках фронта автоматически означает гонку обороны на попавших под удар противника направлениях.

Строго говоря, Курск тоже был соревнованием наступлений. Немецкое наступление было остановлено не только упорной обороной и контрударами. Командование обеих групп армий было вынуждено отказаться от продолжения «Цитадели» в связи с угрозой наступлений Западного, Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов. Соответственно Западный и Брянский фронты атаковали северный фас орловского выступа, а Юго-Западный и Южный фронты – ослабленные сбором сил для «Цитадели» участки группы армий «Юг». Более того, командующий 9-й армией Вальтер Модель при планировании наступления вынужден был оглядываться назад и держать в районе Орла 4-ю и 12-ю танковые дивизии и 10-ю танкогренадерскую дивизию, не вводя их в бой против северного фаса Курской дуги и тем самым ослабляя свою ударную группировку.

Когда В. Суворов с негодованием описывает отъезд Жукова на Западный фронт с Центрального фронта, он даже не представляет себе последовательности событий. Во-первых, утверждения К.К. Рокоссовского об отъезде Г.К. Жукова в первый день операции не подтверждаются документально. Во-вторых, Жуков убыл на Западный фронт готовить наступление, которое поставило жирную точку в «Цитадели». П.А. Ротмистров мог крайне неудачно выступить под Прохоровкой, судьбы сражения это уже не решало. Мощные удары по орловскому выступу (фактически в тыл ударной группировки немцев на северном фасе Курской дуги) автоматически делали немецкое наступление бесперспективным. Последний удар был нанесен вскрытыми немецкой разведкой приготовлениями войск Южного фронта к наступлению на Миусе.

Теперь мы можем вернуться к утверждению теоремы:

...

«Наступательный план – это оптимальное решение задачи обороны страны для СССР» .

Действительно, если, по крайней мере, не проиграна гонка на железных дорогах, то нет никакого смысла пытаться угадать направление удара противника – это лишь приведет к непроизводительному расходу с трудом собранных у границы дивизий. К тому же убедившийся в нашей пассивности противник будет безнаказанно наращивать силу удара, перемалывая наши лучшие части одну за другой. Гораздо перспективнее вариант с гонкой за стратегическую инициативу. При правильном выборе направлений ударов и успешном ведении наступления противник не только вынужден будет отказаться от реализации своих наступательных планов, но также растратит свои подвижные резервы.

Заранее планировать «стратегическую оборону» в 1941 г. было просто бессмысленно. Если мы проигрываем гонку перевозок войск на железных дорогах, то на каком этапе она будет проиграна, предсказать никак невозможно. Соответственно, вводная любого плана – положение своих войск – будет многовариантной до полного абсурда. Мы заранее не знаем результат сражений у границы, станций, где застанет армии внутренних округов удар главных сил противника по армиям прикрытия. Столь же бесперспективно угадывание планов противника с точностью до направлений ударов и глубины их нанесения. Возможно, что разведка (Зорге в Токио) нам нагадает на волшебном шаре или узнает у духов Маркса и Энгельса, что главный удар будет в Белоруссии. Но Белоруссия большая, и точно вычислить направление удара почти невозможно. Возможности воздушной разведки в условиях мирного времени куда скромнее, чем в военное время. С послом в Японии командующие трех немецких групп армий свои планы, конечно же, не обсуждали.

Понятно, что ввиду перспективы гонки по железным дорогам и ограниченные с точки зрения этой гонки ресурсы советское командование не могло позволить себе безумства Курской дуги лета 1943 г. Ожидать более чем на одном участке границы условий, сходных с положением Центрального фронта в 1943 г., было бы чистой воды авантюрой. Соответственно, базовым вариантом «стратегической обороны» были бы действия Воронежского фронта с парированием прорыва массой пехотных и подвижных соединений. Если противник нас упреждает в выдвижении войск к границе, такой вариант вообще труднореализуем. Кроме того, элемент пассивного ожидания исключал вариант с разгромом не успевшего развернуться противника. Конечно, упредить в развертывании вермахт, опирающийся на разветвленную дорожную сеть Европы, было затруднительно, но вовсе невозможным такой вариант считать все же нельзя. Соответственно, вариант «стратегическая оборона» упреждение противника в развертывании просто упускал (сидим и ждем завершения перевозок войск противника), а «стратегическое наступление» – позволял разгромить в благоприятных условиях хотя бы часть сил противника.

Таким образом, смена самой концепции оперативного плана была бессмысленной и даже опасной. Готовиться к худшему, т. е. к упреждению противником в развертывании, можно было только мерами общего характера, такими как тактическая подготовка войск и оттачивание организации соединений. Основные усилия военного ведомства сосредотачивались на сокращении времени на развертывание армии и подготовке к гонке на железных дорогах. Поэтому Георгий Константинович в качестве начальника Генерального штаба посвятил себя прежде всего организационно-мобилизационным мероприятиям. В первую очередь он может быть признан «отцом» мобилизационного плана, известного как «Мобплан № 23», или МП-41, поданного на утверждение в ЦК ВКП (б) в феврале 1941 г.

Важной особенностью «Мобплана № 23» была унификация танковых соединений. В октябре 1940 г. тогдашний начальник Генерального штаба Красной армии К.А. Мерецков предлагал ввести в каждый стрелковый корпус по бригаде танков Т-26 в качестве средства непосредственной поддержки пехоты. Всего предполагалось иметь 52 бригады, из которых нужно было сформировать с нуля 32 (из них 7 на основе танковых батальонов дальневосточных дивизий) [40] . Кроме этих бригад в Красной армии было девять механизированных корпусов и шесть танковых бригад танков БТ. Уже на 1 декабря 1940 г. в наличии было девять мехкорпусов (18 танковых и 9 моторизованных дивизий в мехкорпусах, 2 отдельные танковые дивизии), сорок бригад Т-26 и пять бригад БТ. Бригады БТ, судя по существовавшим тогда в РККА концепциям использования танковых войск, должны были играть роль танков дальнего действия, решающих задачи борьбы с артиллерией, штабами и другими подобными целями в прорыве. С приходом в Генеральный штаб Жукова эти планы коренным образом изменились. Танковые бригады НПП были вообще ликвидированы, а танковые войска Красной армии должны были состоять из тридцати механизированных корпусов (60 танковых и 30 моторизованных дивизий). Свое видение вопроса с механизированными корпусами я изложу несколько позднее, а пока остановимся на других нововведениях в жуковском мобплане.

Во-первых, был отменен «полувзвод» армии до начала боевых действий, т. е. ограниченная мобилизация:

«По мобилизационному плану 1938–1939 гг. проведение «Больших учебных сборов» (скрытой мобилизации) предусматривалось также по двум вариантам, т. е. по литеру «А» и «Б».

По литеру «А» поднимались части по штатам военного времени, имеющие срок готовности только до М-10.

По литеру «Б» поднимаемые части только усиливались на 75–80 % до штата военного времени.

Ввиду того что вариант по литеру «Б» предусматривался в основном только для частей и соединений, прикрывающих границу, и поскольку по мобилизационному плану 1941 года пограничные части по мирному времени в настоящее время содержатся в усиленном составе, считаю разрабатывать вариант литер «Б» нецелесообразным.

При скрытой мобилизации полагал бы необходимым оставить только один вариант в порядке «Больших учебных сборов (БУС)» на все части, независимо от их сроков готовности. Это мероприятие позволит отмобилизовать при необходимости отдельно каждую часть» [41] .

Отменой «полувзвода» армии сокращалось время, необходимое для приведения войск в состояние готовности к решению задач обороны страны. До этого политическое руководство в период политической напряженности должно было провести частичную мобилизацию по варианту «литер «Б»», рискуя политическими осложнениями. Соответственно, частичную мобилизацию скорее всего пришлось бы проводить в рамках «Больших учебных сборов» (БУС). По «жуковскому» МП-41, подъемом людей в рамках БУС можно было довести численность приграничных дивизий практически до штатов военного времени. Также при начальнике Генерального штаба Г.К. Жукове были ликвидированы двадцать три 3000 дивизии, с длительным сроком готовности и низкой боеспособностью. Очевидно, что при накачке дивизии резервистами с уровня численности 3 тыс. кадровый состав будет размыт в новичках. Поэтому было решено содержать пехоту Красной армии в штатах дивизий мирного времени численностью 10 тыс. человек (в апреле 1941 г. этот штат получил № 4/100), 6 тыс. человек (апрельский № 4/120) и 9 тыс. человек (горнострелковые дивизии). Всего к началу войны 89 дивизий содержались по штату № 4/100, 109 по штату № 4/120 и 10 дивизий по штату горнострелковой дивизии. Для сравнения: до Жукова, на 1 декабря 1940 г., в Красной армии было 97 усиленных дивизий для приграничных армий, 49 дивизий для внутренних округов и «глубинных» стрелковых корпусов особых округов, 10 горнострелковых дивизий и 23 дивизии по 3 тыс. человек.

Строго говоря, данная пактом Молотова – Риббентропа передышка, продолжавшаяся с осени 1939 г. до весны 1941 г., была с толком использована руководством СССР. В августе 1939 г. Красная армия состояла из дивизий тройного развертывания, мобилизация которых приводила к сильному размыванию кадра (из одной дивизии численностью 5222 человека получалось три дивизии штатной численностью около 17 тыс. человек каждая). В РККА обр. 1939 г. было всего четыре танковых корпуса крайне несовершенной организации, слабые в артиллерийском отношении и имевшие мало мотопехоты. К июню 1941 г. организация танковых и стрелковых соединений была значительно усовершенствована, сроки проведения мобилизации сокращены. Немалая заслуга в этом Г.К. Жукова, возглавлявшего Генеральный штаб Красной армии в последние предвоенные месяцы. Конечно, в армии еще была масса проблем, прежде всего нехватка кадров в условиях стремительного роста вооруженных сил. Но на выступлении перед выпускниками военных академий в Кремле 5 мая 1941 г. Сталин имел все основания утверждать, что РККА представляет собой «современную армию, вооруженную новейшей техникой».

«Почему же результат строительства такой плачевный?» – спросит читатель. И шестидесятническая критика в духе XX съезда, и конспирология в стиле В. Суворова строят свои рассуждения на неверной логической цепочке. В случае с шестидесятниками это «катастрофа есть следствие грубых промахов в строительстве вооруженных сил», а в случае с В. Суворовым «готовились много, но произошла катастрофа, следовательно, готовились к чему-то другому». Фактически имеет место отрицание воздействия каких-либо внешних факторов и рассмотрение РККА и СССР в целом как замкнутой системы, зависящей только от внутренних процессов. В сущности, это так же абсурдно, как обвинять динозавров в собственном вымирании, в то время как имело место мощное внешнее воздействие (крупный метеорит) на биосферу Земли.

Проблема в том, что Красная армия не была замкнутой системой, совершенно независимой от внешних факторов. Жуков и его предшественники на посту начальника Генерального штаба могли вывернуться наизнанку, но никакими силами не могли снять зависимость успеха вступления армии в войну от политических решений. Адекватное вступление вооруженных сил в войну с сильным противником в значительной степени зависело от принятия политических решений, нажатия «красной кнопки», запускающей гонку по железным дорогам. У советского политического руководства не было однозначных данных о намерениях Германии, данные разведки были противоречивы. Почвы для принятия решения начинать войну (а нажатие «красной кнопки» эту войну вызывало с высокой вероятностью), в сущности, не было. К 1 июня 1941 г. группировка немецких войск не выглядела как однозначно нацеленная на СССР – число немецких соединений на западе и востоке было примерно равным.

Далее немецкому руководству удалось выиграть время политикой гробового молчания на политическом поприще. Ввиду молчания дипломатов СССР пришлось обращаться к Германии через заявление ТАСС от 14 июня в центральной прессе. После того как ответа на это обращение не последовало, руководство страны попыталось привести вооруженные силы в состояние готовности к первой операции, нажать «красную кнопку». Эти действия можно уподобить попыткам водрузить Р-7 на стартовый стол и заправить кислородом, когда вражеские бомбардировщики уже появились на экранах радаров. Спешно принимаемые меры уже не могли принципиально изменить ситуацию. Если, не приведи господи, из глубин Вселенной завтра выскочит метеорит или комета и направится к Земле, мы сможем только обреченно пялиться на нее в телескоп. Точно так же в последнюю неделю войны советское руководство с ужасом осознало неизбежность войны и острую нехватку времени на проведение гонки по железным дорогам.

15 июня 1941 г. в Западном особом военном округе было начато выдвижение 2-го (100-я и 161-я стрелковые дивизии), 47-го (55, 121 и 143-я стрелковые дивизии) и 21-го (17, 37 и 50-я стрелковые дивизии) стрелковых корпусов из глубины ближе к границе. 17–19 июня началось выдвижение ближе к границе «глубинных» стрелковых корпусов Киевского особого военного округа: 31-го (193, 195 и 200-я стрелковые дивизии), 36-го (140, 146 и 228-я стрелковые дивизии), 37-го (80, 139 и 141-я стрелковые дивизии), 55-го (130, 169 и 189-я стрелковые дивизии) и 49-го (190, 198 и 109-я стрелковые дивизии). Директива на выдвижение корпусов ЗапОВО не публиковалась, а директива наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г.К. Жукова была направлена военному совету КОВО 13 июня 1941 г. Ближе к границе они должны были оказаться к 1 июля 1941 г. Подчеркну – именно ближе к границе, а не на самой границе. Т. е. плечом к плечу с дивизиями приграничных армий они бы не встали даже к 1 июля 1941 г. К 22 июня они тем более опаздывали и к началу войны находились более чем в 100 км от границы. Вместе с тем нельзя не отметить, что перечисленные соединения были пополнены в ходе больших учебных сборов, что существенно увеличило их способность противостоять противнику. Им это понадобилось уже на шестой-седьмой день войны, когда в них ударили прорвавшиеся в глубину немецкие танковые соединения. Страшно представить себе, что могло случиться, окажись на месте каждого «глубинного» корпуса особых округов неотмобилизованная дивизия-«тройчатка» обр. 1939 г. численностью около 6 тыс. человек. Нельзя не признать, что лихорадочное военное строительство 1939–1941 гг. способствовало выживанию страны в тяжелом 1941 г.

Практически одновременно с выдвижением «глубинных» корпусов особых округов было начато выдвижение на рубеж рек Западная Двина и Днепр войск внутренних округов (19, 20, 21 и 22-й армий). Опять же, подчеркиваю: не на границу, а на рубеж рек в сотнях километров от границы. Напомню, это предлагалось сделать по «Соображениям….» от 15 мая 1941 г. Надо сказать, что Жуков проявил определенную гибкость и перенаправил армии из внутренних округов, назначавшиеся для усиления КОВО, на западное направление. По записке Н.Ф. Ватутина от 14 июня 1941 г., 20-я и 21-я армии должны были включаться в состав войск Юго-Западного фронта, а в реальности они выдвигались в Белоруссию и на стык Белоруссии и Украины соответственно. Жуков понимал, что главный удар немцев будет нанесен в Белоруссии, а обеспечить ему адекватный наступательный ответ из львовского выступа уже явно не получалось. Для исправления ситуации накачивалось силами западное направление, еще без определенного плана, просто с целью выровнять соотношение сил и парировать неизбежные тяжелые потери Западного фронта в Приграничном сражении. План использования армий внутренних округов должен был сложиться по итогам Приграничного сражения.

Принятые в пожарном порядке меры безнадежно запаздывали. Произошла катастрофа. Р-7 С.П. Королева могла быть сколь угодно хороша, но ее положительные качества не могли реализоваться, если нападение противника застало бы четыре «семерки» не заправленными на стартовых столах. Каждая из них могла нести ядерный заряд сокрушительной мощи, но с пустыми баками ракет-носителей они были бесполезны. Точно так же приграничные армии в июне 1941 г. встретили войну в разреженных построениях, неотмобилизованными и с несоответствующими обстановке планами прикрытия границы (не рассчитанными на удар главных сил противника).

Перед грозой. Начальник Генерального штаба Красной армии Г.К. Жуков в рабочем кабинете.

В последний мирный вечер данные разведки и показания перебежчиков уже неоспоримо свидетельствовали, что нападение произойдет в ближайшие дни, а то и часы. Руководством СССР было решено привести войска особых округов в боевую готовность. В штабы округов был направлен документ, известный как «Директива № 1». В. Суворов аккуратно выбрал из этого документа удобные ему фразы и использовал для обвинения начальника Генерального штаба Красной армии во всех смертных грехах: «До германского нападения Жуков засыпал армию запретами на применение оружия. Даже 22 июня 1941 года в 0 часов 25 минут войскам была передана Директива № 1: «Задача наших войск, – не поддаваться ни на какие провокационные действия…» Директива была подписана маршалом Тимошенко и генералом армии Жуковым. Она завершалась категорическим требованием: «Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить» [42] . Это можно назвать только мелким жульничеством, т. к. текст Директивы № 1 многократно публиковался в различных советских работах мемуарного и исторического характера и каждый желающий может с ним ознакомиться.

Начинается Директива № 1 со слов: «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий» [43] . Ирония В. Суворова относительно провидческих способностей Жукова совершенно неуместна. Вечером 21 июня действительно было ясно, что война на пороге. Однако все еще теплилась надежда, что ее можно избежать или хотя бы перейти в фазу дипломатических переговоров под угрозой применения военной силы. Пока шли переговоры, могло завершиться развертывание «глубинных корпусов» и выдвижение армий внутренних округов к Западной Двине и к Днепру. Выиграть пусть даже несколько дней было очень важно. В силу этих соображений войскам были даны осторожные указания:

«2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников» [44] .

В Директиве № 1 также были перечислены мероприятия, которые следовало провести в рамках приведения войск в состояние боевой готовности:

«а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить» [45] .

Я намеренно даю текст Директивы № 1 по разным источникам, чтобы читатель мог себе представить частоту ее цитирования в отечественной историографии 1941 г. Легко видеть, что Владимир Богданович выдернул из нее только пункт «д» и предложил сделать вывод, что «Жуков в 0 часов 25 минут 22 июня отдает приказ войскам на провокации не поддаваться и никаких мероприятий не проводить». Войскам не рекомендовалось проводить никаких других мероприятий, кроме пунктов а) – г), которые сами по себе были достаточно емкими и недвусмысленными: «привести в боевую готовность», «рассредоточить», «занять огневые точки». Директива передавалась шифром вместо кодового слова, т. к. в ней еще наличествовал сдерживающий элемент «на провокации не поддаваться». Простой ввод в действие плана прикрытия мог быть опасным, т. к. он содержал указания вида: «во взаимодействии с наземными войсками уничтожить наступающего противника и не допустить прорыва его крупных механизированных сил». Соответственно, «поддаться на провокации» могли не пехотинцы или артиллеристы, а летчики. И так до войны имел место случай, когда увлекшийся преследованием нарушителя границы советский летчик-истребитель оказался в воздушном пространстве немецкого генерал-губернаторства.

Кроме того, в плане прикрытия было указание: «Активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным группировкам войск, железнодорожным узлам и мостам нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника». Несмотря на уточнение, что «перелет и переход государственной границы нашими частями может быть произведен только с разрешения Главного Командования», не исключались инциденты на земле и в воздухе, которые потом невозможно было бы отыграть на дипломатическом поприще.

После того как война была объявлена де-юре Шулленбургом и началась де-факто ударами авиации и артиллерии по советским войскам и аэродромам, проявлять осторожность уже не имело смысла. Соответственно, в Директиве № 2, написанной в восьмом часу утра, было сделано только одно уточнение: «На территории Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать». Никаких ограничений по ведению огня уже не было. Иногда текст Директивы № 2 дается с уточнением п.1: «впредь до особого распоряжения наземными войсками границу не переходить» – со ссылкой на фонд 208 ЦАМО. Фонд 208 архива объединяет документы штаба Западного фронта, и, соответственно, данный оборот является уже отсебятиной, добавленной Д.Г. Павловым. В исходном тексте, публикуемом со ссылками на фонды центрального аппарата Красной армии, этой фразы нет.

Помимо снятия ограничений на ведение огня Директива № 2 требовала: «Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск». Первое сражение войны, длившейся долгие 1418 дней, началось, и нужно было оценить масштабы бедствия.

Наступления «стратегической обороны»

Одной из главных проблем людей, который представляют нам «сенсационные» версии событий 1941 г., является незнание фактического материала по изучаемому вопросу. Пробелы в знаниях дополняются выдумками, и на выходе получается совершенно фантастическая картина. Понятно, что выводы из этой ненаучной фантастики практического значения не имеют. Лидером и законодателем мод пока остается В. Суворов. Чаще всего повествовательные тексты Владимира Богдановича напоминают ответы не подготовившегося к экзамену студента, стремящегося уверенно и без остановки молоть какую-нибудь ерунду. Студент надеется на то, что на замученного предыдущими лоботрясами преподавателя произведет впечатление не сам ответ, а непробиваемый апломб отвечающего. Точно так же В. Суворов пытается задавить неискушенного читателя своими вальяжными рассуждениями псевдоэрудита. Взваливая на Жукова ответственность за разгром армий особых округов, Владимир Богданович пишет: «Войска приграничных военных округов, которыми командовали Павлов, Кузнецов, Кирпонос, Черевиченко, были выдвинуты к самым границам и попали под внезапный удар, не успев по тревоге добежать до своих танков и пушек. Случилось это не оттого, что глупенькие командующие фронтами по своей воле согнали миллионы солдат к границе, а потому, что так приказал начальник Генерального штаба генерал армии Жуков. Аэродромы приграничных округов были вынесены к границам и до пределов забиты самолетами. Там самолеты в своем большинстве и сгорели, не успев подняться в воздух. Случилось это не по прихоти Павлова, Кузнецова или другого командующего округом, а по приказу начальника Генерального штаба Жукова» [46] . Не загипнотизированный апломбом В. Суворова читатель «Тени победы» сразу с удивлением спросит: «Что означает «не успели добежать»?» В полемическом задоре Владимир Богданович нарисовал поистине фантастическую картину. Вдоль границы стройными рядами стоят танки и пушки, которые в первые часы нападения попадают под некие «лучи смерти», мгновенно уничтожающие их до прибытия экипажей и расчетов. Не будем забывать, что КВ, Т-34 и Т-35/Т-28 в текстах В. Суворова – это неуязвимые монстры, которые можно достать только «лучами смерти». Видимо, по мере углубления в советскую территорию немецкие войска удалились от массивных стационарных установок с «лучами смерти» и вынуждены были сильно страдать от атак Т-34 и КВ.

Для человека, мало-мальски знакомого с событиями Приграничного сражения июня 1941 г., тезис «не успели добежать» выглядит просто смешно. Большая часть танковых войск трех особых округов дислоцировалась на глубине 100 км и более и воздействию немцев почти не подвергалась. Потери техники многочисленных механизированных корпусов Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов собственно 22 июня 1941 г. были ничтожными. Они пришлись на две танковые дивизии, волею судеб оказавшиеся близко к границе, – 22-ю танковую дивизию у Бреста в Белоруссии и 41-ю танковую дивизию у Владимира Волынского на Украине. В остальных танковых соединениях танкисты благополучно «добежали» до своих машин и приняли активное участие в Приграничном сражении. Более того, многие из них успели намотать на гусеницы до нескольких сотен километров, прежде чем столкнулись с противником. То же самое можно сказать об артиллерии дивизионного, корпусного подчинения и тем более артиллерии РГК.

Истребитель МиГ-3 выруливает на старт. Утверждение, что в приграничных округах «самолеты в своем большинстве и сгорели, не успев подняться в воздух» не соответствует действительности. Первая неделя войны ознаменовалась напряженным сражением в воздухе.

Более-менее «подкованный» в истории войны человек также сильно удивится тезису об уничтожении авиации приграничных округов до того, как она поднялась в воздух. Напряженное сражение над аэродромами и полями сражений в действительности шло несколько дней. Первый удар 22 июня был сильным, но далеко не смертельным. Вынос аэродромов к границе на дистанцию артиллерийского залпа был исключением, а не правилом. Например, в Западном особом военном округе это были 129-й истребительный авиаполк 9-й авиадивизии, располагавшийся в 12 км от границы, и 74-й штурмовой авиаполк 11-й авиадивизии – в 14 км. Остальные авиаполки 9-й авиадивизии были в 20, 40 и даже 70 км от границы. При этом 129-й истребительный авиаполк уже в 4.05 был в воздухе и достойно встретил первый удар немцев. Он понес большие потери только во второй половине дня 22 июня. Всего в первый день войны ВВС Западного фронта произвели 1896 самолетовылетов, примерно по два на одну боевую машину. С выдвинутым В. Суворовым тезисом о «не успели подняться в воздух» эти факты никак не вяжутся. Подняться-то в воздух в первые часы войны многие советские самолеты приграничных округов успели. Они не смогли выдержать напряжения борьбы в течение всего дня 22 июня и были лишены аэродромного маневра. На каждый советский аэродром в первый день войны было совершено от 2 до 8 налетов, с продолжительностью атак до 40 минут. Если один-два налета еще можно было отразить, то 6–8 неизбежно приводили к тяжелым потерям. Красная армия столкнулась с характерной для Люфтваффе высокой интенсивностью использования ВВС, в значительной мере компенсировавшей меньшую численность. К тому же в полосе ЗапОВО соотношение сил немецкой и советской авиации было почти равным. Сравнительно легко отделались только ВВС Одесского военного округа, просто потому, что это направление не было для немцев приоритетным.

Уничтожение самолетов, танков и артиллерии трех советских фронтов одним ударом было для немцев 22 июня несбыточной мечтой. В. Суворов же упорно перепевает пропахшие нафталином мифы советской историографии: «Жуков требовал наступать в условиях, когда сожжены аэродромы. Когда наши разведывательные самолеты не могут подняться в воздух, следовательно, командиры не представляют, где противник. Жуков требовал наступать вслепую в условиях полного господства противника в воздухе. Жуков требовал наступать в условиях, когда противник все видит с воздуха, а у нас выбиты глаза» [47] . Ни о каком «полном господстве» немцев в воздухе в ходе Приграничного сражения не может быть и речи. Полное господство подразумевает воспрещение действий авиации противника, а этого Люфтваффе достигнуто не было, тем более на Юго-Западном фронте, о котором нам пытается поведать суровую правду Владимир Богданович. Воздушная разведка ЮЗФ хотя и не блестяще, но работала. Например, в разведсводке № 1 штаба ЮЗФ от 22.00 23 июня мы читаем: «По данным авиационной разведки, из района Радзехув в направлении Берестечко и Броды в 16 часов выдвигалось большое количество танков и к 16 часам 20 минутам Берестечко и Горохув были заняты мотомеханизированными частями противника» [48] . Эти данные воздушной разведки в целом верно отражали действительные перемещения лидирующей боевой группы 11-й танковой дивизии немцев. Данные воздушной разведки могли запаздывать, в них встречались ошибки, но говорить о «выбитых глазах» – явное преувеличение, если не сказать передергивание. Упрощенные до уровня лозунгов представления об исторических событиях чаще всего оказываются неверными.

Если попытки В. Суворова перепеть в новой аранжировке шестидесятнические мифы могут вызвать лишь снисходительную усмешку, то его тяга к псевдоглубокомысленным изречениям заставляет брезгливо поморщиться. Разодрав разученным театральным жестом тельняшку на груди до самой полундры, Владимир Богданович сообщает нам: «Директива № 3 погубила Красную армию. Этой директивой Жуков бросил русского медведя на немецкий рожон» [49] . На самом деле выполнение так называемой Директивы № 3 было остановлено, не успев начаться. Порождена эта директива была довольно бодрыми первыми донесениями из штабов ставших фронтами особых округов и благополучно скончалась после уточнения первых данных разведки. Наступать на Люблин никто даже не пытался.

Когда в человека попадает пуля или даже плоть рвут осколки снаряда, он может сначала почти ничего не почувствовать из-за болевого шока. В состояние такого «болевого шока» были ввергнуты на какое-то время войска особых округов. Если впоследствии советские разведсводки чаще завышали, чем занижали силы врага, то самые первые оценки противника в войне были чересчур оптимистичными. В частности, первая разведсводка Юго-Западного фронта завершалась разделом «Выводы», гласившим:

«1. Противник перешел госграницу на фронте Влодава, Перемышль и Липканы, Виковерхня (10 км северо-западнее Рэдэуци) в составе:

луцкое направление – четыре-пять пехотных дивизий и танковая дивизия;

рава-русско-львовское направление – три-четыре пехотные дивизии с танками;

перемышль-львовское направление – две-три пехотные дивизии;

черновицкое направление – четыре румынские пехотные дивизии» [50] .

Если сравнить эти выводы с известным нам сегодня положением немецких войск в первый день войны, то становятся хорошо видны промахи в определении сил и направления главного удара немцев. Наступающие на направлении главного удара 1-й танковой группы (луцкое направление, на стыке между 5-й и 6-й армиями) силы противника почти не отличаются в разведсводке от действующих на направлении вспомогательном. Сила удара из сокальского выступа занижена в три раза, вместо трех пехотных дивизий указывается всего одна. Появление немецкой 11-й танковой дивизии XXXXVIII корпуса Кемпфа разведка не заметила. Было вскрыто только появление 14-й танковой дивизии III корпуса Маккензена у Устилуга.

Заниженная оценка противника породила в верхах предположение, что все не так плохо и немцы ударили не главными силами (которые, наверное, еще сосредотачиваются). Как ответ на благостную картину происходящего вечером 22 июня из Москвы последовала Директива № 3. Она была отправлена из Москвы в 21.15. В ней констатировалось, что «противник, […] понеся большие потери, достиг небольших успехов», и приказывалось перейти в решительное наступление. Задачи армий юго-западного направления формулировались следующим образом:

«г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6 А[рмий], не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин» [51] . Северо-Западный и Западный фронты нацеливались на Сувалкинский выступ, а Южному фронту просто предписывалось «не допустить вторжения противника на нашу территорию». Если не закрываться платочком от «Люблина», а просто внимательно посмотреть на задачу Юго-Западного фронта, то вторжение на территорию оккупированной Польши вызвано небольшой глубиной вторжения немцев по первой разведсводке. Фланги ударного клина немцев в первый день были узкими, и эффективного охвата можно было добиться только вторжением на сопредельную территорию.

Уже поздним вечером 22 июня, когда Жуков прибыл в штаб Юго-Западного фронта, никто буквально следовать Директиве № 3 уже не собирался. Поступили уточненные данные о продвижении немцев, и оценка противника середины дня 22 июня была признана безнадежно устаревшей. Поэтому из директивы было взято рациональное зерно – сосредоточение против глубоко продвинувшегося противника авиации и пяти механизированных корпусов Юго-Западного фронта. Находившиеся в глубине построения войск Юго-Западного фронта 9-й и 19-й мехкорпуса получили приказ на выдвижение ближе к границе задолго до получения Директивы № 3. Находившиеся на марше соединения можно было перенацелить в нужном направлении «на лету». Остальные три механизированных корпуса фронта также получили приказы на выдвижение в новые районы сосредоточения до подписания Директивы № 3. Уже в 20.40 22 июня (т. е. за полчаса до отправки в войска Директивы № 3) 8-й механизированный корпус 26-й армии получил приказ о переподчинении соседней 6-й армии и выдвижении в ее полосу обороны. К утру 23 июня корпус Д.И. Рябышева должен был выдвинуться в район Куровице, Винники, Борыниче. Это населенные пункты юго-восточнее Львова, в 25–30 километрах южнее Буска. Находившийся во фронтовом подчинении 15-й механизированный корпус И.И. Карпезо сразу же был введен в бой. Корпус получил приказ нанести контрудар по наступающим в районе Радзехова танковым соединениям немцев в 18.00 22 июня. Совместно с 15-м механизированным корпусом должен был наносить контрудар в направлении Радзехова сильнейший 4-й механизированный корпус А.А. Власова. После уточнения данных о продвижении противника направления контрударов логично сместились на собственную территорию. План стал на 100 % политкорректным, никакого Люблина.

Командование Юго-Западного фронта лихорадочно собирало наиболее боеспособные механизированные соединения для удара всей массой во фланг наступающим немецким войскам. Жуков поддержал это решение и принял участие в его реализации. Первые шаги Жукова в организации контрудара описывает в своих воспоминаниях начальник оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта И.Х. Баграмян: «Жуков поинтересовался, имеем ли мы проводную связь с Музыченко [командующий 6-й армией. – А.И. ]. Получив утвердительный ответ, генерал армии сказал, что побывает у него, а пока переговорит с ним. Кирпонос распорядился немедленно вызвать командующего 6-й армией к аппарату. Выслушав доклад командарма о состоянии войск, о противнике, Жуков особо подчеркнул, насколько важно, чтобы 4-й мехкорпус как можно быстрее был переброшен на правый фланг армии» [52] . Далее Жуков принял решение выехать в войска, чтобы на месте подтвердить правильность принятых решений и обеспечить их гибкую реализацию: «Вскоре Г.К. Жуков в сопровождении представителей штаба фронта выехал в 8-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Д.И. Рябышева, чтобы на месте ознакомиться с состоянием его войск и ускорить их выдвижение из района Львова на Броды» [53] .

Критики «бессмысленных контрударов» правильно указывают на недостатки ввода мехсоединений в бой с марша, без возможности организовать разведку итп. Однако они сознательно или несознательно упускают из виду критику и анализ других вариантов действий мехкорпусов Юго-Западного фронта. Если просто спросить их: «А что надо было делать?», то в ответ мы ничего интересного не услышим. Владимир Богданович, конечно же, закатит глаза и, раскачиваясь, начнет бубнить мантры про окопы полного профиля, противотанковые рвы и минные поля. Если предполагать, что немцы – это личности с автоматами на мотоциклах и БТР-152 с жирными крестами на бортах из советского кинофильма, то такими способами их можно было остановить. В суровой реальности вермахт был подобен многочисленной и всепожирающей саранче. Если нет возможности выиграть огневой бой с наступающими, то противник принудит к молчанию артиллерию и огневые точки, прикрывающие инженерные препятствия. Далее не брутальные молодцы с закатанными рукавами и МП-40 в руках, а флегматичные саперы взрывами обвалят стены противотанкового рва и снимут мины. Тем самым будут обеспечены проходы для танков и пехоты. Именно так немцы проходили противотанковые рвы и минные поля под Курском в июле 1943 г., преодолев оба рубежа обороны Воронежского фронта.

Какие могут быть альтернативные варианты использования механизированных соединений? Они были единственным средством, позволяющим оперативно влиять на соотношение сил на направлении главного удара противника. Занимать мехкорпусами оборону? Тогда где, на каком рубеже и с какой плотностью? Для этого нужно было прежде всего достоверно знать следующие ходы противника, о которых он нам докладывать не будет. Немцы могли ломиться строго на восток, как они это делали в действительности, а могли в любой момент свернуть на юг в тыл 6, 26 и 12-й армиям. Соответственно, в случае попытки реализовать пассивную стратегию требуется прикрывать одновременно несколько направлений, распыляя силы. Пассивность в действиях мехкорпусов тем более привела бы к их разгрому по частям последовательным сосредоточением усилий на разных направлениях.

Пассивная стратегия

Проиллюстрирую необходимость контрударов, рассмотрев проблему в общем виде (см. карты). Как мы видим, силы противников примерно равные: по четырнадцать дивизий с каждой стороны. Владеющие инициативой «западные» сосредотачивают ударный кулак севернее шоссе. «Восточные» не могут достоверно определить направление удара противника и располагают свои силы относительно равномерно. Вследствие этого фронт «восточных» взламывается первым ударом «западных». При попытках «восточных» занимать оборону на пути ударной группировки наступающего противника «западные» сосредотачивают усилия на выбранном им направлении, прикрываясь заслонами от занявших оборону резервов. Фактически занявшие оборону дивизии оказываются невостребованными. См. четвертую фазу сражения, когда против 113-й стрелковой дивизии «восточных» ставится заслон из растянувшей фронт 38-й пехотной дивизии «западных». Соответственно, 112-я стрелковая дивизия «восточных» попадает под удар четырех дивизий «западных», и фронт вновь прорывается. Происходит классический разгром по частям. Понятно, что подходящие к полю сражения резервы в лице 10-й танковой дивизии и высвобожденной 110-й стрелковой дивизии «восточных» остановить противника пассивными средствами уже не могут. Задержка 10-й танковой дивизии «восточных» на приведение себя в порядок и разведку делает ее дальнейшие действия бессмысленными уже вне зависимости от их характера. Подвижные соединения противника выходят на шоссе и могут развивать наступление в глубину.

Правильный вариант действий показан на следующей группе схем. Вместо попыток построить заслон на пути продвижения противника наносится фланговый контрудар, который впоследствии усиливается вводом в бой резерва в лице 10-й танковой дивизии «восточных». В этом случае острие ударной группировки «западных» в лице 6-й и 7-й танковых дивизий оказывается под угрозой окружения. Заметим, что с точки зрения флангового контрудара нас не слишком интересует, куда повернут 6-я и 7-я танковые дивизии «западных» – к шоссе или на север, в любом случае они оказываются изолированными от следующих за ними пехотных дивизий ударом по растянутому флангу.

Активная стратегия

Принятые командованием Юго-Западного фронта и поддержанные Жуковым решения были просты и логичны: на направление главного удара немцев выдвигались соединения, которые должны были фланговыми контрударами заставлять противника ослаблять острие удара и замедлять темп продвижения противника вперед. В идеальном варианте контрудары могли перехватить линии снабжения наступающих соединений немцев. Марши мехкорпусов в первые дни войны были неизбежным следствием попыток определения и парирования следующего шага противника. В обороне подвижные резервы располагаются относительно равномерно в тылу вдоль линии фронта. Заранее направление удара мы не знаем и лишь предполагаем, распределяя резервы на нескольких направлениях. При определении направления главного удара резервы снимаются с места и выдвигаются на атакованный участок фронта. Наиболее рациональным и эффективным использованием механизированных резервов является контрудар.

Чтобы не быть голословным, можно обратиться к примерам действий немцев в схожей ситуации. Манштейна, например, трудно упрекнуть в недостаточно квалифицированном использовании своих войск. Столкнувшись с наступлением советских войск на белгородском и харьковском направлениях в августе 1943 г. (операция «Румянцев»), он не стал пытаться выстраивать оборонительный «забор» на пути наступающих танковых армий. Против армий Катукова и Ротмистрова было предпринято контрнаступление эсэсовских танкогренадерских дивизий. К слову сказать, Жуков тогда был в роли наступающего – он должен был координировать действия Степного и Воронежского фронтов.

К моменту начала «Румянцева» 3 августа 1943 г. подвижные соединения немцев, составлявшие ударный кулак «Цитадели», были раскиданы по разным участкам фронта. Дивизии СС «Дас Райх» и «Тотенкопф» находились на Миусе, в 6-й армии Холидта. Дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», сдав технику двум другим оставшимся на Восточном фронте, была возвращена в Германию. «Великая Германия» отражала советское наступление в районе Карачева в составе группы армий «Центр». Командующий группой армий «Юг» Манштейн не ожидал быстрого начала советского наступления после тяжелых потерь в ходе отражения «Цитадели» и вынужден был собирать отовсюду силы для контрудара. Подвижные соединения грузились в эшелоны и перевозились в район Ахтырки и Богодухова. В бой с наступающими советскими войсками прибывающие соединения вступали по частям, по мере выгрузки из эшелонов. Впоследствии в учебнике «Тактика в боевых примерах» встреча «Райха» с 3-м механизированным корпусом 1-й танковой армии была определена как «встречный бой». Однако по мере накопления сил немцы перешли к контрнаступлению. Был спланирован контрудар по сходящимся направлениям. Из района Ахтырки на юго-восток должны были наступать «Великая Германия», 10-я моторизованная и 7-я танковая дивизии, объединенные в XXIV танковый корпус. Навстречу им наступал III танковый корпус в составе 3-й танковой дивизии и танкогренадерских дивизий СС «Дас Райх», «Тотенкопф» и «Викинг». Идея была типичной для оборонительных операций: срезание механизированного ударного острия наступления противника фланговыми ударами. Жертвой контрудара Манштейна должны были стать 1-я и 5-я гв. танковые армии Воронежского фронта. По своей организационной структуре и масштабам они примерно соответствовали танковым корпусам немцев. Армейское управление было следствием стремления советского руководства поднять уровень техники связи механизированных войск выше стрелковых корпусов.

Контрнаступление эсэсовских соединений III танкового корпуса началось 12 августа 1943 г. С 12 по 17 августа южнее Богодухова шло ожесточенное танковое сражение. Решительный результат не был достигнут ни одной из сторон. Немцам не удалось выйти на коммуникации ударной группировки Воронежского фронта и окружить главные силы 1-й танковой армии и 5-й гв. танковой армии. Им удалось добиться только нескольких окружений тактического масштаба, отрезав вырвавшиеся вперед части. С другой стороны, наступление советских войск сильно замедлилось, и добиться окружения харьковской группировки им также не удалось. Удержать Харьков, впрочем, у Манштейна все же не получилось. Еще 14 августа за настойчивые просьбы разрешить отход из Харькова был смещен командующий армейской группой «Кемпф» генерал Вернер Кемпф. Армейская группа была переименована в 8-ю армию, и возглавил ее генерал пехоты Отто Воллер. До этого Воллер был начальником штаба у Манштейна. Однако стабилизировать ситуацию контрударами до бесконечности было невозможно. Вечером 22 августа немецкий XI корпус начал отход из Харькова, и днем 23 августа город был занят советскими войсками. Последнее, четвертое сражение за Харьков завершилось. Ограниченные результаты дал также контрудар у Ахтырки, начавшийся 18 августа (как мы видим, синхронности действий немцам добиться не удалось). Отбит немецкий контрудар был тем же универсальным методом – нажимом на фланг. По вклинившемуся противнику 20 августа ударили с севера войска 20-го гвардейского стрелкового и 3-го гвардейского танкового корпусов. Благодаря разнице во времени нанесения немецких контрударов в направлении Ахтырки были задействованы части 1-й танковой армии. В итоге фланговое вклинение противника было не только остановлено, но весь XXIV танковый корпус был отброшен на юг. Ахтырка была освобождена советскими войсками уже 24 августа 1943 г. Этот эпизод стал последним аккордом борьбы германского командования за удержание стабильного фронта на Украине. Немецкие подвижные соединения были вымотаны «Цитаделью», контрударами июля и августа 1943 г., и к тому же не выполнялось правило двукратного превосходства в подвижных соединениях над наступающим, которое выводилось выше (в третьей лемме). Начался неудержимый откат войск группы армий «Юг» к Днепру.

Командование Юго-Западного фронта готовило фланговый контрудар в июне 1941 г. даже в несколько худших условиях, чем Манштейн наступательные действия в районе Ахтырки и Богодухова. В августе 1943 г. немецкое командование достаточно обоснованно надеялось на ослабление противника боями июля месяца. Так, например, 1-я танковая армия М.Е. Катукова начала «Румянцева», будучи укомплектованной автомашинами примерно на 50 %, а танками и личным составом – на 80 %. В результате часть мотострелков армии Катукова передвигалась пешком, как обычная пехота. Напротив, советским войскам в июне 1941 г. противостояла полностью мобилизованная армия и укомплектованные практически на 100 % по штатам дивизии и корпуса.

«Вы все еще считаете танки?» Колонна автомашин Крупп L2H43 где-то на дорогах России. Лучшая комплектность автотранспортом танковых соединений вермахта существенно повышала их боевые возможности.

Увлеченный подсчет только бронетехники сторон, которым грешат многие историки, описывающие контрудары мехкорпусов лета 1941 г., на самом деле дает крайне ограниченное представление о реальной силе противников. В течение всей войны немецкие танковые соединения уступали советским танковым дивизиям, а позднее танковым и механизированным корпусам (организационным аналогам дивизий) по числу танков, но превосходили их в артиллерийском отношении. Соответственно, часть задач, которые решались немцами при помощи артиллерии, советским танковым соединениям приходилось решать танками. Сразу после войны, 21 мая 1945 г., в докладе командующему бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Белорусского фронта руководство 2-й гв. танковой армии предлагало:

«Основные штатные изменения, вносимые на совещаниях и заседаниях, касались следующих моментов:

[…]

3. Усиления артиллерии армейского и корпусного подчинения, с целью большей самостоятельности армии, особенно в период ее боевых действий в оперативной глубине. Это усиление идет по линии необходимости иметь:

– артиллерию с навесной траекторией, для чего в состав артбригады предлагается ввести четвертый гаубичный полк и по одному гаубичному полку в корпусе;

– контрбатарейную группу 152 мм П[ушек-]Г[аубиц] [54] .

Даже в 1945 г., на вершине своего могущества в войне, советские танковые войска не имели сильной гаубичной артиллерии. Установки залпового огня («катюши») лишь частично перекрывали задачи тяжелой артиллерии. Причина этой слабости была в отсутствии в СССР подходящего тяжелого скоростного тягача в достаточных количествах. Напротив, немецкие танковая и моторизованная дивизии с первого до последнего дня войны обладали гаубичной артиллерией калибра 150-мм, буксируемой полугусеничными тягачами. Советские танковые соединения в 1943–1945 гг. пользовались эффективной артиллерийской поддержкой только при действиях совместно со стрелковыми корпусами и общевойсковыми армиями, как правило, в период преодоления тактической обороны противника. Немецкие танковые соединения в 1943 г. получили бронированную самоходную артиллерию (105-мм САУ «Веспе» и 150-мм САУ «Хуммель»), весьма устойчивую к контрбатарейной борьбе. С появлением у немцев САУ появилась разница не только в весе залпа артиллерии подвижных соединений СССР и Германии, но и в возможностях ведения ими артиллерийских дуэлей. Подсчеты только танков в связи с этим выглядят еще глупее.

В 1941 г. к слабости артиллерии (чаще всего просто отстававшей в процессе маневрирования соединения) прибавлялся недостаток пехоты. Во-первых, это были недостатки штатной организации танковых дивизий образца 1941 г. В СССР была повторена типичная ошибка раннего этапа строительства механизированных соединений – они были перегружены танками и недогружены пехотой. Через этот этап проходили в разное время танковые войска Германии, Англии и США. Во-вторых, заложенная в штат недогрузка усугублялась неотмобилизованностью армии. До поступления автомашин по мобилизации многие танковые соединения были фактически лишены большей части штатной мотопехоты и моторизованной артиллерии. Фактически это выражалось в значительно сокращенном числе мотострелков, которые могли выполнять с танками своей дивизии все маневры Приграничного сражения.

«Вы все еще считаете танки?» 10,5-см гаубица leFH-18 на буксире полугусеничного тягача Sd.Kfz.11. 13-я танковая дивизия, лето 1941 г. Неотступно сопровождавшая танки моторизованная артиллерия давала подвижным соединениям вермахта перевес над танковыми дивизиями Красной армии, как в наступлении, так и в обороне.

Имеет смысл считать не штуки танков, а танковые соединения. В Киевском особом военном округе к началу войны имелось шесть соединений, которые можно полноценно использовать как самостоятельные. Полноценное использование в качестве подвижного соединения означает хотя бы теоретическую возможность сняться с места и быстро переместиться в заданную точку, перевозя 100 % мотострелков и боеприпасы на своих автомашинах, а артиллерию – тягачами. Перечислим соединения КОВО, отвечающие этому критерию. Это 8-я танковая дивизия 4-го механизированного корпуса, 81-я моторизованная дивизия 4-го механизированного корпуса, 10-я танковая дивизия 15-го механизированного корпуса, 12-я танковая дивизия 8-го механизированного корпуса, 7-я моторизованная дивизия 8-го механизированного корпуса, 15-я танковая дивизия 16-го механизированного корпуса. В Одесском военном округе таковыми были 11-я и 16-я танковые дивизии, 15-я моторизованная дивизия 2-го механизированного корпуса. Все перечисленные соединения имели хотя бы близкую к штатной численность автотранспорта и могли хотя бы теоретически действовать как одно целое. Итого шесть танковых и три моторизованные дивизии (девять соединений), что вполне сравнимо с числом подвижных соединений 1-й танковой группы армий «Юг». Это пять танковых дивизий – 9, 11, 13, 14 и 16-я, три моторизованные дивизии – 16, 25, 60-я и моторизованная дивизия СС «Викинг». В качестве ½ моторизованной дивизии можно посчитать моторизованную пехотную бригаду СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Итого у немцев 9 подвижных соединений. Можно попробовать привязать подсчеты к батальонам мотопехоты и учесть мехкорпуса низкой комплектности. При этом каждая немецкая танковая дивизия даст на два мотопехотных батальона больше, чем комплектная советская танковая дивизия. В любом случае превосходства в подвижных соединениях, которое мы наблюдаем в успешных оборонительных операциях войны, в соотношении сил КОВО, ОдВО в сравнении с ГА «Юг» не наблюдается. Подсчеты числа танков при этом могут быть чудным упражнением в арифметике, но не дают адекватного представления о возможностях сторон.

Во второй половине дня 22 июня танковые соединения Юго-Западного фронта пришли в движение вне зависимости от их комплектности. Лишенным достаточного количества мотопехоты и моторизованной артиллерии дивизиям предстояло атаковать «голыми» танками, компенсируя крупной массой техники недостаток сопровождающей ее пехоты. Приграничное сражение началось.

С самого начала в планы контрудара вмешалось шаткое положение растянутых в нитку войск 6-й армии И.Н. Музыченко на северном фасе львовского выступа. Если бы войска КОВО встретили войну в более-менее близких к нормальным плотностях войск на границе, основной головной болью стал бы прорыв на левом фланге 5-й армии и на стыке 5-й и 6-й армий. Находившаяся вне полосы главного удара противника армия И.Н. Музыченко занимала бы такое же положение, как какая-нибудь 38-я армия Воронежского фронта на Курской дуге, оказавшаяся на неатакованном участке в относительно устойчивом построении. В 38-й армии в июле 1943 г. на 80-км фронт было шесть дивизий, из которых в первом эшелоне находилось пять. В 6-й армии в июне 1941 г. на 140-км фронт было три стрелковые и одна кавалерийская дивизии. Если бы в львовском выступе была «концентрация», о которой нам часто говорят, сражение развивалось бы совсем по-другому.

Соответственно, когда на эти дивизии 6-й армии навалилась крупными массами пехоты 17-я армия Штюльпнагеля, ее фронт затрещал по всем швам. Для сохранения относительной устойчивости положения армии И.Н. Музыченко пришлось привлечь сильнейший в КОВО 4-й механизированный корпус, который в результате практически не принимал участия в танковом сражении в треугольнике Луцк – Ровно – Броды. Охотникам посчитать танки скажу, что в немецкой 17-й армии не было ни одного танка, только несколько батарей САУ «Штурмгешюц». Соответственно, танки Т-34 и КВ мехкорпуса Власова разменивались не на бронетехнику противника, а на многочисленные батальоны и полки немецкой пехоты и горных егерей. Абсурдность лобового сравнения танкового парка Юго-Западного фронта и группы армий «Юг» видна невооруженным глазом.

Подбитый танк Т-34 ранних серий с 76-мм орудием Л-11. В Киевском особом военном округе такие машины были в 8-й танковой дивизии П.С. Фотченкова из состава 4-го механизированного корпуса. Новые танки были вынуждены сдерживать крупные массы пехоты 17-й армии Штюльпнагеля.

У 6-й армии в июне 1941 г. был фронт, даже больший, чем у 6-й и 7-й гвардейских армий (64 км и 50 км соответственно), вместе взятых, на южном фасе Курской дуги в июле 1943 г. При этом и в 6-й гвардейской, и в 7-й гвардейской армиях было по семь стрелковых дивизий. Представим, что в июле 1943 г. в 6-й гв. армии И.М. Чистякова не семь, а полторы, пусть даже две дивизии. В этом случае 4-я танковая армия Г. Гота в ходе «Цитадели» дошла бы до Курска дня за два, максимум за три. И так Воронежскому фронту пришлось задействовать в отражении удара немцев две танковые армии. На удержание 140 км фронта при остром недостатке пехоты тем более требовалось, по крайней мере, два мехкорпуса. Поэтому Музыченко инстинктивно подтянул ближе к фронту своей армии не только 4-й механизированный корпус А.А. Власова, но подчиненный 6-й армии вечером 22 июня 8-й механизированный корпус Д.И. Рябышева. Это в сравнении с кошмаром, творящимся в полосе соседней 5-й армии, положение войск 6-й армии на северном фасе львовского выступа было терпимым. В абсолютных оценках оно было катастрофическим, как, впрочем, и у большинства приграничных армий всех трех фронтов. Скрепя сердце командование Юго-Западного фронта отобрало у Музыченко корпус Рябышева, успевший помотаться по дорогам львовского выступа, и выдвинуло его для контрудара в интересах удержания фронта 5-й армии. Титаническими усилиями Жуков вытащил из 6-й армии 8-ю танковую дивизию для действий совместно с 15-м мехкорпусом.

«Вы все еще считаете танки?» Немецкая 15-см гаубица sFH-18 на огневой позиции, зима 1941–1942 гг. Расчет орудия еще не закрыт броней и при поспешном занятии позиции он был очень уязвим к ответному огню.

Таким образом, сразу потребовалась коррекция планов контрудара в связи с реалиями обстановки. Должен сказать, что впечатление театра абсурда от Приграничного сражения, создающееся в результате чтения мемуаров, обманчиво. Авторы мемуаров чаще всего не обладали всей полнотой информации о действиях соседей и потому не понимали логики происходящего. Например, в описаниях действий 8-го механизированного корпуса присутствует эпизод встречного прохождения через Львов частей 8-го мехкорпуса и 8-й танковой дивизии 4-го мехкорпуса. Первые двигались с запада на восток, вторая – с востока на запад. На первый взгляд – «хаос и потеря управления!». Однако причины этого прохождения на самом деле просты и очевидны – 8-й мехкорпус у Музыченко уже отобрали, а 8-я танковая дивизия П.С. Фотченкова направлялась на соединение с другими дивизиями своего корпуса с целью подпирания фронта 6-й армии. Пока танкисты корпуса Д.И. Рябышева мотались по дорогам и сражались в районе Броды – Дубно, корпус А.А. Власова бился с немецкой пехотой в Яновских лесах, метался вдоль рушащегося фронта 6-й армии на подступах к Львову.

Потеря времени на определение наряда сил, которые можно выделить для контрудара, привела к запаздыванию контрнаступления и изменению обстановки. Немцы успели продвинуться довольно глубоко, и, соответственно, потребовался сдвиг направлений ударов мехкорпусов на восток. Поначалу глубокое продвижение противника даже вызвало легкую панику, и командование фронта под угрозой удара в тыл войскам в львовском выступе вывело из боя и заставило сделать изрядный 105-км крюк 15-й механизированный корпус. Тревога оказалась ложной, поворота немецкого танкового клина не произошло, но на исходные позиции корпус И.И. Карпезо вернулся только вечером 25 июня.

Вечером 24 июня советское командование снова сделало попытку собрать все имеющиеся в его распоряжении механизированные соединения для контрудара по флангам танковой группы. В 21.00 штабом Юго-Западного фронта издается боевой приказ № 0015 на нанесение контрудара силами 8, 15 и 4-го механизированных корпусов. Целью танковых соединений снова было срезание вбитого в оборону фронта танкового клина. Глубина удара составляла едва ли не 60 километров. Однако утром 25 июня назначенные для контрудара соединения были еще на марше. Ввести в бой основные силы выдвинутых из глубины 9-го и 19-го и подчиненных штабу фронта 8-го и 15-го механизированных корпусов удалось только 25–26 июня. День 25 июня характеризовался действиями передовых отрядов, занимавших исходные рубежи для спланированных контрударов. В частности, 34-я танковая дивизия 8-го механизированного корпуса получила задачу прикрыть развертывание корпуса в исходном положении для контрудара. В 16.00 25 июня дивизия получила приказ сосредоточиться в районе северо-восточнее Брод и захватить переправы на реке Сытенка на фронте 16 км, от Ситное до Полноче. К вечеру дивизия вышла в указанный район и взяла под контроль переправы. Важнейшую переправу на дороге из Радвиллова у Крупец удерживал разведывательный батальон дивизии. Остальные переправы на Сытенке контролировали две роты из 67-го танкового полка. Одновременно по приказу Д.И. Рябышева части 34-й танковой дивизии начали прощупывать местность в направлении Берестечко, конечной цели наступления.

Однако на самом интересном месте утром 26 июня Сталин потребовал возвращения Жукова в Москву в связи с возникшим на западном направлении кризисом – выходом немцев к Минску. Перед отъездом Георгий Константинович потребовал нанесения решительного контрудара всеми силами. Баграмян описывает это так:

«Из 5-й армии возвратился генерал армии Жуков. Узнав, что Кирпонос намеревается подходившие из глубины 36-й и 37-й стрелковые корпуса расположить в обороне на рубеже Дубно, Кременец, Новый Почаюв, Гологурцы, он решительно воспротивился против такого использования войск второго эшелона фронта.

– Коль наносить удар, то всеми силами!

Перед тем как улететь 26 июня в Москву, Г.К. Жуков еще раз потребовал от Кирпоноса собрать все, что возможно, для решительного контрудара» [55] .

«Вы все еще считаете танки?» САУ «Хуммель» на огневой позиции. Тело гаубицы sFH-18 было установлено на шасси танка Pz.IV и забронировано. Защита расчета серьезно усложняла задачу борьбы артиллерией этого типа.

Согласно записи в журнале посещений Сталина, уже в 15.00 26 июня Жуков был в его кабинете. Теперь его задачей было стабилизировать обстановку на Западном фронте в Белоруссии. Начинала формироваться его стезя «кризис-менеджера», бросаемого с одного фронта на другой для стабилизации обстановки. Однако уже вечером 26 июня его ждал неприятный сюрприз с того участка, который Жуков оставил относительно стабильным. Как только начальник Генерального штаба уехал с Юго-Западного фронта, Кирпонос с Пуркаевым почему-то решили, что они умнее Жукова. Командование фронта вдруг предположило, что лучше начальника Генерального штаба понимает обстановку и умеет угадывать следующие ходы противника. Не иначе вызвав духов предков. Было высказано предположение, что немцы развернутся на юг и попытаются прорваться в тыл советским войскам в львовском выступе ударом через Броды на Тарнополь. Соответственно, мехкорпуса выводились из боя и отводились за линию построения 36-го стрелкового корпуса для готовности к отражению этого удара. Советоваться со Ставкой Кирпонос не счел нужным. Разумеется, когда Москва была поставлена перед фактом, решение командования Юго-Западного фронта поддержано не было. Отвод был Ставкой запрещен, и Кирпоносу было приказано продолжать контрудар. Он пытался по телефону отстаивать свое решение, но Верховное командование было непреклонно. Уже утром, когда выяснилось, что противник предпочел не повернуть на юг, а развивать наступление на восток в направлении Ровно и Острога, в штабе фронта с большим опозданием осознали свою ошибку. Контрудар вещь универсальная и оказывал воздействие на противника вне зависимости от флуктуаций острия его наступления.

Не без усилий контрудар был продолжен, и группа Попеля из состава 8-го механизированного корпуса (преимущественно части 34-й танковой дивизии) сумела пройти через просвет в построении немецких войск и перехватить южную «панцерштрассе» 1-й танковой группы, по которой наступал XXXXVIII корпус Вернера Кемпфа. В результате наступление немцев было приостановлено. Прорвавшаяся к Острогу 11-я танковая дивизия оказалась впереди с перехваченными коммуникациями. 16-я танковая дивизия корпуса Кемпфа была вынуждена вести тяжелые оборонительные и наступательные бои с корпусом Рябышева и группой Попеля. Перехват «панцерштрассе» остановил развитие наступления 1-й танковой группы до 30 июня.

Даже в урезанном виде прерванный «стоп-приказом» контрудар механизированных корпусов обеспечил более или менее организованный выход войск Юго-Западного фронта из-под угрозы окружения. Поставленные в «Барбароссе» задачи группе армий «Юг» по окружению советских войск в львовском выступе ударом по сходящимся направлениям 1-й танковой группы и 11-й армии из Румынии решены не были. За 6-й и 12-й армиями группа армий «Юг» гонялась почти месяц, добившись их окружения только в начале августа 1941 г.

Если бы Жуков не был вызван в Москву, то нет никаких сомнений, что эффективность контрудара на Украине в июне 1941 г. могла значительно вырасти. Контрудары зависят от следующих ходов противника в куда меньшей степени, чем попытки остановить острие наступления противника «прочной обороны». Разумеется, нужно вести сдерживающие действия на ожидаемом направлении наступления противника, хотя бы для воспрещения передвижения подвижных соединений врага в маршевых колоннах. При этом я не склонен приписывать Г.К. Жукову способностей Нострадамуса. Он также не был уверен в направлении следующего удара противника. Но рекомендованные им фланговые удары оказывали воздействие на противника вне зависимости от его следующего хода. Если бы Жуков руководил контрударом Юго-Западного фронта, то к удару на Дубно были бы привлечены силы стрелковых соединений 36-го стрелкового корпуса. Это позволило бы если не разгромить, то серьезно потрепать 16-ю танковую дивизию корпуса Кемпфа и пробить коридор к прорвавшимся к Дубно частям 8-го механизированного корпуса.

Также позволю себе выдвинуть еще одну версию самоубийства Н.Н. Вашугина. Допускаю, что корпусному комиссару было стыдно, что он не смог отстоять перед командующим фронтом и его начальником штаба позицию Г.К. Жукова. Согласно мемуарным свидетельствам, Вашугин покончил с собой, узнав о дезорганизующих последствиях «стоп-приказа» вечера 26 июня.

Масса танков КОВО стала единственной опорой разорванных на оперативно не связанные эшелоны советских войск на Украине. Растянутые по фронту стрелковые дивизии удерживались от коллапса и череды окружений только контрударами танков постепенно таявших механизированных корпусов. Предложения обойтись меньшими силами при ближайшем рассмотрении выглядят просто смешно. Рецепт счастья от Владимира Богдановича звучит следующим образом: «В 1-й германской танковой группе 799 танков. […] Для того чтобы сдержать такое количество германских танков на государственной границе и не пустить их на свою территорию, Жукову в Украине и Молдавии было достаточно иметь 266 танков примерно такого же качества, как германские. А у Жукова в составе Киевского и Одесского военных округов было 8069 танков, в 30 раз больше, чем требовалось для обороны» [56] . Как были выведены 266, понятно – число 799 было разделено на три. Это грубейшая ошибка, проекция тактики на оперативный и стратегический уровень. Трехкратное превосходство в силах на направлении главного удара – это необходимое условие прорыва обороны противника. Однако с учетом необходимости прикрывать сразу несколько вероятных направлений для обороны на фронте в сотни километров трехкратное общее превосходство противника будет означать катастрофу. Соответственно, 266 танков на фронте от Припятской области до Черного моря – это в лучшем случае полсотни танков на направлении главного удара 1-й танковой группы. Эти танки будут молниеносно раздавлены. Еще полсотни танков, которые будут переброшены из львовского выступа, разобьются о фланговый заслон из пехотных дивизий. При условии высокой подвижности наших танковых соединений на отражение удара 799 танков противника нам нужно минимум столько же боевых машин. Если же требуется еще стабилизировать растянутые на широком фронте обороны стрелковые соединения, то количество необходимых для эффективного ведения обороны танков возрастает в разы.

История войны, если не ограничивать ее изучение одной стороной и первыми несколькими днями, показывает следующее. Во-первых, контрудары, ввод в бой с марша, по частям и т. п. прелести – это жестокая необходимость в оборонительной операции. Только они позволяют добиться решительных результатов в условиях неопределенности планов противника. Во-вторых, контрудары сами по себе не являются «Панадолом», способным одним махом решить все проблемы. Поставленные командованием задачи могут быть решены только частично, и в конечном итоге, возможно, придется отходить. Вопросы: «Почему 1-я танковая группа не рассыпалась от контрударов мехкорпусов с Т-34 и КВ?» и «Почему советские танковые армии не были остановлены огнем «Тигров» и «Пантер» у Богодухова?» – одинаково бессмысленны. В обоих случаях контрудары позволили обороняющейся стороне избежать немедленной и оглушительной катастрофы. В случае с дубненскими боями июня 1941 г. это окружение советских войск в львовском выступе, а в случае с августом 1943 г. – окружение и уничтожение армейской группы «Кемпф» в районе Харькова.

Сейчас самое время вернуться к вопросу о создании тридцати механизированных корпусов по мобилизационному плану февраля 1941 г. (МП-41). Напомню, что согласно МП-41 в РККА предполагалось развернуть 65 управлений стрелковых корпусов и 30 управлений механизированных корпусов. В действительности мехкорпусов было создано 29 штук. Решение это было принято, несомненно, именно Г.К. Жуковым. Во всяком случае, до него о трех десятках мехкорпусов никто не помышлял – осенью 1940 г. их предполагалось иметь 9 единиц. Остальные танки предполагалось использовать, оснастив каждый стрелковый корпус бригадой танков поддержки пехоты (Т-26), а также сохраняя часть танков БТ в виде отдельных бригад. При Жукове от этих бригад непосредственной поддержки пехоты отказались, и вместо них весной 1941 г. начали формироваться дополнительные танковые дивизии. Универсализм техники и частей различных родов войск никто не отменял, но определенный уклон в сторону исключительно самостоятельного использования танковых соединений в строительстве советских механизированных войск в последние предвоенные месяцы все же имел место.

Позволю себе высказать некоторые соображения о возможных причинах возникновения этого перекоса. С точки зрения решения задач существующих оперативных планов наличие девяти мехкорпусов и танковых бригад НПП было логичнее создания трех десятков одинаковых по штатной организации мехсоединений. Наступающим стрелковым корпусам проще придать танки непосредственной поддержки в форме отдельных бригад. В масштабах РККА в целом это просто дешевле – не нужно тратить ресурсы на создание моторизованной пехоты и артиллерии новых мехкорпусов. Вновь созданные мехкорпуса неизбежно пришлось бы дробить для включения танков непосредственной поддержки в стрелковые соединения на направлении главного удара. Однако с точки зрения ведения оборонительных операций стратегических масштабов удобнее как раз предложенная Жуковым организационная структура. Верховное командование получает в свое распоряжение корпуса, способные самостоятельно передвигаться на большие расстояния и самостоятельно вести общевойсковой бой. То есть срываться с места, проходить маршем несколько десятков, а то и сотен километров и вступать во встречный бой или же наносить фланговый контрудар.

Похоже, что Г.К. Жуков довольно осторожно оценивал шансы реализации планов первой операции, доставшихся ему от предшественников. Георгий Константинович вполне мог предполагать, что развертывание будет Красной армией проиграно (пусть даже не в таком катастрофическом варианте, как в реальном 1941 г.). Соответственно, вместо заложенных в планах ударов в направлении Кракова и Люблина придется обороняться на неизвестных заранее операционных направлениях. Учитывая опыт кампаний 1939 г. и 1940 г., оборона означает необходимость переброски на направления ударов противника подвижных соединений. Лучше всего для этого подходят единообразные структуры, включающие танки, моторизованную пехоту и механизированную артиллерию, то есть мехкорпуса или хотя бы танковые и моторизованные дивизии. Они могут играть роль своего рода «пожарной команды», способной быстро выдвинуться на определившееся направление удара противника и нанести контрудар. Танковая бригада непосредственной поддержки пехоты теоретически может быть рокирована на угрожаемое направление, но без мотопехоты и артиллерии ее возможности будут более чем ограниченными и всецело зависеть от возможности влиться в боевые порядки стрелковых соединений. Я не могу с документами в руках доказать этот тезис, т. к. документы по организационно-мобилизационным мероприятиям в рамках МП-41 пока не публиковались. Мы на сегодняшний день просто не знаем мотивировки, с помощью которой Жуков протолкал в МП-41 три десятка мехкорпусов. Он мог в открытую предложить руководству подстраховаться, мог выдвинуть идею унификации организационных структур танковых войск, опираясь на соображения общего характера. Но какова бы ни была эта мотивировка, версия о создании большой массы соединений для ведения крупных оборонительных операций имеет право на существование. Заметим также, что в условиях нарастания напряженности весной 1941 г. слабоукомплектованные мехкорпуса должны были получить вместо танков 76-мм пушки и стать своего рода подвижным противотанковым резервом. Не противоречит теории подготовки когорты «пожарных команд» также приказ апреля 1941 г. на формирование десяти артиллерийских противотанковых бригад РГК. Противотанковые бригады и вооруженные 76-мм орудиями второлинейные мехкорпуса могли играть роль заслона на пути танкового клина немцев, а мехкорпуса – наносить контрудары во фланг.

Понятно, что возможность укомплектования 30 (или даже 29) механизированных корпусов матчастью была призрачной. Жуков просил максимум, в расчете получить достаточное количество боеспособных механизированных «пожарных команд», хотя бы десятка полтора-два. Кроме того, некоторая избыточность требований по числу мехкорпусов есть производная планов их использования в обороне с перспективой утраты потенциально восстановимой матчасти вследствие потери территории. Повторюсь, это лишь версия, плод размышлений над вопросом: «Зачем именно тридцать, даже если наступаем?» Предположение «потому что Жуков дурак» из рассматриваемых вариантов выбрасывалось с самого начала. Если выдвинутое мной предположение правда, то остается только снять шляпу перед жуковским гением.

Предвижу возражение в духе ленинской крылатой фразы «Лучше меньше, да лучше»: формирование меньшего числа мехсоединений могло улучшить их комплектность и несколько повысить боевые возможности. Во-первых, практика применения укомплектованных почти по штатам мехкорпусов или даже дивизий этих корпусов не показала резкого возрастания их боевой эффективности. В силу несовершенства организационной структуры танковых войск Красной армии их эффективность была умеренной даже в случае отсутствия больших проблем с наполнением штата. Во-вторых, на войне не все так однозначно. Можно геройски и относительно успешно сражаться в комплектном соединении, а потом так же геройски погибнуть в «котле» из-за того, что в другом месте не оказалось ни комплектного, ни слабоукомплектованного соединения нужного класса. Нужен баланс между количеством и качеством с неизбежным проседанием среднего уровня. Как ни странно, именно второразрядные «жуковские» танковые дивизии формирования весны 1941 г. сыграли весомую роль в дубненских боях: захватившая «панцерштрассе» XXXXVIII корпуса немцев 34-я танковая дивизия и результативно контратаковавшая 25 июня 43-я танковая дивизия. Комплектные соединения первой волны формирования мехкорпусов к тому моменту были скованы немцами. Хорошо укомплектованные дивизии 4-го механизированного корпуса, например, были растрачены на подпирание фронта 6-й армии к северо-западу и западу от Львова.

В. Суворов насмехается над диалогом Жукова и Анфилова о коротком сроке пребывания Георгия Константиновича на посту начальника Генерального штаба. Ирония на самом деле неуместна. Если бы Жуков вступил в должность летом 1940 г., то унификация танковых войск могла быть начата раньше и свежесформированные мехкорпуса могли достичь большей степени готовности к июню 1941 г. Для реализации долгосрочных программ у Жукова действительно было не так много времени.

Разбитый немецкими снарядами танк Т-35. 34-я танковая дивизия, в которой были собраны пятибашенные гиганты, сыграла важнейшую роль в дубненских боях.

В свете этих размышлений следует признать, что со смещением Г.К. Жукова 30 июля 1941 г. его концепция механизированных «пожарных команд» не была поддержана его преемником на посту начальника Генерального штаба, что негативным образом сказалось на ведении боевых действий Красной армией. Советское командование решило начать с азов и занялось формированием «готовых боевых групп» в лице танковых бригад. Они годились только для непосредственной поддержки пехоты, и их возможности в роли подвижных средств для парирования возникающих кризисов были более чем ограниченными, если не сказать почти нулевыми. Жуковские эксперименты с утрясанием на лету штата танковой дивизии, на мой взгляд, были более перспективными. Танковая дивизия штата июля 1941 г. с мотострелковым и артиллерийским полками могла использоваться как самостоятельное соединение, танковая бригада августа 1941 г. с одним батальоном пехоты такой возможности была практически лишена.

Танковые бригады могли использоваться самостоятельно лишь против передовых отрядов противника. В более серьезной схватке бригады уже нуждались в поддержке стрелковых соединений и тем самым теряли маневренные качества танковых войск. Например, под Мценском в октябре 1941 г. вместо 4-й танковой бригады М.Е. Катукова и 11-й танковой бригады П.М. Армана еще эффективнее могла действовать танковая дивизия нового штата под командованием М.Е. Катукова. Фактически в результате отставки Жукова формирование самостоятельных танковых соединений, соответствующих реалиям войны, было отложено до весны 1942 г., когда появились танковые корпуса. Оправдано резкое снижение размеров организационных структур танковых войск может быть только кадровыми соображениями, когда через мелкое сито командования танковыми бригадами были просеяны будущие командиры танковых корпусов.

Некоторые решения Жукова действительно заставляют говорить о незаурядных способностях в области предвидения развития событий. Так, еще 4 июля 1941 г. он приказывает командующему войсками Северного фронта перебросить в район Красногвардейска (Гатчины) 1-ю танковую дивизию из района Кандалакши. Эта дивизия оказалась в районе Красногвардейска «роялем в кустах» в начале сентября 1941 г., когда немцы предприняли попытку пробиться к Ленинграду. Столь же провидческой стала переброска 10-го механизированного корпуса с Карельского перешейка в район Пушкина и Красногвардейска. Этот корпус, переформированный в армию, стал одним из основных участников сражения за Лужский рубеж в августе 1941 г. Замечу, что все эти решения были приняты еще до того, как немецкие подвижные соединения вышли к реке Луге. Жуков также успел до своего смещения отдать необходимые распоряжения относительно использования 34-й армии, сыгравшей важнейшую роль в сражении за Лужский рубеж. По большому счету, Ленинград спасли именно эти решения на посту начальника Генерального штаба, а не действия Жукова в период командования Ленинградским фронтом. Прибыв в Ленинград 9 сентября, Георгий Константинович лишь пожинал положительный результат своих же решений июля 1941 г.

Однако, когда Жуков возвращал танковую дивизию из Кандалакши, ему только предстояло заложить фундамент будущего успеха. Ему еще предстояло пережить разочарование в механизированных соединениях образца 1940 г. Вскоре после прибытия на Западный фронт он ввел в бой два комплектных и отмобилизованных механизированных корпуса (5-й и 7-й мехкорпуса) под Лепелем в составе 20-й армии П.А. Курочкина, но контрудары не принесли ожидавшегося результата. Механизированные корпуса весной 1941 г. формировались по шаблону, сложившемуся летом 1940 г. и не претерпевшему изменений весной 1941 г. Став начальником Генерального штаба, он лишь увеличил их число. Однако мехкорпуса как инструмент ведения операций оказались не то чтобы совсем непригодными, но не оправдали возлагавшихся на них надежд. Точно так же, как Паганини играл на скрипке с лопнувшими струнами, Жуков был вынужден в июле, августе и осенью 1941 г. проводить операции без важнейшего инструмента ведения войны 1940-х годов – самостоятельных подвижных соединений.

Кто и как готовил оборону Бельгии?

Одна из особенностей восприятия нами мировой истории в том, что она к нам повернута преимущественно той ее стороной, которая касается нашей страны. Мы лучше, полнее знаем исторические события отечественной истории. Несмотря на некоторые усилия убедить общественность в том, что Вторую мировую войну выиграл рядовой Райан, они не имеют решающего значения. Соответственно, мы знаем как светлые, так и темные стороны истории нашей Родины. История других стран известна точечно, схематично. Это вполне нормальное явление, но в связи с низким профессионализмом некоторых историков данный фактор стал оказывать отрицательное воздействие.

Я уже упрекал Владимира Богдановича в том, что он слабо знает историю военного планирования, мобилизации и развертывания других стран – участниц двух мировых войн. Он на полном серьезе вещал нам об уникальности подготовки к войне в СССР, в то время как принятые советским руководством меры были едва ли не обязательными для большинства стран – участниц войны. Имели место сходные обстоятельства, в которых принимались схожие решения. Изучение новейших работ В. Суворова показывает, что данный упрек относится практически ко всем темам, которые он затрагивает. Берется некое явление и с упоением описывается так, будто это есть неизбежное следствие «коммунистического режима» и деятельности лично Г.К. Жукова. Однако и В. Суворова, так же как и, например, идейно близкого к нему В. Бешанова, можно упрекнуть в узости кругозора и ограниченности познаний. Пристально изучая историю войны, мы неизбежно наталкиваемся на целый ряд неприятных моментов: здесь не успели, здесь вовремя не подвезли, здесь подвезли, но не того калибра, здесь мост был заминирован, но взорвать не успели и т. д. Иногда это вырождается в истовое самобичевание, когда историк c упоением хлещет собственную страну в мазохистском экстазе, рассказывая про допущенные в прошлом просчеты.

Действительно, бывает иногда неприятно читать про события первых дней войны, на допущенные в это время просчеты, на игнорирование, казалось бы, очевидных решений. Про танки, оставшиеся без движения вследствие отсутствия запчастей, про запрет на перевозку пехоты на танках, про пресловутые «спящие аэродромы» и оставшиеся без боеприпасов ДОТы. Так можно нажить комплекс национальной неполноценности и начать причитать о «русских дураках» и «косоруких Иванах». Ограниченные люди ищут альтернативу комплексу национальной неполноценности в конспирологических теориях. Их можно условно разделить на две группы, характеризующиеся лозунгами «командиры предали!» и «у нас есть такие приборы, но мы вам их не покажем!».

Ранее Владимир Богданович примеривал на себя колпак спасителя отечества от комплекса национальной неполноценности по варианту «у нас есть такие приборы (но мы вам о них ничего не скажем)!». В качестве «прибора» выступал хитроумный план завоевания Европы. Логика в упрощенном виде была такая: мы, вообще-то, очень умные, но свой пытливый ум сосредоточили на плане советизации Европы и потому получились такие досадные просчеты в строительстве обороны страны. Но последнее время базовая концепция начала меняться. При внимательном чтении книги «Беру свои слова обратно» выясняется, что В. Суворов берет обратно не только утверждения про гениальность Жукова, но еще ряд постулатов своей теории в ее каноническом изложении. В частности, были мягко отозваны тезисы про «демонстративные укрепления» на новой границе. Ранее утверждалось, что «линия Молотова» была имитацией:

«На строительстве «Линии Молотова» после прихода Жукова ничего к лучшему не изменилось. Наоборот, строительство некоторых укрепленных районов, например Брестского, было отнесено ко второй очереди (Анфилов, с. 166). Читателю, знакомому с советской действительностью, не надо объяснять значения слов «строительство второй очереди». На практике это означает почти полностью замороженное строительство. Но у этой медали есть и оборотная сторона. Именно о Брестском укрепленном районе известно больше, чем о других. В частности, из трофейных документов германского 48-го моторизованного корпуса известно, что у германского командования создавалось совсем другое впечатление: германские войска видели интенсивное строительство, которое не останавливалось ни днем ни ночью, причем ночами «русские строят свои доты при полном освещении». Как же это понимать? Ужели такие идиоты, что строительные площадки у самой границы полностью демаскируют каждую ночь полным освещением?! И как связать вместе «строительство второй очереди» и «день и ночь при полном освещении»?! Неужели демонстрация? Именно так. Мы еще не раз вернемся к строительству «линии Молотова», которую Маршал Советского Союза И.X. Баграмян охарактеризовал как «преднамеренная демонстрация» [57] .

Налицо вариант «у нас есть такие приборы!». «Ужели такие идиоты…» – восклицает В. Суворов (предлагая читателям отбросить обидные объяснения) и ссылается на некий хорошо продуманный план, которому не суждено было осуществиться. Заметную часть поклонников В. Суворова, кстати говоря, составляют те, кто попался на удочку замены теории роковых ошибок на теорию хитроумного плана.

Наметанный глаз еще отметит, что из трофейных документов XXXXVIII моторизованного корпуса Вернера Кемпфа почерпнуть сведения о Брестском УРе никак нельзя. Этот корпус входил в состав 1-й танковой группы, действовавшей на Украине. Соответственно, строились «при полном освещении» УРы КОВО, о состоянии УРов ЗапОВО при всем желании штабисты корпуса Кемпфа ничего полезного нам сообщить не могли. По книгам В. Суворова вообще раскидано много таких «маячков», говорящих о слабом владении фактическим материалом. Многие вещи после десятого прочтения запоминаются уже автоматически, и режет глаз несоответствие намертво отпечатавшимся в память фактам. Поэтому у меня всегда вызывали скептическую улыбку трогательные рассказы Владимира Богдановича о том, какой он страстный библиофил. Точнее, может, и библиофил, но собирает книги не о военной истории.

Еще более показательна история с госпиталем в Бресте, которую Владимир Богданович мусолит на протяжении нескольких страниц: «Рядом с островом Пограничным – остров Госпитальный. На этом острове находился центральный госпиталь Западного особого военного округа. Как прикажете это понимать?» [58] . Далее нашего Остапа несет, и традиционно начинаются «сорок тысяч одних курьеров»: «До германского вторжения в окружной военный госпиталь на Госпитальный остров Брестской крепости возили бойцов и командиров из Витебска, Могилева, Смоленска за 400, 500, 600 километров, из глубокого тыла прямо к пограничным столбам» [59] . Вообще говоря, выбор именно Бреста в качестве точки дислокации крупного госпиталя на случай наступления на запад, мягко говоря, нелогичен. Если уж выдвигать госпиталь вперед, то имеет смысл разместить его в белостокском выступе. Хотя бы потому, что так он будет находиться западнее Бреста и ближе к наступающим из выступа войскам. Соответственно, если исходить из теории расположения госпиталей сообразно наступательным планам, то искать окружной госпиталь нужно в Белостоке или, например, в Ломже. Но Владимир Богданович на такие мелочи внимания не обращает, следить за внутренней логикой свой теории для него непосильный труд.

Если же поинтересоваться вопросом о действительном значении Госпитального острова, то выясняется, что в Бресте был 2396-й военный госпиталь аж на 50 коек. А 432-й окружной военный госпиталь (450 коек) был в Минске [60] . Заметим, что картины возимых в Брест командиров были дорисованы бурной фантазией Владимира Богдановича из простого употребления термина «окружной госпиталь» в книгах бывшего начальника штаба 4-й армии Л.М. Сандалова и художественно-публицистической литературе в лице «Брестской крепости» С.С. Смирнова. Однако и Смирнов, и Сандалов ошиблись, но для их исследований это был вопрос второстепенный, а В. Суворов развивает на основе сведений о госпитале целую теорию, что требует более основательной проверки фактов. К тому же слова Л.М. Сандалова можно трактовать двояко: «окружным» госпиталь может быть с точки зрения формального подчинения, а не значения (о котором говорить в отношении госпиталя на 50 коек просто смешно).

Однако мы отвлеклись. Налицо эволюция идей В. Суворова. В «Ледоколе» подбирались факты против боеспособности «линии Молотова». Она была объявлена хитроумным планом большевиков по введению в заблуждение немцев. В «Беру свои слова обратно» вдруг выясняется, что никакая это была не демонстрация. Теперь «линия Молотова» – это вполне полноценная с технической точки зрения линия укреплений. В том, что вермахт не разбился об укрепления на границе, как китайская ваза о кафельный пол, оказывается, виноват лично начальник Генерального штаба Красной армии товарищ Жуков Георгий Константинович. С теории «у нас есть такие приборы!» имеет место миграция к более традиционной – «командиры предали!». Ранее он писал: «Одно из двух: найдем объяснения непонятных действий Жукова (Кудрявцева, Сталина, Ватутина, Василевского, Берии и пр.) и объявим его злым гением или не найдем причины его действий и объявим дураком, но в любом случае пора позор разгрома снимать с головы нашего народа» [61] . Непонятные или объявлявшиеся ранее ошибочными действия – это, конечно же, подготовка к вторжению в Европу.

Теперь в главе «Кто и как готовил оборону Бреста?» Владимир Богданович пишет: «Не в том беда, что ДОТы были непрочными или слабо вооруженными, а в том, что гарнизоны не успели их занять. Вот пример из обороны УР № 6 (Рава-Русского) соседнего Юго-Западного фронта. Двухэтажный ДОТ «Медведь». В двух орудийных амбразурах – 76-мм пушки со спаренными пулеметами, кроме того, две пулеметные амбразуры со станковыми пулеметами. 22 июня 1941 года в этом ДОТе на два орудия и четыре пулемета было три человека» [62] . Далее он усиливает это утверждение: «Представим, что в этом ДОТе не два подземных этажа, а четыре, не два орудия, а пять, не четыре пулемета, а десять. От этого вам легче будет, если вместо положенных по штату десятков людей в ДОТе три бойца? Если вместо взвода полевого усиления вокруг ДОТа в траншеях ни души? Если и траншей рядом нет?» Одним словом, у прекрасной техники не оказалось вовремя людей, способных эту технику использовать. Виновник этого позорного явления В. Суворовым был немедленно найден на следующей странице: «Не в нехватке оружия дело, а в гениальном планировании некоего почти святого начальника Генерального штаба…» [63] . Пресловутый «позор разгрома» перекладывается с «народа» на конкретные личности. Как мы видим, Владимир Богданович потихоньку съезжает на проторенный путь, освоенный еще в советское время, с которым он ранее сам же полемизировал.

Не буду повторяться и описывать явление недоразвернутости Красной армии, приведшее к нехватке полевого заполнения УРов на западной границе. Все это уже было мной многократно и подробно изложено. Речь сейчас о национальной гордости, истинных и ложных путях понимания причин катастрофы 1941 г. Позволю себе рассказать историю бельгийского форта Эбен Эмаэль. Название этого фортификационного сооружения известно большинству любителей истории, и многие без запинки расскажут, что с ним произошло. Неудивительно – захват форта Эбен Эмаэль был одним из самых известных сражений «блицкрига» на Западе в 1940 г. Не в последнюю очередь бельгийский форт стал известен благодаря экзотическому методу своего захвата. Канонический текст истории Эбен Эмаэля гласит, что многочисленный гарнизон неприступного форта пал под ударом небольшой группы немецких десантников, приземлившихся на форт на планерах. Так, например, Лиддел Гарт описывает это событие следующим образом:

«Вторжение в Бельгию началось сенсационно. Здесь наземные войска были представлены 6-й армией под командованием Рейхенау, в состав которой входил 16-й танковый корпус Гёппнера. Для поддержки действий этих сил было выделено всего лишь 500 десантников. Перед ними стояла задача захватить два моста через Альберт-канал и самый современный бельгийский форт Эбен Эмаэль.

[…]

Неожиданное нападение на форт Эбен Эмаэль осуществил небольшой отряд из 75 десантников-саперов под командованием лейтенанта Витцига. Потери отряда составили всего шесть человек.

Форт, хорошо оборудованный для отражения любой угрозы, не был готов к высадке воздушного десанта. С крыши каземата горстка десантников в течение суток держала под контролем гарнизон в 1200 человек, пока не прибыли немецкие сухопутные войска» [64] .

Картина из этих слов вырисовывается вполне однозначная. Очень, очень умные немцы придумали некий кунстштюк, позволивший им сокрушить оборону морально устаревшего укрепления. Бельгийцам досталась роль, аналогичная бенефису польских кавалеристов, рубивших саблями и коловших пиками броню танков Гудериана. Канонически именно следование устаревшей логике ведения войны без танков и авиации привело Эбен Эмаэль к крушению. Гарнизон форта оказался в состоянии культурного шока от падения с неба людей в планерах и так целые сутки в нем пребывал, пока не решился сдаться. Однако если изучить историю штурма форта Эбен Эмаэль подробнее, то вырисовывается совсем другая картина.

Сначала необходимо сказать несколько слов о том, что же из себя представлял форт Эбен Эмаэль. При слове «форт» и «каземат» перед глазами встает некое монолитное сооружение, соответственно, воображение рисует картину посадки планеров с немецкими десантниками на борту на крышу некоей заглубленной в землю бетонной коробки. Но такое представление совсем не соответствует действительности. На самом деле форт Эбен Эмаэль представлял собой укрепленный участок местности, прикрытый с одной стороны каналом Альберта, а с остальных направлений – заполненным водой противотанковым рвом. На этом ограниченном каналом и рвом островке было возведено несколько бетонных построек, соединенных под землей галереями. Под землей также находились защищавшая гарнизон от налетов авиации и артиллерии казарма-бомбоубежище и склады боеприпасов.

Если говорить честно, то европейская фортификация по своему техническому оснащению крыла советские сооружения двух предвоенных «линий», как бык овцу. Собственно, Эбен Эмаэль был, пожалуй, венцом развития фортификационного искусства той эпохи. Американский журналист Уильям Ширер охарактеризовал его так: «Эту современную, очень важную в стратегическом отношении крепость как союзники, так и немцы считали самым мощным фортификационным сооружением в Европе, которое превосходило все, что создали французы на линии Мажино, а немцы – на Западном валу» [65] . Несмотря на то что Эбен Эмаэль был ровесником «линии Сталина» (он строился с 1932 по 1935 г.), форт был гораздо совершеннее ее сооружений. Если на «линии Сталина» артиллерийские орудия были редкостью, то Эбен Эмаэль имел в своем составе двенадцать 60-мм противотанковых пушек, шестнадцать полевых 75-мм пушек (в том числе четыре в башнях) и две 120-мм гаубицы. Последние монтировались в установке с круговым обстрелом, предназначенной для стрельбы навесным огнем. Вооружение из орудий навесного огня в сооружениях «линий», названных именами Сталина и Молотова, отсутствовало как класс. То есть не планировалось к установке и даже не проектировалось. Штатно в состав пулеметно-артиллерийского батальона советского УРа входил только дивизион обычных полевых гаубиц, никакой защиты из стали и бетона для которых не полагалось. Напротив, входившие в состав вооружения Эбен Эмаэля 120-мм орудия защищались толстыми бронированными колпаками, способными выдерживать 210-мм снаряды. У бельгийцев был печальный опыт расстрела их крепостей Льеж и Намюр в августе 1914 г. тяжелой артиллерией. В 1930-х годах в ходе постройки новых фортов они учли опыт прошлого: теперь крыши казематов были из бетона толщиной 2,75 метра и были способны выдерживать обстрел артиллерией до 220-мм калибра включительно.

По своему функциональному назначению Эбен Эмаэль был артиллерийским сооружением, способным контролировать окружающую местность в радиусе до 15–17 км от себя. Строго говоря, большая часть гарнизона форта (те самые 1300 человек) была артиллеристами, и даже формально форт организационно разделялся на батареи. В составе гарнизона не было ни одного человека с пехотной подготовкой, все были заняты либо обслуживанием вооружения, либо наблюдением, либо доставкой боеприпасов. Основной задачей форта было артиллерийское блокирование переправ, в том числе находящихся на территории Голландии. Главной идеей его постройки было создание практически неуязвимой и достаточно дальнобойной артиллерийской батареи.

Своего рода экзотикой Эбен Эмаэля были не имевшие аналогов на советских «линиях» спаренные башенные установки 75-мм орудий. Они имели круговой обстрел и защищались не только толстой броней, но и возможностью «утапливания» заподлицо с поверхностью каземата во время обстрела. На поверхности оставалась только куполообразная крыша башни из очень толстой броневой стали. Более того, бронирование купола было разнесенным, из двух слоев брони толщиной 250 мм с фетровым наполнителем между ними. Тем самым исключался откол брони с внутренней стороны при подрыве снарядов на крыше. Этот элемент отчетливо показывает французское влияние в бельгийской фортификации – такие установки были сравнительно широко распространены на «линии Мажино».

В советских УРах любые (пушечные или пулеметные) башенные установки с круговым обстрелом просто отсутствовали. Исключение составляли ДОТы с башнями легких танков, обладавшими ничтожной с точки зрения фортификации устойчивостью к огню тяжелой артиллерии. Скрывающимися на наших «линиях» были только пулеметные установки с «максимами», лишенные толстой брони. Вообще, чтобы понять скрупулезность создателей Эбен Эмаэля, достаточно одной детали: стреляные гильзы от пулеметов ссыпались в специальные контейнеры с каустиком, чтобы пороховые газы от них не отравляли стрелков.

Поднимающаяся башня для двух стреляющих картечью 75-мм орудий. В середине – амбразура наблюдательного прибора. В другой ситуации эти башни могли без труда расправиться с высадившимися на форт Эбен-Эмаэль десантниками.