Искушение астрологией, или предсказание как искусство

Гален был способным фармакологом и проницательным диагностом. Он получил превосходное образование по таким предметам, как античная литература, философия и логика, прекрасно владел ораторским искусством. Поистине блестящий ум.

Живые системы необычны, учил Гален, в одном весьма важном аспекте. Как и объекты из камня или металлы, их можно анализировать относительно их компонентов. По мере проникновения внутрь оказывается, что организм сделан или составлен из разных органов, мышц, костей и жидкостей. А их, в свою очередь, можно разобрать на ткани. Анализ следует остановить именно на тканях, как на базисной сущности.

Метафизическая теория, а также общая идея вытекают из этого биологического понимания. Аристотель говорил, что все на Земле, живое и неживое, состоит из четырех элементов: воздуха, воды, земли и огня. Эти элементы образуют пары противоположностей: горячий — холодный, влажный — сухой. Сопоставление противоположностей проходит в широком диапазоне: от земной пыли, которую Аристотель отряхивает со своих сандалий, до самих планет. Пагубный Сатурн и воинственный Марс оба сухие, но первый холоден, а второй горяч.

Как простые материальные объекты, живые существа состоят из огня и воздуха, земли и воды. В конце концов, они тоже материальные объекты и потому вплетены в канву мироздания. Люди сходны по своему строению, но различаются тем, как сочетаются в них компоненты. В ком-то превалирует огонь, в ком-то воздух, вода или земля. Точное сочетание элементов определяет облик и характер человека. Все это закрепляется звездами в момент его рождения. Личность состоит из противоположных качеств, говорит Гален и создает теорию о четырех гуморах (теорию о темпераментах). Человек, в котором преобладает холодный и сухой гумор, — меланхолик. Холодный и влажный гумор присущ медлительным флегматикам. Горячий и влажный — сангвиникам. А горячий и сухой — холерикам.

Гуморы в системе Галена соотносятся с соками организма: черной желчью, флегмой, кровью и желтой желчью. И роль этих жидкостей как раз в том, чтобы питать различные ткани организма. Если равновесие между ними нарушается, человек заболевает.

Теорию эту нельзя назвать незрелой. Она основывается на понимании аномального положения живых тканей в мире материи и объясняет тот факт, что здоровье и недуг лежат на непрерывной прямой, идущей от абсолютного здоровья к полной телесной немощи. Современная медицина склонна воспринимать болезнь как отдельное состояние, вызванное вторжением в организм некой инородной сущности, особым поражением, новообразованием или несчастным случаем. Поэтому она не способна толком объяснить, отчего человеку бывает плохо, когда он не болен.

Теория Галена о жизненных соках позволила магистрам медицинского факультета в Париже привести свои выводы к единому виду, аккуратно наметив связь между слиянием планет в 1345 году и вспышкой эпидемии чумы три года спустя. Заболевание, учил Гален, изначально гидродинамично, гуморы подобны жидкостям, и, как таковые, их следует поддерживать в равновесии, как, например, воду в шлюзе. Но эти соки находятся в человеческом теле и там, собравшись в печени или желчном пузыре, очевидно, должны самостоятельно приходить в равновесие. Однако болезни и, следовательно, неравновесие случались часто. Следует искать причины. И, учитывая, что всякое тело наделено надежной барьерной защитой — кожей, эти причины могут вызвать свои следствия, только проникнув внутрь тела. Вот почему еда и питье играли в Галеновой медицине решающую роль. Человек может едой и питьем довести себя до болезни — такая теория бытует и ныне. Но самым важным элементом, влияющим на равновесие четырех жидкостей, считался воздух. «Хотя основные смертельные недуги могут быть вызваны испорченной водой или пищей, — пишут парижские магистры, — мы находим недуги, проистекающие из порчи воздуха, более опасными. А сие потому, что плохой воздух гораздо губительнее, чем пища или питье, ибо может быстро проникать в сердце и легкие, где наносит вред» [136].

Основа астрологических объяснений чумы, предложенных магистрами медицины Парижского университета. Астрологические знаки вполне понятны — те самые планеты действительно сгрудились вместе. Этот факт заставлял задуматься средневекового астролога столь же серьезно, как факт глобального потепления — нас

В этом замечании проступает связь между астрологией и медициной. Звезды влияют на воздух, поднимая с земли загрязненные испарения. Воздух влияет на здоровье народа, нарушая равновесие гуморов, жизненных соков, и тем самым портя их. Данная гипотеза служила различным научным выводам. Она объясняла, как чума распространялась и почему она распространялась молниеносно. В XIV веке ничто не могло двигаться быстрее воздуха. Следовательно, только воздух был повинен в чудовищно стремительном распространении эпидемии. Эта же гипотеза объясняла, как зловещее взаиморасположение планет привело к столь ужасающим последствиям для человеческого здоровья. Причинно-следственная цепочка, могли бы сказать парижские магистры, была настолько стройной и очевидной, что сомневаться в ней не приходилось.

Мы полагаем, нынешняя эпидемия или чума возникла из-за того, что испортилась субстанция воздуха при неизменности его свойств. При сем мы желали бы, чтобы понято было то, что воздух, будучи чистым по природе своей (то есть в том смысле, что он есть один из четырех элементов), может стать гнилостным или испорченным, только будучи смешанным с чем-то иным, а именно с вредоносными испарениями.

Случилось следующее: многочисленные испарения, которые подверглись порче в момент слияния, поднялись от земли и воды, а потом смешались с воздухом и распространились в иные земли частыми порывами ветра бешеных южных бурь, и поэтому чужеземные испарения, носимые ветрами, испортили субстанцию воздуха и все еще продолжают это делать. Сей испорченный воздух при вдыхании неизбежно проникает в сердце, портит там субстанцию духа и разлагает окружающую жидкость, и жар, отсюда происходящий, разрушает жизненную силу, и сие есть непосредственная причина нынешней эпидемии.

За три тысячи лет до XIV века астрология пережила расцвет. Теперь благодаря парижским врачам она достигла апогея. Астрологи сделали то, о чем их просили. Столкнувшись с беспрецедентной катастрофой, они так приспособили свое ремесло, что оно смогло, хотя и лишь на краткий миг, разрешить ее противоречия. Как только влияние звезд было принято в качестве аксиомы, все прочие элементы из причинно-следственной цепочки покорились максиме, столь пестуемой Альбертом Магнусом, а именно: действия без контакта не бывает.

Покончив с научными умозаключениями, почтенные профессора напомнили себе очевидное:

Не следует упускать то, что всякая эпидемия происходит по Божьей воле. И наш совет посему может быть лишь одним: смиренно вернитесь к Господу.

Многие годы объяснение профессоров Парижского университета служило, что называется, азбучным примером научного суеверия [137]. Научного, поскольку преподаватели медицинского факультета, в отличие от духовенства, искали что-то вроде естественного объяснения событий, которое успокоит их тревоги и не выйдет за пределы физических понятий. А суеверия, потому что микробная теория болезни, выдвинутая шестьсот лет спустя, показала: возбудителями чумы была бактерия Yersinia pestis. Чума — это прежде всего заболевание диких грызунов. Переносчик инфекции от грызуна к человеку — крысиная блоха Xenopsylla cheopsis. Однако, утвердившись в человеческом организме, бацилла начинает передаваться и непосредственно от человека к человеку.

Чума пришла из Центральной Азии, как считают современные эпидемиологи, где местная популяция крыс была носителем ее бацилл. Долгое время инфекция людям не передавалась. Но в какой-то момент существовавшее издавна равновесие нарушилось. Исламские ученые упоминают голод, наводнения и землетрясения. Вот тогда чума и перешла от одного вида живых существ к другому. А потом люди с отравленной чумой кровью отправлялись в путешествия на Запад и заражали жителей тамошних городов. Блохи передавали заразу другим людям, впрыскивая ее в новых жертв перед тем, как начать питаться, или оставляя свои чумные экскременты на язвах, порезах или волдырях. Именно таким образом осуществлялась первая стадия распространения смертельной болезни.

Но эпидемия, охватившая средневековую Европу, была не просто вспышкой бубонной чумы. Заболеванию, как выяснилось, не требовалась крысиная блоха в качестве переносчика. Оно вообще не нуждалось в переносчиках. У некоторых жертв чума поражала не лимфатическую систему, а легкие. Легкие влажны и полны слизи, а это идеальные условия для развития бацилл. Инфицированные респираторной чумой были и ее источником, и переносчиками. Заразившись и отчаянно кашляя в тщетной попытке очистить свои легкие от крови, они выпускали микробов, которые заражали тех, кто пытался помочь больным. Содержимое выкашливаемых наружу легких оседало на одежде и таким образом заражало тех, кто после смерти несчастных вынужден был пристраивать их наследство.

В каком-то смысле взгляды современных эпидемиологов совпадают с утверждениями парижских врачей. Причиной болезни было некое нарушение порядка. Магистры приписывают его слиянию планет 1345 года, современные исследователи — экологическим проблемам в Центральной Азии, вызванным, по-видимому, наводнениями, голодом и землетрясением. А это в точности те последствия слияния планет, которые предсказывали фактически все авторитетные астрологи.

Астрологи представляли, что следствием слияния планет станет загрязнение воздуха вредоносными испарениями, выходящими из земного чрева. Их воображения не хватало на грызунов и блох, хотя бы потому, что они не могли видеть переносимых ими микробов. Однако ученые мужи, учитывая масштаб эпидемии, понимали, что переносчик болезни должен быстро двигаться и иметь широкий диапазон распространения. И ошиблись они лишь в том, что приняли за этого переносчика циркуляцию воздуха. Но заблуждались астрологи вполне искренне.

В конце концов, ни убеждения парижских докторов, ни точку зрения современных эпидемиологов нельзя назвать абсолютно удовлетворительной. Многое в чуме 1338 года и сейчас остается непонятным.

Идею о том, что Черная смерть — это вспышка бубонной чумы, вряд ли можно считать образцом логики. Прежде всего, заболевание распространялось по Европе со скоростью, серьезно превышавшей известные скорости распространения крысами или блохами. В любом случае крысы не кочующие животные. И не совсем ясно, почему инфекция в различных городах, если она и в самом деле была связана с носителями-грызунами, вдруг возникла и в отдаленных поселениях? Физические способности простой крысы и ее желание перемещаться имеют ограниченный характер. Они, эти крысы, что — бегали наперегонки? Да, эти животные бегать умеют. И даже демонстративно прохаживаться, как мог заметить любой наблюдавший за ними. Но покрывать большие расстояния они не способны.

Уровень смертности от чумы в разное время года был примерно одинаков. А крысы и блохи — существа сезонные. Мороз просто-напросто убивает блох, а крыс заставляет прятаться. Респираторная чума могла передаваться от человека к человеку в зимние месяцы, но уровень эпидемии должен был значительно упасть с приходом весны. Однако этого не случилось.

И наконец, современная бубонная чума хотя и заразна, но в гораздо меньшей степени, чем Черная смерть. Зачастую болезнь угасает после нескольких отдельных случаев, как это было на юго-западе Америки. И по тем же признакам современная бубонная чума совсем не так опасна, как средневековая. Уровень смертности в наши дни составляет примерно половину от уровня смертности в Европе XIV века. Хотя симптомы, судя по данным средневековых лекарей, аналогичны симптомам, о которых сообщали современные индийские врачи, занимавшиеся известными случаями бубонной чумы, есть тут и различия. Течение болезни у заразившегося чумой предсказуемо. У заразившегося Черной смертью — нет. Больной может умереть через несколько часов после контакта или через несколько недель. Бывает, что он выздоравливает, но вскоре заболевает снова и умирает. И еще одна странность. Средневековая чума распространялась среди домашних животных, особенно среди собак и кошек, с той же быстротой, что и среди людей. Андроник Палеолог, константинопольский библиотекарь и автор чумных хроник XIV века, сообщает, что от чумы умерло очень много птиц. Целые стаи пернатых, летевшие по небу, вдруг падали на землю, наводя на людей ужас [138]. Ни собаки, ни кошки, ни птицы не подвержены заражению современной бубонной чумой. Не должны они были гибнуть и в XIV веке.

Ни одно из современных эпидемиологических исследований не объясняет сколько-нибудь ясно еще одну черту средневековой чумы, которая казалась ее летописцам самой поразительной: болезнь, по-видимому вызванная каким-то масштабным нарушением в атмосфере, переносилась испорченным, даже вредоносным воздухом. Луи Галиген, музыкант при папском дворе в Авиньоне, писал, что чума распространялась «зловонным дыханием ветра».

Ни одна из современных теорий не отвечает на вопрос, который изводил лучшие умы Парижского университета: почему Черная смерть, каковы бы ни были ее непосредственные причины, случилась именно тогда и именно с такой силой?

Сейчас, когда открыта цепочка человеческого генома, у всех нас на этот вопрос нет ответа лучше, чем тот, что дали профессора медицинского факультета Парижского университета.

Черная смерть омрачала сердца человеческие. В Петрарке эпидемия проявила поэта элегического склада. В письмах к одному из своих друзей в 1349 году он находит подходящий для событий тон:

Что же делать нам теперь, брат? Теперь, когда утратили мы почти все и не можем обрести покоя… Как говорят, время уходит сквозь пальцы. И надежды наши погребены с нашими друзьями.

И в другом письме:

Где же ныне милые наши друзья? Где ненаглядные лица их? Где слова нежности, неспешные приятные беседы? Каким ударом молнии поразило их? Какое землетрясение опрокинуло их? Каким потопом унесло? Какая бездна поглотила их? Стояла нас толпа, теперь же остались мы одни [139]…

Всю жизнь Петрарка любил девушку по имени Лаура. Благодаря его таланту она стала одной из прекраснейших романтических героинь мировой литературы. Мы видим ее бегущей по лавандовым полям, с развевающимися за спиной золотистыми волосами, отдающей в объятия ветра свое гибкое двенадцатилетнее тело. В этих письмах Петрарка не упоминает Лауру ни разу, но она тоже погибла в той страшной катастрофе, постигшей Европу в XIV веке…

Глава 9

Стрелец

Гениальный астролог

Обеды в замке Бенатки были, наверное, пыткой. Они начинались поздно и тянулись долго. Обычно на них присутствовало человек двенадцать, иногда и раза в два больше: астрономы и астрологи, разумеется, секретари, писцы, математики, купцы, слабые здоровьем графини, несущие в венах своих тлетворные миазмы Дуная, и члены императорской свиты, прибывшие засвидетельствовать почтение или поделиться свежими сплетнями. По освещенным свечами залам бродят собаки, которые частенько дерутся из-за объедков. Их возмущенное рычание заглушают время от времени визги тех, кто пинками отгоняет их от стола. Вилок нет — их еще считают итальянской вещицей для дам. Мужчины едят с ножа: разрезают куски мяса и накалывают их. В кувшины налито плохое вино, в графины — вода сомнительной чистоты, зато в высоких кружках — отличное богемское пиво. Ревущее пламя в очаге согревает и усыпляет тех, кто сидит с ним рядом, остальные ежатся от холода, и мурашки бегут по их спинам. А на улице снег ложится сугробами на каменные подоконники и просачивается в зазоры между рамой и тяжелым стеклом. Ветер стонет. Замок Бенатки стоит на открытом просторе, в двадцати двух милях от Праги. А зимы в Центральной Европе лютые…

Императорский математик Тихо Браге сидит во главе огромного стола. Он невысок ростом, узкоплеч, толстоват и коротконог, но при этом всем понятно, что он — личность незаурядная. Браге родился в семье датских аристократов. Его природная самоуверенность проявляется в том, как он держится, как говорит. Браге умеет вести себя в обществе и создавать вокруг непринужденную обстановку, однако хорошие манеры не скрывают его самоуверенности. Он лучше тех, кто пирует за его столом, и, зная это, они жаждут его похвалы. В юности во время дуэли он лишился части носа, которую заменил металлическим протезом. И этот протез, пряча лицо Браге, открывает его душу.

Браге родился 14 декабря 1546 года, учился в Копенгагенском университете, затем любящие родители отправили его путешествовать по Германии. Университеты Лейпцига и Виттенберга добавили бесценного блеска патине его датского образования. Браге страстно влекли звезды. Еще в молодости он провел важную исследовательскую работу, невозмутимо представив сверхновую звезду вниманию членов астрономического сообщества, убежденных, согласно Аристотелю, что во Вселенной ничего нового возникнуть не может. В научных кругах он чувствовал себя как в своей тарелке, читал лекции по-латыни, общался с философами, математиками и богословами. В пору зрелости Браге сумел сохранить приязнь аристократии, к которой принадлежал по рождению, оставаясь безразличным к традиционным для нее занятиям, вроде охоты, блуда и политических интриг.

В 1574 году король Дании Фридрих II пожаловал Тихо Браге остров Вен, который находится в Зунде, узком проливе, проходящем мимо Копенгагена на пути от Балтийского моря к Северному. Браге тут же начал сооружение собственной обсерватории. Серьезное влияние на него оказал Николай Коперник. Браге стал коперниканцем, членом небольшой группы людей, которые понимали: чтобы сдвинуть Землю из центра Вселенной, потребуется недюжинная сила разума. Старый замок, много лет стоявший на Вене, был разрушен. Вздымаясь четырьмя или более этажами в замерзшее ночное небо, он напоминал своей массивностью и нелогичностью брейгелевскую Вавилонскую башню[34]. Теперь это здание, попав в руки Браге, совершенно преобразилось. Разумеется, очень кстати пришлись деньги господина ученого. Благодаря им он мог проводить свои исследования как ему заблагорассудится, ни от кого не завися. Браге заполнил обсерваторию в замке, который теперь звался Ураниборг (Небесный замок), астрономическими приборами, им же сконструированными: секстантами, астролябиями и инструментами для исчисления траектории Солнца по его тени. Браге все держал в своих руках. Отправлял подробные чертежи разным европейским мастерам, изводил их придирками и пристально наблюдал за их работой. Он был невероятным занудой и добивался блестящих результатов. Браге научил целое поколение астрономов читать звездное небо, записывать наблюдения и вести подробные протоколы экспериментов. Этот увлеченный, сильный человек смог создать на изолированном острове, на котором было, между прочим, холодно, темно и сыро, выдающийся научно-исследовательский центр. Примостившись в открытых водах Зунда, остров вскоре стал известен, а потом и просто знаменит, приобретя в образованных кругах репутацию волшебного места, с садом и зверинцем, по которому прогуливаются юноши в красных шелковых рейтузах и замшевых сапогах [140].

А интересовали этих юношей лишь старые, потертые, утомленные звезды, медленно ползущие по небу.

Примерно тогда же, когда Браге проводил свои наблюдения и эксперименты, турецкий военный флот был занят обстрелом остатков султанской астрономической обсерватории в Стамбуле. Эта история рассказывается в персидской книге «Шахиншахнаме», стихотворной летописи правления султана Мурада III, написанной поэтом Ал аль-Дином аль-Мансуром. (Мурад III правил турками-османами с 1574 по 1595 год.) Эта поэтическая хроника, грустно и торжественно замечает Мансур, была закончена 28 октября 1581 года, в последний день Рамадана [141].

Рассказ аль-Мансура прост как удар. Вызванному к султану начальнику обсерватории Таки аль-Дину велено объяснить ее назначение. Он отвечает так, как обычно отвечают ученые, — мол, обсерватория служит прогрессу в области познания.

И тут без всякого объяснения султан требует, чтобы его адмирал безотлагательно «разрушил обсерваторию и стер ее с лица земли». Реакцию Таки аль-Дина на этот приказ аль-Мансур не счел нужным зафиксировать. «От обсерватории не осталось ничего, — лишь пишет он, — кроме названия и воспоминаний».

Колесо времени проделало полный оборот.

В 1592 году Тихо Браге покинул Ураниборг после непонятной ссоры со своим покровителем, королем Дании Христианом IV. Не терявшийся ни в каких ситуациях Браге заключил сделку с патологически застенчивым императором Богемии Рудольфом II и со свойственной ему решительностью перевез приборы, материалы по исследовательской работе и мебель с острова Вен в замок Бенатки близ Праги. Император, памятуя о гениальности Браге и, по обыкновению, нимало не заботясь о своем кошельке, назначил его на пост императорского математика с жалованьем примерно 30 тысяч гилдеров в год. Раньше Тихо Браге раздавал команды на Вене, теперь он будет раздавать их в Праге.

Иоганн Кеплер прибыл в замок Бенатки по приглашению Браге в январе 1600 года [142]. За несколько лет до этого он отправил Браге экземпляр своей книги Mysterium Cosmographicum («Тайна Вселенной»). Когда Кеплеру было всего двадцать восемь лет, его карьера провинциального учителя математики в австрийской деревушке Грац захлебнулась в холодных волнах контрреформации. Жизни Кеплера ничто не угрожало, но власти потребовали, чтобы он публично опроверг принципы лютеранства. Кеплер гордо отказался, после чего остался без работы и без заработка. Ситуация осложнялась еще и его недавней женитьбой, а также ранним отцовством. Однако слава его удивительных интеллектуальных способностей опережала его, и Тихо Браге, со всей присущей ему щедростью, позволил себе широкий жест и пригласил Кеплера в свой замок. Он видел в молодом человеке большие способности. Астрономия была еще юной наукой. И адского труда хватило бы на сотню математиков.

Иоганн Кеплер, обрадовавшись, уже видел себя близким коллегой Тихо Браге, представлял, как они станут работать в тесном контакте, как равные. Но его ждало разочарование. В замке Бенатки ему было уготовано место одного из многих, борющихся за внимание Браге. И это еще раз утвердило его в мысли о том, что миру бы пора уже поторопиться признать его, Кеплера, гениальность, если он, этот мир, хочет ее использовать в своих целях.

Иоганн Кеплер родился 27 декабря 1571 года в швабской деревне Вайль-дер-Штадт, стоявшей у Шварцвальда. Даже в наши дни это местечко очаровательно. Деревушка словно мумифицировалась под прикрытием средневековых фронтонов, кудахтанья кур и кряканья уток. Окрестности усеяны маленькими аккуратненькими фермами; местные фермеры ходят в lederhosen[35] до колен, сено сваливают на телеги с запряженными в них лошадьми, которые безмятежно пасутся в золотистых полях. А вокруг ферм — зеленые, словно отполированные просторы Шварцвальда, чудесного старинного леса, где растут пунцовый бук, европейский дуб и ясень, леса заколдованного, но не опасного, разве что иногда набредешь на дикого вепря, который превратится в лакомство в местной пивной, когда его подадут под соусом из черной смородины.

Кеплер родился в семье, не имевшей никакого отношения к аристократии. Его предки были ремесленниками и скорняками; они умели обращаться с токарными станками и снимать шкуру с рыси. Его отец, Генрих, служил управляющим поместья; по натуре бродяга, он успел побывать военным, флибустьером и разбойником. «Склонен к преступлению, задирист, может плохо кончить», — заключил Кеплер, составляя его гороскоп. Подчиняясь своим астрологическим предначертаниям, treue[36] Генрих несколько раз оставлял семью, чтобы поучаствовать в военных кампаниях. В один прекрасный день в 1588 году он записался в группу бельгийских наемников и больше домой не вернулся. У матери Кеплера был сложный характер, что понять не трудно, вспомнив, как непросто ей жилось. Материальное положение семьи было плачевным. Кеплер сумел окончить церковно-приходскую школу, в которой тех, которым нечего было сказать и на родном языке, учили говорить по-латыни. Успеваемость юного Кеплера безукоризненна. Его ум течет свободно, как ключевая вода из скрытого, но естественного источника. Кеплера раздражали другие ученики. Бурный поток его мыслей ни на минуту не оставлял юношу в покое. В то же время характер Кеплера был таков, что он никогда не перечил учителям и старался избегать споров. «Я люблю быть на стороне большинства», — говорил он позже [143], уже взрослым, выражая то, что чувствуют многие, только вот мало кто признается в этом. Кеплера вечно будут обожать, поскольку он идеальное воплощение, прекрасно узнаваемый тип честного и умного, но вместе с тем хвастливого и неуверенного в себе мальчишки, которого мы все в жизни когда-либо обязательно встречали.

Или которым были.

Кеплер получил хорошее классическое образование в университете Тюбингена и уехал работать в австрийский Грац. Там он служил учителем математики в stifschuhle, местной средней школе, а также районным математиком и составителем календарей. Предполагалось, что вместе с календарями Кеплер станет делать и астрологические прогнозы. Он верно предсказал необычайно суровую зиму, восстание крестьян и захват Австрии турками и слыл среди сограждан неплохим астрологом. До конца своих дней, а особенно когда бывал на мели, Кеплер подрабатывал прикладной астрологией, составив более восьмисот гороскопов. Порой скептики выражали сомнение в его умении и желании штамповать таблицы, и тогда он отвечал с обезоруживающей искренностью, что по большому счету это легче, чем работать, и лучше, чем попрошайничать [144]. Такая искренность и в наши дни внушает уважение.

Иоганн Кеплер был невысок и худощав. На портретах мы видим нежное лицо, густые темные волосы, причесанные назад и падающие на уши. В его глазах непременная печаль, задумчивый взгляд устремлен куда-то вдаль, из чего мы понимаем: перед нами человек, озабоченный тем, чтобы не злить жену и держать кредиторов в узде. Он страдал от разных болезней, главным образом от загадочных лихорадок, которые иногда длились месяцами, и спазмов желудка, однако был наделен двужильностью и силой, свойственным невысоким поджарым людям. Всю жизнь он испытывал «собачью неприязнь к купанию». Я сообщаю эту занятную мелочь, чтобы провести параллель между Кеплером и Птолемеем, двумя величайшими астрономами западного мира, едиными в этом безразличии к личной гигиене.

Едва осознав себя, Кеплер понял, что он математик. Он не был расположен к числам, хотя обстоятельства вынудили его стать великолепным вычислителем. Душу его завоевала геометрия, и довольно юным он пришел к выводу, что «геометрия есть единственное и вечное отражение разума Божьего» [145].

В Европе уже начинался XVI век, а небесная сфера все плавала вокруг Земли. Птолемееву астрономию и Аристотелеву космологию преподавали во всех европейских университетах, причем делали это люди, которые, должно быть, чувствовали на себе ее тяжкое бремя, тем более что все попытки уклониться в сторону от ее выводов приводили к несоответствию наблюдениям. Сама система Птолемея бесконечно и искусно усовершенствовалась, к ее эксцентриситетам и эпициклам добавлялись всяческие уточнения и разъяснения. Теперь она казалась совершенной, ее предсказания широко варьировались, а притягательность казалась столь очевидной, что не подвергалась сомнению. Несмотря на все это, система выглядела излишне витиеватой, даже барочной — за многие годы до того, как барокко стало стилем. Армиллярная сфера, собранная великим фламандским мастером Гуаптерусом Арсениусом в 1568 году [146], показывает почему. Это модель Солнечной системы из сцепленных латунных и медных колец. Отполированный шарик Солнца спрятан внутри. Толстые металлические обручи крест-накрест пересекают шесть концентрических оболочек сферы, каждая из которых крепится к шарниру и зубчатой рейке, чтобы астроном мог изобразить движение планет, покачивая кольца. Армилла прекрасна, но, к сожалению, пользы от нее немного. Уж слишком она сложна.

Из всех астрономов Европы лишь Николай Коперник утверждал, что Солнце, а не Земля находится в центре Солнечной системы. Немногие талантливые математики и астрономы сразу уразумели революционность работы Коперника. Его тезисы были сформулированы в тех же странных, ускользающих от понимания терминах, которыми пользовался Птолемей в «Альмагесте». Огромные поворачивающиеся сферы Птолемеевой астрономии были в каком-то смысле математическими выдумками и предназначались для объяснения того, что видят астрономы. Их онтологический статус был неясен. Во фразе, которая на веки вечные испортила его репутацию, Птолемей утверждал, что замысловатая структура «Альмагеста» задумывалась только «для вида». Коперник воспринял слова Птолемея всерьез и создал на нескольких сотнях страниц, плотно исписанных рассуждениями, математическую выдумку, соперничавшую с Птолемеевой. По Копернику, Солнце помещалось в центре Вселенной, а планеты вращались вокруг него по аккуратным, идеально сцепленным орбитам. Сопоставив свои выдумки с выдумками предшественников, Коперник понял лишь одно: его теория работает лучше. Она совершеннее, проще и больше согласовывается с наблюдениями.

Этот краткий рассказ едва ли отразит те трудности, которые преодолел в своей работе Коперник. Факсимильные копии его рукописи можно найти в парижской Национальной библиотеке. Почерк ученого тверд, мелок и изящен, с легким уклоном вниз и вправо, читается легко. Художественному оформлению книги придавалось большое значение. Коперник расставил схемы Солнечной системы так, чтобы слова красиво обтекали их. И сам текст со схемами похож на миниатюрную гелиоцентрическую систему. Но, несмотря на это, то тут, то там на страницах попадаются кляксы. Они говорят скорее не о спешке, а о изнеможении. Коперник тряс сведенными судорогой руками, онемевшими пальцами и случайно капал чернилами на листы. Эта работа поглотила всю его жизнь. Она требовала полного самоотречения. Птолемеева астрономия так глубоко укоренилась в сознании астрономов, что казалась уже не столько искусной теорией, сколько неотвратимым фактом. Конечно же небесная сфера вращается вокруг Земли. Да вы сами посмотрите. Коперник заставил себя посмотреть и отринуть то, что видел. Долгие годы все было безнадежно запутано, странно, непонятно, необычно. Он постигал истину маленькими болезненными шажками, но целиком ее так и не узрел, поскольку не додумался до того, что планетарные орбиты не круглые, а эллиптические. В январе 1543 года Коперник слег: инсульт частично разрушил его мозг. Великий ученый совершил длинный путь, причем преимущественно в одиночку. Теперь он делал глубокие медленные вдохи, и пузырьки беловатой мокроты собирались на его губах. Доктора успели вложить в руки Коперника первое печатное издание его шедевра «Об обращениях небесных сфер». Погладив обложку из бордовой кожи, он что-то пробормотал и умер.

В XXI веке идеи носятся по миру со скоростью света. Может быть, это одна из причин того, что они зачастую кажутся легковесными. Во второй половине XVI столетия идеи двигались медленнее, ездили в неторопливых двуколках, тряслись в экипажах на ухабах дорог или передавались из уст в уста на званых обедах. При этом даже строгие физические теории оказывались вовлеченными в медленный водоворот сплетен. После смерти Коперника его теории услышали лишь несколько пар ушей, способных воспринимать новое. Их было мало. Примерно шестьдесят лет спустя на удивление безграмотный информант кардинала Роберта Беллармайна привлек внимание патрона к какому-то «Ипернику, или как там его звали». Кардинал тут же расценил революционные идеи Коперника как новую угрозу католическому вероучению, видя, что они овладели лучшими умами Европы, однако заметил, что худшие не сочли Коперниковы теории убедительными.

Как и в случае с Тихо Браге, к Иоганну Кеплеру сначала пришли слухи, а потом вера. Итак, Земля вращается вокруг Солнца. Как всякий молодой человек, он открыт для нового, ибо пока его сопротивление не укреплено привычкой, а энтузиазм не усыплен праздностью. Тихо Браге принял Коперника с радостью, но без сердечности. Он так и не смог полностью разувериться в том, что Земля — центр Вселенной. Уж слишком он засиделся в старых Птолемеевых коридорах власти. Силясь сохранить хоть что-то из схемы Птолемея в своей теории, он поставил Солнце в центр Солнечной системы, как требовал Коперник, но саму ее заставил странным образом вращаться вокруг Земли. Иллюстрации XVI века изображают неуклюжую хитроумную небесную сферу, а под Вселенной улыбается во весь рот Тихо Браге, благодаря поникшим седым усам и веселым глазам похожий на невероятно развеселившегося китайского мандарина. Кеплерово увлечение гелиоцентрической системой не было омрачено ни сомнением, ни сожалением. Он поверил Копернику. Солнце стоит в центре Вселенной. Так и есть. Планеты вращаются вокруг Солнца. Так и есть.

Кеплер взял у Коперника радикальную, тонкую, ясную и гладкую новую схему, однако местами она была еще сыровата, некоторые частности недоделаны, и даже некоторые опорные принципы остались туманными. Землю убрали из центра Солнечной системы. Вопросы, ранее незадаваемые, обрели голос. И настойчивость. Подобно тому как Эйнштейн опроверг идею о мировом эфире, Коперник позволил небесной сфере исчезнуть. Ее больше не было в материальном смысле, и мир остался без ее купола. Но если планеты вращаются вокруг Солнца, а Земля — вокруг собственной оси, причем в пустом пространстве, тогда зачем же расстояниям между планетарными орбитами их числовые значения? И почему, коли на то пошло, планет именно шесть, как полагал Кеплер, а не десять или двадцать семь? И что заставляет планеты неустанно двигаться кругами? До Кеплера задавать подобные вопросы было невозможно. А после Кеплера их невозможно стало не задавать.

Наблюдений-то было предостаточно, не хватало теории. Астрономы XVI века уже знали расстояния между орбитами планет. Тихо Браге и его помощники составили беспрецедентные ряды чисел, дат и случаев, выстроившихся в колонки на нелинованных листах, стопами лежавших на деревянных растрескавшихся столах в обсерваторских комнатах с видом на море. Но никакие наблюдения, понял Кеплер, не могут дать ответ на вопрос «почему», скрытый в этих бесконечных цифрах.

Выводы, которые сделал Кеплер в Mysterium Cosmographicum, чтобы ответить на эти вопросы, совсем не очевидны. Даже в наши дни трудно уяснить схему напряжений и расслаблений, которую он пытался взять под контроль, а затем и выразить. «Почти все лето ушло на тягостный труд», — пишет он [147].

Наконец при пустяшных обстоятельствах я приблизился к истине. Я верю, что вмешалось Божественное Провидение, так что я случайно нашел то, чего не мог бы обрести своими собственными усилиями. Я верю в это тем паче, что неустанно молил Бога, чтобы послал мне успех, если слова Коперника истинны. Случилось это июля девятнадцатого 1595 года, когда я показывал в классе, какое мощное слияние (Сатурна и Юпитера) случается через восемь зодиакальных знаков и как они постепенно проходят из одного трина в другой. При этом я вписал в круг множество треугольников, или псевдотреугольников, так что конец одного был началом другого. И так получился круг меньшего диаметра, образованный точками пересечения этих треугольников.

Чисто технически Кеплер, машинально чертя, нарисовал ряд треугольников внутри круга, который представлял в данном случае зодиак. Но увидел он нечто иное. Появился второй круг, окружность которого была образована точками пересечения соседних треугольников, при этом их вершины упирались в большую окружность.

Момент озарения. Кеплеру приходит гениальная мысль: манипулируя Платоновыми телами, можно прийти к геометрическим зависимостям между двумя окружностями, представляющими собой орбиты планет

Логический пробел, связывающий этот пример с Солнечной системой, Кеплер преодолел одним исступленным опытом. Он на уроке в школе. Стоит к доске лицом и держит мел в руке. За спиной у него храпят ученики-ослы, покорно переписывающие его четкие схемы в свои тетрадки. И тут вдруг в сознании Кеплера словно прорывает плотину. «А потом меня осенило… и в память о том событии я записываю для вас свои соображения словами, возникшими во мне в момент озарения», — пишет Кеплер.

Орбита Земли есть мера всех вещей; вкруг нее описан додекаэдр, и содержащая его окружность будет орбитой Марса; вкруг Марса описан тетраэдр, и содержащая его окружность — орбита Юпитера: вкруг Юпитера описан куб, содержащая его окружность принадлежит Сатурну. Теперь же впишем в Землю (то есть в земную орбиту) икосаэдр, содержащаяся в нем окружность будет Венериной; впишем в Венеру октаэдр, содержащаяся в нем окружность будет у Меркурия.

Фигуры, о которых говорит Кеплер в этом отрывке, — это Платоновы тела (правильные многогранники). В евклидовой геометрии таких тел всего пять. А планет-то шесть, замечает Кеплер, отсюда явствует связь между телами Платона и орбитами планет. Если орбиту Земли принять за меру всего — как основную единицу, — тогда с помощью коэффициента, даваемого конструкцией Кеплера, можно полностью определить орбиты остальных планет.

«Теперь вы знаете, почему планет именно столько», — заключает Кеплер.

Он потерял голову от волнения. Ему было всего двадцать три года.

Иоганн Кеплер прибыл в замок Бенатки в надежде, что Тихо Браге откроет перед ним сундук с сокровищами своей астрономической обсерватории, которые терпеливо собирал на протяжении двадцати пяти лет. Он знал: только тщательные, всесторонние и точные наблюдения могут подтвердить его теорию. Но Иоганна ждало разочарование. Во время обедов Браге выдавал гостям информацию по капле, изводил их намеками, скрывая важные детали. Он предложил Кеплеру сосредоточиться на орбите Марса. Задачка была нетривиальная. Если Марс и виден с Земли, то лишь в определенное время и на мгновенье. Обычное представление о том, что планетарные орбиты проявляются сами собой, происходит из высокоскоростной фотосъемки. Наблюдения помогли Браге определить ряд отдельных точек в небе. Геометрическая форма, связывавшая воедино эти яркие опорные точки, оставалась за завесой незнания. Задача, поставленная Браге перед Кеплером, была заманчивой. Но то, что ее поставили, бесило Кеплера.

Глядя на людей, собравшихся за длинным столом, Тихо Браге наверняка замечал (когда зайчики от свечей отражались от металлической пластины, закрывавшей его нос), что все, что он видит, и все, что он открыл, все эти сокровища — это его творение. И если он не желает ни с кем делиться своими знаниями, кто его осудит?

Ночное небо принадлежало ему.

И вот теперь этот странный, удивительно упорный коротышка — Иоганн Кеплер — сидит за его столом, уплетает его еду и пьет его вино. При этом не испытывает ни трепета, ни благодарности. И кажется, намерен настаивать на том, что Тихо Браге уже и так признал, а именно на том, что он, Кеплер, — гений.

Естественно, ссор им избежать не удалось. Всегда помня о своем затруднительном материальном положении, Кеплер попытался обеспечить себе некую финансовую стабильность. Он написал письмо и, как водится, показал его тем, кто не умеет хранить секреты. Интриги наслаивались на интриги. Запросы Кеплера возрастали — и вот он уже попросил Браге выдать его семейству немыслимое количество бушелей зерна, хлеба, сыра, яиц, масла, колбасы, вина, пива и свиного жира. И не разрешат ли ему работать так, как он сам сочтет правильным, читай — как ему заблагорассудится, без всяких там раздражающих расписаний? Кеплер не утруждал себя ранними подъемами и не засиживался ночью. Обеды в замке? Пожалуй, нет. И вообще, он не горит желанием работать с Тихо Браге, если ради этого придется жить с ним рядом. И нельзя ли все эти вопросы изложить в письменном виде и скрепить печатью? — спросил Кеплер у вконец обескураженного Браге, прибавив, что его не устраивают общие заверения о том, что все будет хорошо.

В ходе эти переговоров Кеплер, очевидно, вышел из себя, оскорбив Браге своей дерзостью. Тогда уже Браге разозлился и ответил Кеплеру какой-то высокомерной грубостью. Они разошлись в бешенстве, и потом каждый доказывал друзьям, что второй вел себя просто отвратительно. Успокоившись и подумав, Браге отнесся к происшедшему со свойственным ему великодушием. Он умел прощать. А Кеплер, в свою очередь, отправил Браге длинное, полное сантиментов и раскаяния письмо. Через несколько месяцев они официально помирились. И Schnaps[37] лился рекой. Итак, Кеплер вернулся к работе. Никаких сведений о новых стычках нет. Но наверное, их обоих частенько посещало чувство дискомфорта. Подобно двум медведям в одной берлоге, им, этим ярким, крупным личностям, было тесно в одном пространстве.

Тихо Браге занемог осенью 1601 года, очевидно, от инфекции мочевого пузыря. Унизительная болезнь привела его от угощений и возлияний к неловкости, а затем и к катастрофе. Призвав Кеплера к своему смертному одру, Браге умоляет его завершить «Рудольфовы таблицы» движения планет, которые он составлял по поручению императора Рудольфа II. И не мог бы Иоганн еще закончить его работы о небесах в соответствии с его астрономической схемой — где Солнце неподвижно, а планеты сговорились сохранить хоть нанемного свои древние Птолемеевы траектории?

Тихо Браге умер 24 октября 1601 года. Вскоре Иоганна Кеплера назначили на пост императорского математика.

Иоганн Кеплер вошел в историю как великий астроном-наблюдатель и астроном-теоретик. Кроме того, он был выдающимся математиком и, как подсказали бы мне сейчас астрологи, талантливым астрологом. Геометрические тела, которые Кеплер ввел для астрономических нужд в Mysterium Cosmographicum, служили и астрологии. Такой вот занимательный пример плюсов и минусов развития мощного интеллекта. В Кеплеровой схеме каждой планете, кроме Земли, соответствует ярлычок — геометрическое тело:

Сатурн — куб

Юпитер — тетраэдр

Марс — додекаэдр

Венера — икосаэдр

Меркурий — октаэдр.

А астрологические следствия выводятся так же, как традиционно выводились из астрологических посылок. То есть по большей части посредством бесед. «В случае, когда Юпитер первый, следом Сатурн, а последний Меркурий, — пишет Кеплер, — их спокойствие и устойчивость есть результат немногочисленности их граней» [148]. С Венерой и Марсом дело обстоит иначе. Многочисленность граней геометрических тел, ассоциированных с ними, способствует «изменчивости и неистовству». Женщины «всегда непостоянны и капризны», а потому Венера — самая капризная и изменчивая планета из всех. Вспомните, сколько у нее граней! Такого рода умозаключения, в которых сочетаются поэтические образы и свободные математические ассоциации, многим могут показаться несколько случайными.

Геометрическое объяснение соотношений планетарных орбит по Кеплеру. Он взял Землю за основную единицу своей системы, при этом опустив соотношение между ее орбитой и ее Платоновым телом. Кеплер не утверждает, что платоновы тела занимают пространства между планетами. Сами по себе они, эти тела, физически не существовали, а предназначались исключительно для обоснования теории. В конце концов у Кеплера созрел амбициозный план собрать механическую модель своей системы и наполнить все тела пуншем разного цвета

Однако странные выводы только множатся. Юпитер, Венера и Меркурий соответствуют телам с треугольными гранями? Именно так. И в этом причина, утверждает Кеплер, их дружбы. Планетарной дружбы. Отчего треугольные грани подразумевают непременно дружбу между планетами, а не вечную вражду, Кеплер не сообщает. Так же как и то, почему дружба планет означает дружбу людей.

Его восприятие Сатурна и Меркурия определяется теми же психологическими принципами, в соответствии с которыми все вероятно, ибо все может быть сказано. Итак, перед нами Сатурн, одинокий отшельник, чей характер происходит из строгости прямых углов, составляющих куб. А Юпитер, напротив, вполне милая планета. И неудивительно — углы тетраэдра все острые. Вот вам и основание для дружбы.

В ряде трактатов, написанных Кеплером во время пребывания в Праге и позднее, он представил свои зрелые размышления по астрологии в виде полемики с двумя вымышленными героями, докторами Ф. Феселием и Е. Рёслином. Феселий — противник астрологии, в первую очередь Коперника, и его критика, направленная на концепт действия на расстоянии, интересна тем, что в ней сосредоточено то ощущение тревоги, которое всегда было присуще астрологической традиции. Главное утверждение астрологии ложно, заявляет доктор Феселий, ибо нет никакого посредника между звездами и Землей.

Доктор Рёслин, напротив, всей душой предан астрологии. Как и Феселий, он отрицает гелиоцентризм Коперника, ведомый, вероятно, смутной догадкой о том, что, окажись Земля не в центре Солнечной системы, астрология стала бы невозможной. Это яркий пример рождения научной истины совершенно не там, где следовало бы. Кеплер отвечает Рёслину в диалоге Antwort auf Röslini Discurs («Ответ на рассуждения Рёслина») [149]. Здесь чувствуется оттенок сдержанного скептицизма. «То, что небеса производят над людьми некоторое действие, — пишет он, — всем вполне очевидно». А далее — глубочайшее замечание: «Но в чем конкретно проявляется это действие — остается загадкой».