Моя незнакомая жизнь

– А то, что Терновой умер в тюрьме через три года после вынесения приговора.

– Туда ему и дорога.

Андрей молча листает документы. Потом поднимает взгляд, стараясь не смотреть на меня.

– Документы сами по себе интересны – как архив. Но сейчас какое они имеют значение? Прошло более двадцати лет, Тернового, как вы справедливо заметили, давно нет в живых. Зачем вы вытащили на свет эту историю?

– Все предельно просто. Нина Валерьевна Литовченко училась когда-то в одной школе с госпожой Лукаш и Терновым. И есть свидетели, которые утверждают: Нина была влюблена в Тернового. Когда того осудили, она писала ему в тюрьму, потом в колонию, приезжала туда, привозила передачи, а после его смерти пыталась покончить с собой. Что вы теперь скажете, Рита Витальевна?

– Ничего. Я ни о чем подобном не имела ни малейшего представления. Но – да, это объясняет, отчего Литовченко принялась клеветать на меня.

– Безусловно.

– Вы говорите так, словно мне не верите.

– Видите ли, Рита Витальевна, я еще не решил, верю ли вам, потому и нахожусь здесь. С одной стороны, понимаю, обнародовать сейчас давнюю историю жестоко по отношению к вам, но с другой… Я провел небольшое расследование и нашел нескольких людей, которые знали всех участников событий того времени. Теперь считается доказанным: Нина Литовченко знала вас. И представить себе, что вы не знали ее, мне сложно.

– У вас тяжелая работа, однако напрягитесь. Я ее не помню.

– Ладно, допустим. Нам, по крайней мере, известно, что она имеет против вас.

– Пока вы ее не нашли, это ничего вам не даст.

– Возможно, возможно… Но есть еще одно дело. Я сделал запрос в архив и не поленился съездить в ваш родной город. Вот копия протокола допроса молодого человека, который был участником молодежной банды того района, где проживали вы. Зачитываю:

«Следователь: Анна Дубцова имела отношение к исчезновению Дановского?

Ответ: Ходили слухи, что она его прирезала в ссоре, но я точно не знаю, а люди чего только не скажут.

Следователь: А что, между ними была вражда?

Ответ: Нет, наоборот. Они постоянно тусили вместе, думаю, что и трахались. Не знаю, чего они не поделили.

Следователь: Так вы утверждаете, что Дубцова убила Дановского?

Ответ: Ничего я не утверждаю! С чего вы вообще взяли, что Игоря убили? Все, я больше ничего не скажу! Я просто передал вам слухи, но люди часто болтают то, чего и нет. Анька нормальная девка. Не вешайте на меня то, чего я не говорил.

Следователь: Такое впечатление, что ты боишься Дубцову.

Ответ: Никого я не боюсь. Но не надо переворачивать мои слова как вам удобно. Я ничего толком не знаю ни об Игоре, ни об Аньке. Живет она себе, никого не трогает, чего вам от нее надо? Ей и так досталось по самое не могу».

– Любопытный документ, не правда ли? – ухмыляется Гайдей.

Вот же сволочь! Смотри ты, нарыл, накопал… Но я все равно стану все отрицать. Хотя дело-то сейчас не в этом. Дело в том, что прокурора сейчас слышат мои друзья.

– Возможно, как экскурс в историю, – отвечает на его ехидный вопрос Андрей и откладывает бумаги. – И что он доказывает?

– Ничего. Просто штрихи к портрету вашей клиентки, которую вы так защищаете. Может, передумаете?

– Я защищаю ее, потому что уверен: в нынешней ситуации она является потерпевшей стороной. Но даже если бы было не так, я все равно защищал бы ее, потому что хорошо знаю госпожу Риту Лукаш, а вы – нет. И что бы моя клиентка ни совершила когда-то, если вообще совершила, ведь ничего не было доказано, теперь это не имеет никакого значения. По крайней мере, для меня.

Мужчины смотрят друг на друга, и мне кажется, что им очень хочется подраться. Я в курсе, Андрей ненавидит, когда обижают кого-то из его близких, а тип в дорогом костюме не просто причинил мне боль – он этим наслаждался. И хочет повесить на меня нынешние два убийства только из-за того, что на какой-то мусорке нашел полуистлевшие бумажки.

– Я не понимаю… – только сейчас смогла наконец что-то произнести Натка.

Все это время она сидела ни жива ни мертва, в ужасе переводя взгляд с одного присутствующего в комнате на другого и обратно. И теперь ее вопросы нашли выход. Черт подери, вот меньше всего мне хочется, чтобы именно Натка узнала о тех давних делах.

– Нат, давай не сейчас.

– Рита, а при чем здесь какая-то Анна Дубцова? Это была твоя сестра? Она Анна Витальевна, а ты Рита Витальевна… Ты-то тут с какого бока?

– Нат…

– Вот видите? – Гайдей снова ухмыляется. – Можно много лет знать человека – и совсем не знать его. Анна Дубцова и Рита Лукаш один и тот же человек. Анна сменила имя, стала Ритой, а заодно взяла девичью фамилию своей матери. Поэтому аттестат и диплом у нее на имя Риты Витальевны Левченко. А после замужества у вашей подруги появилась другая фамилия – Лукаш. Рита, вы так путали следы, что возникает вопрос: от кого вы, собственно, прятались?

– Вам не приходило в голову, что от себя?

Они смотрят на меня как на сумасшедшую, но мне это уже без разницы. Я сейчас так зла, что готова убить лощеного негодяя, поставившего меня в положение, из-за которого мне пришлось вспомнить вещи, которые я старательно забывала на протяжении длительного времени. Забывала, чтобы не сойти с ума и не возненавидеть весь мир.

– Вы пришли сюда с бумажками, гроша ломаного не стоящими в расследовании нынешнего дела. То есть вместо того, чтоб искать убийцу, вы не пожалели времени, копаясь в прошлом, и довольно потирали руки, рассказывая моим друзьям о моем горе и унижении. Вы не поленились встретиться с людьми, которые наплели вам бог весть чего, и почему-то верите им, а мне – нет. А вам не приходило в голову, что когда девушку в шестнадцать лет насилует лучший друг, которого она считала братом, то воспоминание об этом не слишком ее согревает? Вы не подумали, что я тогда хотела убежать от всего мира, а больше всего – от себя, поскольку с такими воспоминаниями просто невозможно жить? Я не умерла, по крайней мере, физически, но сменила имя, чтобы стать другим человеком, а вы так радовались, читая здесь старое дело. Чему вы радовались? Или вам просто нравится причинять людям боль, возрождая в их памяти самые страшные моменты их жизни?

– Рита Витальевна, вы все неправильно поняли.

– Разве? – Андрей тяжело поднялся с кресла и отодвинул меня в сторону. – Если у вас есть вопросы к моей клиентке, советую вам задать их сейчас. Со своей стороны я обещаю, что сегодня же составлю жалобу на ваши действия. У вас нет ни малейшего повода подозревать мою клиентку в причастности к убийству Борецкого и Абрамова, как и в покушении на Марину Полищук. Итак, у вас есть настоящиевопросы?

– Пока никаких, но со временем, я уверен, они появятся. Прошу вас, Рита Витальевна, никуда не уезжать из города.

– Вы не можете этого требовать, поскольку моя клиентка не является подозреваемой.

– Это моя личная просьба.

– Вы, Юрий Владимирович, только что утратили право на личные просьбы. Теперь будем все делать четко по закону. А процедура вам известна.

– Ну, смотрите. Не было бы хуже.

– Не будет, я позабочусь. – Андрей разозлен не на шутку, хотя прокурорский этого не видит. Но он не знает Андрея так, как я. – Юрий Владимирович, все документы по делу мной изучены. По моему мнению, самое время вам преуспеть в поисках госпожи Литовченко.

– Не учите меня делать свою работу! Ищем мы ее, ищем!

Вот теперь я вижу, что и Гайдей в ярости. Ну да, пришел сюда в надежде половить рыбку в мутной воде, а получил по носу. Но больше всего он рассержен из-за того, что никак не найдет тощую сучонку Нину.

Кто-то сует мне в руки горячую чашку, которая пахнет чаем. Я не хочу чаю. Я вообще ничего не хочу. Пусть лучше все уйдут из моего дома. Мне надо убраться в комнатах и немного подумать, а потом я сама найду Литовченко, и тогда ей придется пенять на себя.

За окном тоскливо падает снег. Какая же нынче отвратительно снежная зима, да еще с жуткими морозами. Я теплолюбивое растение, холод причиняет мне боль. Так хочется, чтобы уже было лето. Все станут исходить потоками пота и жаловаться, а я сяду на солнышке и буду греться, и мне будет очень хорошо. А от осознания факта, что остальным плохо, еще лучше. Но до лета надо дожить, а если на меня продолжат охотиться в том же темпе, лето для меня под большим вопросом. Теперь вот еще Андрей с Наткой станут меня презирать…

Натка обнимает меня и прижимает к себе, всхлипывая. Моя подруга такая маленькая и субтильная, но у нее большое, доброе сердце, готовое всех на свете пожалеть. И такую темную личность, как я, в том числе. За что она меня любит? Я иногда сама себя боюсь, до того ненавижу весь мир, кроме совсем крохотной его части.

– Рита, ты сейчас успокойся, – гладит меня Натка по щеке. – Все давно в прошлом, не надо снова ворошить…

– Я этого ублюдка уничтожу. – Андрей стоит к нам спиной, но кулаки его сжаты, а шея напряжена. – Рита, что бы там ни было когда-то, Натка права: все давно в прошлом. А я напишу такую жалобу, что Гайдей не скоро оправится от неприятностей, которые свалятся на него. Думаю, тебя это утешит.

– Он не должен был так себя вести. Не человек, просто дерьмо.

Игорь тяжело опускается на тахту, жалобно скрипнувшую под дополнительной тяжестью. Панков тоже все слышал, и мне это совершенно не нравится.

Я старательно скрывала ту часть своей жизни, сделала все, чтобы меня больше ничего не связывало с Анной Дубцовой. Потому что девчонка Аня после случившегося стала нежизнеспособна. Я тысячу раз прокручивала в голове ситуацию, стараясь понять, что сделала тогда, в тот ужасный момент, не так, как же нужно было повести себя, чтобы избежать того, что произошло, – и не нашла ответа. Я никогда не рассматривала Вальку иначе, чем как друга. Собственно, он и был моим лучшим другом. Мы многое делали вместе, часто были, что называется, на одной волне. Нам нравились одинаковые книги, музыка, фильмы, мы смеялись над одними и теми же вещами, мы… Но Терновой меня предал, сделав то, что сделал. И я ему этого не простила. И не прощу никогда, даже его смерть ничего не отменяет. Валька предал нашу дружбу, предал все, что было у нас хорошего. А меня сломал и уничтожил. Но хуже всего другое – этим он оказал мне огромную услугу. Потому что иначе я бы покончила с собой в тот же день. А так он просто уничтожил меня, и я исчезла. Анна исчезла.

– Андрюша, нам пора.

Натка хорошо меня знает, может, даже лучше, чем я сама. Поэтому понимает, что сейчас я не стану говорить на эту тему.

– Да, дорогая. Рита, не переживай из-за глупостей, сейчас главное – обезопасить тебя. Игорь, тут я целиком полагаюсь на тебя, ты видишь, что происходит.

Они возятся в прихожей, одеваясь. Толпа полицейских удалилась, только Панков растерянно стоит посреди комнаты. Ну когда наконец уберется? Мне надо привести в порядок квартиру и подумать.

– Сейчас придет человек чинить дверь. – Игорь берет у меня из рук чашку с остывшим чаем. – Рита, ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет.

– Прошу тебя! Не надо все держать в себе, от этого только хуже становится.

– Да куда уж хуже-то…

– Рита!

– Что ты хочешь знать? Что я до сих пор не понимаю, как такое могло произойти? Представь, не понимаю, до сих пор не понимаю! Валька был моим другом, близким человеком, а потом все разрушил. И ради чего? Ради сомнительного удовольствия трахать девчонку, которая выцарапывает тебе глаза, притом что мог иметь любую девицу? Любую! Ему и напрягаться не надо было, сами себя предлагали, бегали за ним табунами. Не знаю, чем я его спровоцировала. И хотя я не была уже девственницей, но тогда я еще куклам одежки шила, и он это знал. До сих пор не понимаю, зачем он это сделал.

Хотя если бы не сделал, меня бы сейчас не было в живых. Такой вот парадокс.

– Что Терновой говорил на суде?

– Какая разница, что он говорил. Главное, что я сделала не так. Понимаешь?

– Что бы ты ни сделала, он не должен был так поступать.

– Но поступил же….

– И заплатил за это сполна.

– Да неужели? Разве от того, что Валька сел в тюрьму и где-то там загнулся, мне легче? Воспоминания меньше давят? Ведь любая гнида, откопав ту историю, считает себя вправе назвать меня шлюхой! Ты еще не знаешь, что было на следствии!

– Не заводись. Я отлично знаю, как проводится следствие в подобных случаях, и считаю данную практику позорной. Но система у нас тоже позорная, что любой человек, попадающий в нее в том или ином качестве, чувствует на себе. Но есть и другая сторона медали. Частенько ловкая барышня приносит заявление об изнасиловании, а поскольку преступление квалифицируется как тяжкое, обвиняемого сразу берут под стражу. Потом девица говорит: плати мне такую-то сумму, и я заберу заявление. Мужик вынужден платить, потому что себе дороже.

– Ах, ты…

– Я знаю, с тобой было иначе. Но такое тоже случается. А еще если принять во внимание непрофессионализм многих сотрудников, их отношение к работе, к людям вообще и к женщинам в частности, ведь у многих распались семьи, потому что занятость на службе постоянная, работа специфическая, накладывает отпечаток на личность… Короче, под раздачу попадают такие, как ты.

– И это все оправдывает?

– Нет. Я просто объясняю, почему так происходит. А насчет того, что ты что-то сделала не так, спровоцировала нападение… Да, есть мнение, что женщины провоцируют насилие, но я с ним не согласен. Нельзя спровоцировать человека, который четко знает, чего нельзя делать никогда. А если парень дожил до восемнадцати лет и не усвоил, что изнасилование преступно, ему это более доступно объяснят – в ином месте. То же касается другой уголовной братии. Ты слыхала, наверное, как предупреждают: не носите драгоценности, чтобы не спровоцировать преступление. Но люди имеют право носить вещи, которые хотят, а вот отнимать их никто права не имеет. Что такое хорошо и что такое плохо, знают все. Нельзя спровоцировать человека, не нацеленного на преступление, а кто считает, что ему все дозволено, и так не видит для себя иного.

– Ты прав. Игорь, что мне делать?

– Посиди дома. Посмотри телик, почитай книги… Главное, не носись по городу в поисках приключений на свою роскошную задницу.

– Хоть бы все поскорее закончилось…

– Закончится. Кстати, завтра хоронят Борецкого. Ты пойдешь?

– Зачем?

– Надо бы пойти. Присмотришься к толпе, может, кто-то покажется подозрительным.

– Терпеть не могу похорон. К тому же не знаю Витькиного окружения за последние годы.

– Я пойду с тобой.

– Как знаешь. Надо – пойдем, но радости мне это не доставит.

– Что ж, понятно… А вот и мастер!

Входит невысокий пожилой человек, сухонький и деловитый, с деревянным ящиком на ручке, из которого торчат инструменты.

– Семеныч, глянь-ка сюда…

– Хорошо управились. Выстрелом?

– Ну да.

– Так, нечего над душой стоять, идите, мне зрители не требуются.

Мы с Игорем идем на кухню и принимаемся доедать остывшую картошку прямо со сковородки. Я, когда понервничаю, становлюсь голодной, как акула. Панков тоже не отстает, и картошка быстро исчезает. Слышно жужжание какого-то инструмента, а перед нами уже чай с печеньем. Хорошо, что дверь починят, а то где бы я искала мастера…

Не знаю, как так случилось, но мы с Игорем вдруг стали друзьями. И, насколько я понимаю, надолго. Это немного странно, потому что друзей, кроме Андрея и Натки, у меня нет. А вот теперь в моей жизни вдруг появился Панков. Как-то он… прижился, что ли. Поладил с Андреем, явно понравился Натке, взял на себя кучу моих хлопот… Конечно, лучше было бы кота завести, Вадик давно просит, но получилось так.

– Есть у меня маленькое подозрение, что ты сама собираешься взяться за дело, – неожиданно произносит мой новый друг.

Нет, вас, умников-полицейских, стану дожидаться – вы аккурат к морковкину заговенью и разберетесь.

– С чего ты взял?

– Да так. Я же не дурак, что бы ты обо мне ни думала. Не считай, что ты умнее всех.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему я не должна считать себя умнее всех?