Моя незнакомая жизнь

Панков задумчиво смотрит на меня и улыбается уголками губ. Кого-то он мне сейчас напоминает такой вот улыбкой. И на секунду стало… уютно, что ли. Мы научились понимать друг друга. Не слишком ли быстро?

Глава 11

В то лето, когда мы с Игорьком приехали на каникулы в Телехово и начали искать приключения, все изменилось для меня окончательно. Думаю, если единожды прикоснешься к смерти, она остается с тобой навсегда. Она входит в тебя, и тогда восприятие меняется, начинаешь ценить вещи, о которых раньше и не думалось.

Мы больше не ходили в Ракитное – было очень страшно, даже Игорь это признал, хотя и смеялся над «бабьими предрассудками». Ну, предрассудки там или что еще, а только Ракитное стало для нас своеобразным табу. Но имелась куча других возможностей для поисков тех самых приключений.

Я осторожно расспрашивала бабушку о войне, о местах боев, гремевших когда-то вокруг, а она охотно рассказывала – ведь раньше внучка не интересовалась такими вещами. И я тогда совсем по-другому увидела ее: моя бабушка, всегда ласковая и улыбчивая, выжила среди ужаса и смерти, была свидетелем такого, о чем я даже думать не хотела, – расстрелов людей, сожжения в школе детей. Она пряталась от смерти – и выжила. А иначе не было бы на свете меня, и Игорь бы не приехал в Телехово, а тихонько спятил бы, лежа на кровати, или покончил с собой. Именно тогда я поняла, насколько все мы связаны между собой.

Август уже добирался до середины, когда болотные черти, никак не иначе, занесли нас на Ганино болото, которое раскинулось километрах в тридцати от нашей деревни и тянулось в Полесье. Более отвратительного места мы до сего времени и не видели, но твердо решили, что именно там нам надо поразведать.

Оставив велосипеды в кустах, мы еще пару километров продирались сквозь заросли. Чем ближе становилось болото, тем ниже становились деревья, и вид у них был словно больной – чахлые, корявые кустики торчат из мутной воды, на поверхности которой белеют соцветия каких-то цветов, и воняет гнилью.

– Что здесь может быть? – ворчу я, провалившись по щиколотку в липкую грязь. – Если тут что-то и было, его давно накрыло болото.

– Ань, ты поосторожней… – Игорь помогает мне вылезти на сухое место. – Дед Мирон говорил, что вон на том острове немцы строили бункер. Вот и поглядим, что там.

– Нет, ну какой бункер? Болото вокруг!

– Дед Мирон сказал, что тогда здесь не было болота, оно подступило сюда только после сорок восьмого, когда повернули русло Росани. А до войны здесь был хутор, хотя болото было недалеко. Я деда обо всем расспросил.

Дед Мирон – признанный авторитет. Он единственный из мужчин не воевал в регулярной армии, потому что в тридцать девятом ему на охоте прострелили ногу и ее пришлось отрезать. Но протез не помешал ему уйти в партизаны. В молодости дед был очень вспыльчивым и только с возрастом стал немного поспокойнее. Но только немного, потому что баба Леся не раз ругалась с ним, когда он под горячую руку бил тарелки.

Именно около него и «бросил якорь» Игорь. Дед Мирон рассказывал ему о прежних делах охотно, потому что своих детей у них с бабой Лесей не было, и дед всегда привечал чужих. С Игорем они стали такими друзьями, что все просто удивлялись.

Никто лучше деда Мирона не знал окрестные болота и леса. У него даже старая карта сохранилась, и я сама видела на ней кружок с надписью: Ракитное. Теперь многого, что обозначено на этой карте, уже не найти. Тисва исчезла, Ганин хутор тоже – везде болота. Такая уж вышла мелиорация, когда повернули русло Росани. Кто-то что-то неправильно подсчитал, вот и выросло болото.

– Мы к тому бункеру даже не доберемся. Смотри, где остров, а где мы, – продолжаю я возражать, но все же тащусь за другом.

– Добредем как-нибудь, тут неглубоко и не сильно засасывает. – Игорь прыгает на кочку, брызги гнилой воды и ошметки грязи летят в разные стороны. – Ань, не дрейфь.

– Кто дрейфит-то? Но я не люблю болота, здесь жабы и всякое такое.

– Подумаешь, жабы! Малыш, жабы не кусаются. А вот болотные черти…

– Дурак!

Но небольшой островок приближается. И оказывается не таким уж небольшим. Холм, заросший ивняком. Я чувствую страшную усталость и с усилием вытягиваю ноги из грязи, которая разочарованно хлюпает. И чего мы сюда полезли? Бункер какой-то… Ну, кто стал бы строить бункер где-то на отшибе? Ведь даже и во время войны болото было совсем рядом.

– Есть охота. – Игорь снимает с плеч рюкзак. – Баба Леся пирожков дала, давай перекусим.

– Тебе бы только есть…

Я снова ворчу, но так, для порядка. Потому что постоянно подначиваю Игоря из-за его аппетита. Пирожки, которые печет баба Леся, это нечто выдающееся. А она, как и дед Мирон, так прикипела сердцем к Игорю, что почти каждый день разжигает уличную печь, и тогда по всей улице плывут ароматы пирогов – с яблоками, сыром, вишнями, маком… Дети бегут на эти запахи, и доброе лицо бабы Леси светится от радости.

Бабушка мне рассказывала: в войну юная Леся пряталась от полицаев, потому что отец ее был председателем сельсовета. Пряталась на болоте, осенью, несколько дней в холодной воде провела. Ее, уже полумертвую от холода, нашел Мирон Опрышек и привел в партизанский отряд. Девчонку отогрели, вылечили, но что-то сломалось в ее теле, и потом, когда стала взрослой и вышла замуж за Мирона, детей она родить не смогла. Так и говорит теперь баба Леся: «Война забрала моих детей».

С Мироном они прожили хорошую жизнь, вырастив троих осиротевших племянников. Те приезжают к ним, привозят своих детей, и зовут их отцом и матерью. Да и соседские ребятишки приходят – послушать, что рассказывает дед, полакомиться знаменитыми пирожками. И теперь мы сидим на какой-то колоде и едим пирожки. Баба Леся упаковала их десятка три, не меньше, лишь бы ее любимчик Игорек не отощал.

– Тут все так затянуло, что ничего мы не найдем. Того и гляди, на гадюку наступим. То-то радости!

– Ань, не бухти. – Игорь протягивает мне эмалированную кружку с компотом. – Если будет опасно, не полезем. Но посмотреть стоит. Пошли давай, хватит сидеть. Уже и возвращаться скоро, что ж время терять.

Я о «возвращаться» даже думать не хочу, потому что связываю эти слова с отъездом. А мне так хорошо в Телехове, я здесь такая спокойная и счастливая, как нигде, и каждый год у меня истерика от того, что нужно уезжать. Но уезжать приходится. И потом осенью, зимой, весной в мои сны приходит Телехово: я бегу, бегу по теплой дороге, засыпанной хвоей, замирая от счастья – как хорошо, что школа и город мне просто приснились. А когда просыпаюсь, меня лучше не трогать, так мне горько и больно. Я становлюсь злая и несчастная. И могу сделать что угодно.

– Не хочу назад, в город.

– Малыш, я тоже не хочу. Мне кажется, что город просто приснился – и представить не могу, что снова увижу двор и всех наших… Что они понимают? Я бы охотно так и жил здесь, у деда.

– Я когда-то просила родителей, чтобы не трогали меня, позволили остаться в Телехове, а они только посмеялись, и все. Мама говорит, я не понимаю, что для меня лучше.

– Если бы я раньше знал, кактут… Мы ведь немного даже посмеивались над тобой… Ой, нет, не бей меня! Мы же по-дружески. Теперь-то ясно, каким я был дураком. Потому что вернуться в город мне сейчас… невыносимо.

Мы умолкаем, слушая тишину. Шумят камыши, квакают лягушки, где-то вдалеке крякает утка, в кустах тоненько и пронзительно пищит какая-то птица. А у меня на душе тоскливо. И хочется плакать, потому что сегодня уже десятое августа – осталось всего две недели счастья.

– Дай мне еще пирожок.

– Вот, а надо мной смеялась…

– Я не хочу возвращаться туда!

– Я тоже. – Игорь берет меня за руку. – Знаешь, мне кажется, что я только сейчас начал все правильно понимать. Я так благодарен тебе за то, что ты показала мне все это… Тихо! Кто-то плывет, слышишь?

Да, мы оба уже хорошо знаем звуки, которые могут здесь быть, чтобы сообразить, что к ним добавился еще один – тихий плеск воды от весел.

– Лодка. Плоскодонка. – Игорь поднимается и осторожно выглядывает из зарослей. – Плывет со стороны болота. Ань, надо спрятаться – кто знает, что за люди. Видимо, они от Росани через плавни вышли сюда.

Игорь берет рюкзак, я оглядываю место, где мы сидели – трава немного примята, но незаметно, если специально не присматриваться.

Пригибаясь, ныряем в заросли ивняка, растущего по склону острова-холма, – осторожно, стараясь не колыхать ветки. Игорек прав, люди разные бывают, и кто может знать, кто там плывет, что им здесь надо и что придет в их голову при виде нас. Хорошо, если это просто охотники.

– Осока колется…

– Тсс!

Мы замираем. Может, проплывут мимо? Нет. Слышно, как лодка причалила, потом громкий всплеск и грязное ругательство. Ага, парень не местный, потому что не умеет выбираться из плоскодонки, шлепнулся в болото. А вот я умею. Все местные тоже. И Игорь научился.

– Тише ты, чего шумишь?

Другой голос, тяжелый и неприятный.

– Тут все равно, кроме жаб, нет никого. Черт, намочил штаны, и в сапоги залилось…

– Ничего, сейчас тепло, высохнешь. На вот, глотни.

Из зарослей прямо на нас выходят двое мужчин: один молодой, ненамного старше нас, невысокий, с маленькими черными глазками, в брезентовых штанах, потемневших от воды, и в высоких сапогах. За плечами у него рюкзак, из которого торчит рукоять лопатки. Второй – коренастый, пожилой, пожалуй, постарше моего дедушки, с холодными светлыми глазами и седой копной кудрявых волос. Он тоже в высоких резиновых сапогах, брезентовых штанах и штормовке, с туго набитым рюкзаком. Выглядит аккуратным и подтянутым. Его глаза с подозрением осматривают окрестности, и я сразу как-то понимаю: взгляд у него такой больше по привычке, чем от того, что он чувствует наше присутствие. Мне не знакомы эти люди, хотя я практически всех вокруг знаю. Но старик ведет себя уверенно, словно здешние места ему хорошо знакомы. Вероятно, так оно и есть.

– Ты место-то найти сможешь? – Молодой, чиркнув спичкой, закуривает. – Столько лет прошло, немудрено и забыть.

– Говори, да не заговаривайся! – Старик презрительно кривит тонкие губы. – Годы тут ни при чем. Видел бы ты то, что видел я… Ладно, хватит болтовни. Давай копать.

– Что, прямо здесь?

– А ты как думал? Вон там видишь бетонные развалины? То так, для отвода глаз, построили и взорвали. А настоящий вход здесь. Копай!

– Как скажешь…

Молодой берется за лопатку и начинает рыть, отбрасывая грунт вниз со склона холма. Лезвие звякнуло о что-то твердое, и парень удвоил усилия.

– Тут вроде люк!

– Знаю. Расширь яму.

Старик достает такую же лопатку и начинает копать с другой стороны. Вдвоем мужчины действуют энергичнее, раскоп быстро увеличивается, и мы, немного подавшись вперед, видим, что из-под мокрого торфа уже видна бетонная стена, а в ней дверь, как в погребе, тоже бетонная.

– Мы все равно этот люк не поднимем вдвоем, тут кран нужен. – Молодой вытирает вспотевший лоб. – Взорвать придется.

– Не мели ерунды, взрыв услышат. Да и не поможет здесь взрывчатка, качество не современное, немцы умели строить. Немцы – люди серьезные, качество для них превыше всего. Бункер не нынешние инженеришки-партачи, попавшие в институт за кусок сала и ничему не научившиеся, делали.

– Может, там все давно намокло – видал, болото кругом.

– Хотя бы и океан! А внутри все осталось так, как немцы оставили, уходя. Видать, вернуться думали, да видишь, как повернулось…

– А тебе что, жаль?

– Жаль. Я при них хозяином был бы, уважаемым человеком. Подсоби, надо люк приподнять.

Он вынул из своего рюкзака трос со стальным крюком и карабином, зацепил за скобу, торчащую из двери. Вдвоем мужчины схватились за трос и потащили. Бетонная плита подалась вперед, открыв глубокий паз. В нем, к нашему удивлению, светились кнопки. Старик потыкал в них пальцем, и где-то в глубине холма раздался гул.

– Отойди! – Седой оттолкнул напарника.

Склон холма поехал вверх, посыпались торф и трухлявые ветки. Стала видна широкая бетонная дорога, идущая в холм под углом, а посередине ее рельсы.

– Видал? Ни пылинки тебе, ни ржавчины, все работает.

– Да, сила!

Старик шагнул в глубину. Свод высокий, такой, что и грузовик, пожалуй, проедет. Мы с Игорьком, почти забыв об осторожности, придвигаемся к краю зарослей.

– Сейчас открою ворота. Генка, отойди в сторону и не вздумай визжать.

– Василич, обижаешь!

– Пасть закрой. Я тебя предупредил.

Весь проход занимают ворота. Старик снова нажимает на кнопки, слышно шипение, словно в автобусе открываются двери, и створки скользят в стороны.

Внутри бункера зажигается свет, и мы слышим испуганный вскрик молодого:

– Что? Что это?

Паника в его голосе настоящая, и мне тоже становится страшно. Что парень там увидел?

– Я тебя предупреждал. Не прекратишь визжать, присоединишься к ним.

– Но это…

– Пленные, которые строили бункер. Вывезти их, чтобы перебить в другом месте, времени не оставалось, болото тогда находилось далековато отсюда, а мусорить рядом не хотелось. Объект должен был оставаться полностью секретным, поэтому их пустили в расход прямо здесь. Большинство тел сбросили в шахту, тех же, кто грузил платформы, бросили тут. Ишь, выглядят почти как новенькие! Хорошая вентиляция.

– Но здесь не только…

– А ты как думал? Пленных не хватило, подвезли несколько машин с заключенными из городской тюрьмы. У немцев ничего даром не пропадало, рачительная нация. Отойди, ты мне свет загораживаешь, не вижу кнопок. Да не дрожи, все давно мертвые. Живых бояться надо, а эти тебе уже ничего не сделают.

Меня начинает бить дрожь. Я догадываюсь, чтотам – куча тел расстрелянных, которые за столько лет не истлели.

– Игорь, бежим отсюда!

– Не получится. Идти долго, они услышат плеск.

Да, мы брели по болоту минут сорок, нащупывая путь. И шли громко, медленно, рассчитывать, что обратная дорога будет легче и займет меньше времени, нечего. А к тому же мне любопытно, что еще есть в страшном бункере. Только я туда ни за какие коврижки не полезу, пока эти двое на острове. Потому что молодой парень еще ничего, а вот старик… В нем чувствуется хищник, страшный и безжалостный, заметь он нас здесь – убьет не раздумывая.

– И что делать?

– Сиди тихо. Они уйдут, и тогда мы…

Страшный крик разорвал тишину, прокатился эхом под бетонными сводами – и стих. Затем грохнул выстрел, что-то упало с металлическим лязгом, потом раздался глухой стук, как будто человеческое тело рухнуло на пол. Мы замерли, вцепившись друг в друга. Но больше ничего не происходит, тишина, как потревоженная ряска, сомкнулась над островом.

– Идем. – Игорь вынимает из рюкзака лопатку и эсэсовский нож, найденный в Ракитном, и делает шаг в сторону открытых ворот. – Ты тоже возьми лопатку.

– Зачем?

– Ань, мы никогда себе не простим, если не пойдем сейчас туда.

– А пойдем – тоже пожалеем.

– Если жалеть придется в любом случае, то пусть хоть польза какая-то будет.

Конечно, он прав, но мне все равно не хочется лезть в бункер. Я боюсь того, что могу там увидеть, боюсь старика. Я хочу домой, в бабушкин двор, заросший травой и вишняком, с качелями и колодцем. Все это кажется мне страшно далеким, почти нереальным. Так странно, что каких-то три часа назад мы были там, и я тискала толстого рыжего кота Мурзика, бабушка мыла банки для консервации, а дедушка собирался идти за травой для кроликов. Вот так иногда меняется жизнь – за какие-то минуты становится другой, безвозвратно и страшно.

– Ань, если не хочешь, оставайся здесь. Я понимаю, ты все-таки… девочка. Что вынесу – поделим пополам, по-честному.

– Не мели ерунды! Собрались, значит, пойдем. Выдумал тоже – девочка…

Мало ли что может случиться, что я тогда стану делать? Нет, вдвоем влипли в эту историю, значит, так тому и быть.

– Ты уверена?

– До вечера тут рассиживаться станем? Идем.