Искушение астрологией, или предсказание как искусство

Очевидно, это справедливо и в отношении звезд. «Нельзя сказать, — замечает Фома Аквинский, — что положение и движение небесных тел — следствие будущих событий».

Если небесные знаки похожи на дым, они означают то, что лежит в прошлом. Но спор идет, напоминает Фома Аквинский своим секретарям, а заодно и нам, о том, возможно ли «предвидеть будущие события». И тут пример с дымом не подходит. Он уводит в другую сторону.

Радуга, разумеется, дело другое. Это дуга криволинейного цветного света, предсказательно перемещающая настоящее в будущее. Гроза прошла. Наступает хорошая погода. Хотя причина радуги пересекается с причиной хорошей погоды, она не означает свою причину, как дым. Ее информационный вектор направлен в будущее. Но вопрос в другом — проникает ли она в будущее как знак? Однако радуга, невозмутимо диктует Фома Аквинский секретарям, царапающим перьями по пергаменту, есть часть обычной причинно-следственной цепочки. Она идет из прошлого (гроза с громом) в настоящее (та самая радуга) и в будущее (хорошая погода) и в этом смысле похожа на любое другое физическое явление или процесс. Гроза — это причина и радуги, и предстоящей хорошей погоды. Но подобно тому, как один порыв ветра может привести к замедлению цепочки следствий, радуга — такая причина, следствия которой не определены наверняка. Радуга — всего лишь промежуточное звено в долгой причинно-следственной цепи. А коли так, радуга проникает в будущее как обычная причина, которая означает свое собственное следствие. Отсюда следует, что она не знак, ибо знаки не обозначают своих следствий. Фома Аквинский моментально приходит к очевидному заключению, подсказанному аналогией: «Невозможно достичь предвидения будущего, наблюдая за звездами, за исключением случаев, когда следствия можно предвидеть по их причинам».

Теперь позволим себе забыть эти непритязательные, но убедительные примеры. Они свершили свое предназначение и выполнили свою работу. Прорицание в целом и астрология в особенности жаждут выйти на передний план. Фома Аквинский напоминает секретарям тему диспута: «Кое-кто заявляет, что звезды больше предрекают, нежели обуславливают». Именно этот тезис Фома Аквинский намерен опровергнуть. Что же делают звезды? — вопрошает он. Они суть причины будущих следствий и следствия предшествующих причин. Таким образом, звезды могут выступать либо причинами, либо следствиями. И ничего другого они не делают, поскольку ничего другого делать не могут. Если же они знаки, то должны обозначать либо свои причины, либо свои следствия. В первом случае звезды не способны проникать в будущее; во втором — они не знаки. Следовательно, если звезды — это знаки, они не проникают в будущее, а если они проникают в будущее, они не знаки.

Секретари прекратили писать. Аргументация завершена.

Фома Аквинский обратился к древнему астрологическому тезису и показал, что тот пуст. И более того. Философ на самом деле очень близко подошел к совершенно радикальным предположениям. Природа — это объективная система, предполагает Фома Аквинский, в которой причины уступают дорогу следствиям, а те, в свою очередь, становятся причинами. Тот астролог или астроном, который овладевает далекой звездной системой, получает доступ в будущее — в этом Фома Аквинский и не сомневался, — но этот доступ получают только с помощью входа, втиснутого в причинно-следственную последовательность. Увидев, что из его лавки поднимается дым, мясник может сделать вывод, что начался пожар. Увидев радугу, священник может предсказать хорошую погоду. Если Сатурн — пагубная планета, как утверждали астрологи, он, пересекая ночное небо, действует как обычная причина, принося гибель государствам или беды отдельным людям так же, как огонь обуславливает дым, а радуга — хорошую погоду. Точно так же. В природе нет знаков, знаменующих будущее, нет намеков, указаний, подсказок, волшебных меток или литературных откровений. В природе нет знаков, потому что она незнаковая система. Наоборот. Радикальная идея. И это ново.

И, как любая радикальная идея, она вызывает возражения. Фома Аквинский, без сомнения, знал, что дым, кроме огня, обозначает еще много чего другого. После избрания нового папы папская курия выпускает облачко белого дыма из трубы, и этот дымок обозначает, что папа избран, а не только то, что было сожжено несколько листов бумаги. Да и обычные слова и буквы играют двойную роль, выступая одновременно и материальными объектами, и символами, или знаками. Их своеобразная форма играет определенную роль в различных символических системах. Например, знак «собака», если взять простой случай, используется для указания на собак вообще.

Чтобы обозначать, знакам требуется погружение в мир, в котором объекты поименованы, намерения обрели форму, планы намечены, идеи порождены, а символам приписан смысл. Такой мир существует, он близок нашим сердцам. Без него нам конец. Но это не тот мир, в котором небесные тела появляются в ночном небе. Впервые человек видит в их очертаниях странную, беспокоящую двойственную систему, влияющую и на современные души, то жесткое, пугающее различие между материальным миром, в котором причины преследуют свои следствия в пространстве и времени, и символический мир, в котором материальные объекты быстро обретают способность становиться чем-то большим, иным.

Выводы, к которым склоняется Фома Аквинский, не только радикальны, но и опасны. Идея о том, что звезды — это знаки, предвещающие, но не обуславливающие будущие события, — идея, которую отвергает Фома Аквинский, — была на ура принята Августином, когда тот переживал духовный кризис: его душа римлянина боролась с его верой в Христа. Клирики впоследствии рассматривали эту идею как компромисс, допускающий свободу воли. Марсилио Фичино, философ эпохи Возрождения, живший через двести лет после смерти Фомы Аквинского, вступается за астрологию, цитируя античного мыслителя Плотина: «Мы можем представлять звезды как буквы, навечно высеченные на небесах… и те, кто умеет читать такие надписи… могут прочесть по ним будущее» [116]. Такой взгляд восходит к авторам «Энумы» и, обойдя стороной античный Рим, где многим достало смелости посмотреть судьбе в лицо, устремляется к Галилею, который определяет природу как книгу, написанную на языке математики.

Развивая свою аргументацию, Фома Аквинский не находит причин сомневаться в том, что звезды влияют на человеческие события. Что-то же должно влиять, в конце концов. Но, отвергнув мысль о том, что звезды влияют на человеческие дела как знаки, он согласился с тем, что они воздействуют как причины. Причины непоколебимы. Если в природе есть причина, за ней должно прийти следствие. А иначе почему она называется причиной? Фома Аквинский очень близко подошел к запретному утверждению, гласившему, что звезды определяют поведение человека. Августин же ясно видел, что в этом направлении лежит полное отрицание христианской истины. Мир, в котором человеческое поведение — обязательное следствие некой материальной причины, не может быть миром, в котором есть место мукам совести, покаянию и спасению. Это Фома Аквинский понимал хорошо.

Далее идет некоторое количество нервных шагов назад, поскольку Фома ищет способ расширить свои доводы, не ставя под сомнение свои принципы. Есть два типа событий или следствий, решает он, которые невозможно понять в рамках обычных причинно-следственных связей. Первый тип: события, происходящие случайно. О нем ему нечего сказать. Второй: события, в которых «деяния свободной воли, определяемые желанием и разумом и не обусловленные небесными телами». Разум — это не тело и не результат работы органов тела. Так же как и воля. Значит, их деятельность не может быть следствием движения физического тела или любой материальной субстанции, если уж на то пошло. Вывод, который Фома Аквинский делает из этого заявления, можно считать шедевром лицемерия:

Таким образом, небесные тела не могут быть непосредственными причинами деятельности свободной воли. Тем не менее они могут быть регулирующей причиной склонности к этой деятельности настолько, насколько они оказывают воздействие на человеческое тело и таким образом — на способности восприятия, которые суть работа телесных органов, побуждающая человека к действиям. А поскольку способность восприятия подчиняется рассудку… это не связывает свободную волю, и человек может по собственному разумению действовать вопреки стремлениям небесных тел.

Эти замечания говорят о том, что неким непредвиденным образом доводы Фомы Аквинского оказались слишком взрывоопасными, несмотря на всю пользу, которую могли принести. Космический детерминизм — печальная теория, сводящая действия человека и его самого к фиксированному состоянию в бесконечной системе. Но страшнее другое. Поскольку звезды и планеты пребывают в цикличном движении, космический детерминизм может быстро привести к мысли о том, что человеческая история — это бесконечно повторяющийся спектакль, в котором одинаковые акты бесконечно сменяют друг друга. В этом, «ужасном», как выразился Альберт Магнус, она несовместима с христианской доктриной, ведь распятие, как учат Отцы Церкви, было событием уникальным. Однако Фома Аквинский не может заставить себя противостоять детерминизму, ударив по его фундаментальной посылке. Предположение о том, что люди свободны, потому что нет такой причины, которая обуславливает их поведение, — идеальная истина, как может показаться, — лежит за пределами его понимания.

Именно это обстоятельство заставляет Фому Аквинского поддержать на удивление знакомую теорию о том, что звезды, управляя делами человеческими, побуждают, но не принуждают. Если он и принял эту идею, то наверняка без всякого энтузиазма. Фома Аквинский был слишком тонким философом, чтобы не заметить очевидной трудности в этой позиции. Если побуждение — что-то вроде причины, его формула — побуждают, но не принуждают — влечет противоречие терминов. Каким образом причина или причиноподобное событие могут побуждать без принуждения? Если же побуждение не имеет ничего общего с причиной, тогда какую роль играют звезды в событиях?

Как бы там ни было, следует отметить, что, несмотря на все философские недостатки, идея о том, что звезды побуждают, но не принуждают, указывает астрологу, да и всем нам, на хорошо знакомый пример. Человеческий голос, просящий, требующий, льстящий, убеждающий, заверяющий, обращающийся, хвастающийся, умоляющий или повелевающий, нередко выступает силой, которая побуждает, но не принуждает. Такова же и человеческая мимика.

Интересно — хотя бы один из этих толковых, способных секретарей спросил Фому Аквинского, чей голос проникает сквозь звездную пелену? Задумывался ли он сам, каким образом этот голос слышат?

Фома Аквинский умер в 1275 году. Средневековая культура пребывала тогда на вершине развития, ее институты еще не потеряли свою мощь. Образ жизни Фомы вскоре будет отринут, а его логика, способ мышления, будет забыта. В последние годы жизни ему были посланы видения, суть которых он не мог передать. Фома Аквинский сосредоточенно всматривался в церковное окно, умолкнув на полуслове во время речи или лекции, и на его крупном благородном лице появлялось выражение блаженства. Он был человеком глубоко религиозным, однако ничто в его жизни, посвященной сложнейшим проблемам философии и теологии, не подготовило его к таким видениям. Шестого декабря 1273 года, во время мессы, Фома Аквинский впал в длительное и, очевидно, экстатическое состояние, после чего перестал писать. Слыша от клириков просьбы продолжить работу над Summa Theologica, которая оставалась незавершенной, он отвечал: «Более ничего сделать я не могу. Мне открылись такие тайны, что теперь все, мною написанное, кажется мне малозначительным».

Когда мы видели свободолюбивого Михаэля Скота последний раз, он стоял рядом с сицилийским императором и что-то шептал ему на ухо. Вскоре ученый снова оказался в Париже, читал лекции в университете по курсу астрономии. И были они, эти лекции, надо полагать, ужасны. Как и многие менее значительные средневековые мыслители, Скот имел привычку выстраивать свои идеи в виде нумерованных списков. Мудрым человека делают четыре вещи. К истинному знанию ведут девять путей. В искусстве есть двенадцать требований. У слова «горизонт» четыре определения. У воздуха — семь зон. У Луны — двадцать восемь домов. Вселенная делится на четыре подвселенные. Первый день сотворения мира пришелся на восемнадцатое марта. У радуги два названия, а у Солнца — семь. У ангелов — десять чинов, правда, один выпал. Оставшиеся девять ангелов делятся на группы по трое. Существует четыре элемента мироздания, четыре главных добродетели, четыре направления света, четыре времени года, четыре евангелиста, четыре ангела у трона Господня и четыре главные части человеческого тела. Семерка — главное космическое число, ибо планет семь, небес семь, кругов ада семь, возрастов семь и человеческих деяний семь. Этот конкретный перечень заканчивается семью отсеками человеческой утробы [117].

Репутация Скота шла впереди него. Он славится как весьма компетентный астролог. Ходят будоражащие слухи об известной ему книге тайн, несущей гибель тем, кто пытается открыть ее. Далее Скот снова едет на Сицилию, опять служить императору. Бенвенуто рассказывает следующее.

Говорят, Михаэль предвидел собственную смерть: однажды он увидел, как умирает от неожиданного удара камушком определенного веса, который должен упасть ему на голову. Он предпринял меры предосторожности и всегда носил железный наголовник под капюшоном. И всего лишь однажды, входя в церковь на праздник Corpus Domini[30], он снял свой наголовник с капюшоном, более для того, чтобы не быть замеченным толпой, чем из любви ко Христу, который его мало тревожил.

Эта сценка великолепно описана, причем в самом повествовании проступает неизбежный конец:

И вдруг маленький камушек упал на его непокрытую голову, слегка поранив ее. Подняв камень и взвесив его на ладони, Михаэль понял, что весит он ровно столько, сколько предсказывалось. Будучи убежденным в приближении смерти, он уладил свои дела и умер от раны [118].

В двадцатой песни «Ада» Данте поразительно остро и зло рассуждает о наказании тех, кто осмеливается предсказывать будущее. Каждый из них, говорит Вергилий, «оказался странно скручен/ В том месте, где к лицу подходит грудь;/ Челом к спине повернут и беззвучен,/ Он, пятясь задом, направлял свой шаг/ И видеть прямо был навек отучен»[31].

Амфиарай, Тиресий, Арунс и Манто включены в эту группу, и каждый словно со свернутой шеей («странно скручен»), так же как астролог Бонатти.

Так же как и Михаэль Скот.

Астрологи оказались правы. Должно было произойти слияние планет. Астрологические предсказания XII века шли из мусульманского мира, поскольку никто из европейских астрологов не владел мастерством, позволявшим с уверенностью утверждать что-то, кроме того, что солнце взойдет, луна появится, а звезды воссияют. Определение прохождения и слияния планет было прерогативой мусульманских астрологов, а точнее — исходило от Абу-Машара, чье слово мог донести из Багдада в Толедо Михаэль Скот. В трактате «Об исторической астрологии: книга религий и династий» с подзаголовком «О великих слияниях» Абу-Машар рассматривает роль слияния планет в делах человеческих. Вопреки своему общему интересу к этому вопросу, он не обсуждает последствия великого слияния — парада планет, когда все они выстраиваются в линию в одном знаке.

Поэтому современным астрологам надлежит следить за судьбой каждой из планет, когда она входит в Весы — пророческий знак в сентябре 1186 года, — и сложить из кусочков, по различным косвенным подсказкам, общую теорию. Очевидно, именно этим и занимались астрологи в Толедо.

Когда Сатурн в Весах, пишет Абу-Машар, и широта северная, «это указывает на частые порывы ветра и его свирепость». Если Юпитер или Луна в аспекте, продолжает он — а в 1186 году они оба там были, — «это указывает на потемнение атмосферы; (и) на то, что воздух грязен; и на свирепые ветры, усиление жары, многочисленные уходы мужей от жен, недостаток пищи, сока и масла».

Дальше Юпитер. Ожидаются беспрерывные ветры.

15 сентября 1186 года, 17:15, Париж, Франция. Зловещее предзнаменование следует из слияния планет. Даже сегодня скопление этих планет на том же участке небес пророчит неприятные события

Потом Марс. Опять ветры. Если Марс приблизится к Сатурну, как это случилось в 1186 году, будет «много смертей, распояшутся воры, будут бушевать болезни, эпидемии… вместе с проливными дождями, туманами и тучами». Грустно-то как. Еще Абу-Машар прогнозирует «изобилие страхов, ложных слухов и зла среди людей».

Венера в Весах почти ничего в плане бедствий не предвещает, как раз напротив. Задуют сухие ветры, воздух будет свеж. Однако, не унимается Абу-Машар, «среди людей ожидаются смятение и гнетущие ложные слухи».

А что Меркурий? «Множество ветров». Если рядом Венера, как это было в 1186 году, это обозначает, «что на западе разразятся войны и люди (станут) убивать друг друга». А еще — что «среди простых людей возникнет смятение».

Приход Луны в Весы — знак недобрый. Ожидается «битва между властителями». «В стране случатся психические расстройства, людей постигнут страх, смерть и горе, большое количество бунтов, нашествие саранчи и недостаток питьевой воды». А также впереди ждут неизбежные ветры, на этот раз холодные и опустошающие.

И наконец, Солнце в Весах указывает на «немалый вред царю Вавилона, начало чумы в стране, падеж лошадей и верблюдов, а также бунты в земле Византийской» [119–125].

Склонные к панике христианские писцы XII и XIII веков наверняка знали об этих предсказаниях. Иначе с чего бы им пугаться слияния планет? Если допустить некоторую погрешность в эксперименте, положение Солнца в Весах могло с тем же успехом подтверждать пророчество Корумфизы о бедствиях, готовых обрушиться на арабский мир. Положение прочих планет в Весах предполагает только, что начнут дуть холодные ветры.

Но остаются еще Меркурий, Марс и Венера. И их вхождение в Весы говорит о том, что, какие бы ветры, холода, туманы и мрак ни сопутствовали слиянию планет, главным следствием, скорее всего, будет паника.

Несмотря на все это, сентябрь 1186 года не был богат событиями.

Но в это время, собирая силы над Аралом и вея над долинами Центральной Азии, рождался другой, гораздо более мощный ветер, чем те, о которых шла речь в предсказаниях.

Глава 8

Скорпион

Зловонный ветер

Родившись в Центральной Азии или Западном Китае, пройдя старыми дорогами караванов и морскими путями, она оказалась в Европе. Случилось это, видимо, в начале сороковых годов XIV века. В Англию она проникла через суматошный порт Бристоля, а на континент — через один из итальянских торговых городов вроде Генуи. Портовая жизнь кипела и там, и там: грузчики разгружали корабли, везшие из портов Африки и всего Средиземноморья специи, шелк, соль, пеньку, кедр и зерно. Одномачтовые суда нельзя назвать образчиками чистоплотности, поэтому гавани были грязны и засыпаны хламом, вдоль пристаней собирались кучи мусора, а влажный воздух пропитался неискоренимой вонью. Изможденные от тяжелого труда люди опускались в грузовые трюмы по сырым деревянным лестницам и затем, поднявшись, бросали тяжелые ящики с товаром на палубу. Их ногти были черны, волосы спутаны и сальны. За долгие часы работы пот превращался в соляные струпья.

Если на следующий день, через неделю или месяц одного из грузчиков находили мертвым в каком-нибудь проулке или в портовой таверне, это никого не удивляло. Жизнь человека в XIV веке была коротка, а тяжелый труд — опасен. Неизбежные несчастные случаи не считались чем-то из ряда вон выходящим. Vulnerant omnes, ultima necat, как говорили древние. Ранят все, а последний убивает[32].

Но эта смерть была иной. Такого еще никто не видел. Тело покрывали черные набухшие бубоны, сыпь выступала точно по лимфатическим узлам. Некоторые прыщи лопнули, и из них вытек гной.

Для осмотра трупа вызвали городские власти. Пригласили и местных лекарей. Они пришли к единому печальному выводу. Что-то молниеносное и беспощадное поразило несчастного. Но это не тиф, который они узнали бы, не холера и не какая-нибудь зараза из десятка известных инфекций. И точно не оспа. Наиболее проницательные из них ежились от предположений.

За два года чума — а это была она — ураганом пронеслась по Англии, Италии, Германии и Нидерландам. Докатилась до Венгрии на востоке и прибалтийских государств на севере, опустошила Скандинавию, а итальянские купцы разнесли ее по всему Средиземноморью. Чума была безжалостна, но протекала у всех по-разному. Заражались целые деревни и города. При этом некоторые заболевшие выживали, другие умирали после долгих страданий, а третьих болезнь подкашивала и убивала за считаные часы после проявления симптомов. Врачи гибли вместе с пациентами, мерзавцы — наравне с порядочными людьми. Крестьяне падали замертво в полях, принцы и принцессы — в замках. Вымирали целые династии. Эдуард III, король Англии, тщательно готовил свадьбу своей дочери Жанны и Педро, наследника короля Альфонсо Кастильского. Этот брак должен был дать начало англо-испанскому альянсу. Юная благочестивая красавица Жанна умерла в Бордо по дороге в Испанию, а ее приданое пропало. «Но узрите, с какою глубокою горечью в сердце сообщаем мы вам сие, — писал король Эдуард королю Альфонсо, — смерть вероломно похитила у нас обоих возлюбленную дочь» [126].

Теперь перейдем от королей к их подданным. Барнард Торний, средневековый врач, практиковавший в конце XV века, собирается провести вскрытие. Именно его отчет о том вскрытии каким-то образом попал в анналы истории. Профессор медицины в Пизанском университете, Торний был не только ученым, но и практикующим врачом, справлявшимся со всеми тяготами и требованиями этой сложной профессии. Он родился в 1452 году, а умер на сорок втором году жизни. Его отчет о вскрытии, написанный на приземленной средневековой латыни [127], достаточно прямолинеен, что выдает в его авторе человека, убежденного в собственной важности.

Умерший — молодой человек. Торний начинает отчет с соболезнований его отцу. Тяжело, когда твоего ребенка уносит недуг, особенно такой, добавляет Торний с нетипичной для него скромностью, что «неизвестен врачам».

Торний продолжает рассекать ткани. Он, разумеется, не надел перчаток. И если запах его не останавливает, то только потому, что, проведя сотни вскрытий, доктор к нему притерпелся. Торний пишет:

Желудок крайне вздут, хотя живот вздут не был. Однако, отделив… брюшину от брюшной полости, мы увидели кишки и мочевой пузырь, который опух и полон мочи.

Вскрытие идет по продуманной схеме:

После извлечения толстой и слепой кишок в них обнаружилось больше газов, чем переваренной пищи. После извлечения подвздошной, тощей и двенадцатиперстной кишки было найдено два червя, довольно крупных и белых, в которых слизи больше, чем какой-либо иной жидкости.

Внутренние органы осматриваются по порядку, и ключевую подсказку дает печень:

Вокруг источника почечных вен в полости воротной вены наблюдается явная преграда, через которую вся полость заполнялась вредоносной жидкостью.

Далее Торний заключает, что его работа закончена:

Увидев столько, я не стал осматривать далее иные органы, ибо причина смерти, по моему мнению, очевидна.

После чего — обязательная кода: Торний опрокидывает на отца умершего юноши весь вес и величие собственного проникновения в древнюю медицинскую традицию. Торний увидел ту «явную преграду» «своими глазами», а Гален, писавший еще во II веке н. э., заметил в шестой книге своего трактата Therapeutica: «Вопросы, требующие обдумывания, следует обдумывать». К такой мысли и в наши дни трудно придраться. Именно эта цитата из медицинской литературы убедила Торния в том, что можно смело доверять своим органам восприятия и своему разуму.

Какой бы ни была его тяга приводить слова авторитетных медиков, доктор Торний, как видно, хорошо знал строение человеческого тела. Тщательность проведения осмотра, отраженного в отчете, бросается в глаза. Так же как и осмысленная попытка расставить жуткие результаты в контексте убедительной цепочки причин и их следствий. Если то, что делает Торний, не наука, тогда что же наука?

Другой средневековый врач, Жан Ганиве, оставил отчет о своей работе, на удивление не похожий на отчет профессора Торния. Тут смерть предсказывается, а не объясняется. Подобно Торнию, Ганиве был профессором, но на кафедре богословия, а не медицины. Он читал лекции во Вьенском университете на юго-западе Франции. Медицина интересовала его не только с практической, но и с теоретической точки зрения. И, как многие лекари в истории человечества, он быстро пришел к выводу о том, что клинический опыт слишком ценен, чтобы тратить его на пациентов. Ганиве решил написать книгу. В результате появилась Amicus Medicorum («Друг врачей»). Увидевшая свет в 1496 году, эта книга вскоре стала главным трудом по медицине, связующим звеном между медициной и астрологией, а также между смертью тела и жизнью звезд. В этом трактате доктор Ганиве пишет о сложных вопросах, по которым другие врачи просили его совета, при этом более всего его занимает астрология.

В год Господа нашего Иисуса 1431-й, на седьмой день августа, который был днем Марса, по истечении семи часов с полуночи, в час Солнца, некий мастер ремесел и доктор медицины по имени Анри Амиси, уроженец Брюсселя, что в Брабанте, спросил по поручению старшего декана Вьена, который занемог, выживет ли он. Так случилось, что в час сей был виден знак небес над Вьеном [128].

Из этих слов следует, что доктор Амиси, упомянутый в отчете, пользовал пациента, выздоровление которого было весьма проблематично. Дел у доктора — по горло. Он просит о помощи, но не для того, чтобы лучше лечить больного. Речь не идет о лекарствах, и способы лечения не обсуждаются. Вопрос стоит иначе: выживет пациент или нет? Вот как стажер послал бы анамнез сложного случая, в котором фигурирует печень, крупному специалисту по печени, так и доктор Амиси консультируется с экспертом.

Знак, о котором говорит доктор Ганиве, — не гороскоп. Он отвечает на единственный вопрос: умрет ли человек (старший декан Вьена)? После формулировки вопроса была составлена таблица. И положение звезд рассматривали с этой точки зрения. По давней традиции вопрошающий соотносится с асцендентом. Анализ осуществляется методично. Доктор Ганиве идет по таблице шаг за шагом, ища в ней на каждом этапе симптомы, тайны и знаки:

Я посмотрел на сей знак или вопрос, и привел асцендент и Луну к больному декану, и узрел, что Луна стремится к слиянию с Солнцем и уже освещена его лучами. Это одно из свидетельств смерти.

Проход Луны под лучами Солнца всегда считался плохим предвестием в астрологии. Тут Ганиве следует древним традициям.

Далее доктор Ганиве рассматривает четыре других астрологических знака, совершенно традиционных и одновременно печальных:

Я счел Часть Убийственной планеты в четырнадцатом градусе Льва между Луной и Солнцем и под лучами Солнца в начале двенадцатого дома знаком зла, терзающего пациента.

Я счел, в-третьих. Часть Смерти в двадцать шестом градусе Девы в асценденте, в доме Жизни, также свидетельством беды.

В-четвертых, я рассмотрел часть Жизни настоящего символа в двадцать шестом градусе Овна, в доме Смерти: тут была некая предвещающая беду комбинация, то есть жизнь или часть Жизни в доме Смерти, а часть Смерти в доме Жизни; обе в одном и том же градусе в каждом из знаков, а градусы эти — условия, предвещающие погибель.

Более того, часть Судьбы была в семнадцатом градусе Девы в двенадцатом доме, а Меркурий в конце своего движения приближался к началу обратного пути и вредил асценденту.

Итак, вывод неутешителен. «Я рассудил, — печально замечает доктор Ганиве, — что пациент впадет в забытье не позднее чем через сутки, каким бы благоразумным ни был, у него начнется бред до исхода первых суток, и он умрет до исхода вторых».

Как всякий врач, доктор Ганиве, разумеется, описывает свои успехи, а не поражения. Но данный случай совершенно незауряден в том смысле, что все астрологические знаки говорят об одном. Любой астролог может это заметить. В 1555 году, примерно через полвека после смерти Ганиве, астролог по имени Эндрю Диггес обнародовал текст под заголовком «Предсказание, рукопись по медицинской астрологии» [129]. Этот трактат в еще более ярких подробностях предлагал систему медицинской трактовки астрологических знаков, к которой прибегал Жан Ганиве.

Каждый орган человеческого тела соотносится со знаком зодиака. Меркурий управляет мозгом и нервами. Юпитеру отдана печень. И так далее до Сатурна, и тогда, и сейчас покровителя ортопедов и командира костей и скелета. Далее система подразделяется на диагностические категории, которые также основаны на знаках зодиака. Жалобы на боли в области лица, невралгию? Обратитесь к Овну. Дева понадобится тем, у кого наблюдаются симптомы болезней сердца, позвоночника или нижней части печени. Рыбам достались ступни и пальцы ног. И наконец, книга дает перечень симптомов, связанных с солнечными знаками. Телец отвечает за недуги, вызванные обжорством, чревоугодие и слабость к комфорту. Лев, напротив, имеет дело с перенапряжением сил — есть такие люди, которые просто не умеют останавливаться и отдыхать. Наставления Диггеса заканчиваются разделом с вполне разумными советами по использованию лекарственных средств, в основном растительного происхождения.

На излете Средневековья было широко распространено мнение о том, что существует явная связь между космическим порядком и живой природой. Некий врач XIII века опубликовал свои размышления о двух основных факторах, определяющих диагноз: о пульсе и моче. Доктор N — ибо личность автора остается в тени его книги — рассматривает роль сердца и печени, двух из четырех главных органов тела. «Сердце и печень, — пишет он, — занимают такое же место в микрокосме, как Солнце и Луна во внешнем мире». И это сравнение не осталось в прошлом, оно содержится и в современных научных теориях. «Как природное тепло, — утверждает доктор N, — исходит от Солнца по воздуху, точно дар всему живому на земле, так же и тепло идет от сердца, его источника, через дух… А печень есть аналог Луны: ибо как Луна сообщает влагу областям по соседству… так и печень создает основные жидкости и дарует нужную каждому члену» [130].

Эти космологические раздумья объясняют огромную важность мочи и пульса. Первая сообщает о состоянии печени, второй — о состоянии сердца.

Космологические рассуждения идут дальше. Они предлагают безмерно сложную методику диагностирования. Живший и работавший в начале XII века лекарь, известный под именем Вильгельм Марсельский, сочинил трактат De Urina non Visa («О невидимой моче») [131]. Такое название способно вызвать любопытство и у современных читателей. Моча пациента имеет колоссальное значение, утверждает автор, но случается, что врачу приходится ставить диагноз на расстоянии, когда моча больного ему недоступна, поскольку больной находится в другом городе или, возможно, не желает мочиться по команде. Хороший врач, несмотря на это, должен уметь определить качество отсутствующей мочи, составив таблицу пациента. В таких таблицах можно увидеть предтечу современных диагностических устройств, вроде электронного и ядерного магнитно-резонансного томографов.

То, что врачам необходимо прибегать к помощи астрологических таблиц, чтобы выдать заключение, также свидетельствует об ограниченности их умений. Медицина — это искусство помогать. Но она еще и упражнение для ума, поскольку призвана точно предсказывать течение болезни. А как иначе может врач изобрести средство от недуга, если не путем анализа его естественного хода? Но идеальное проникновение в будущее возможно, утверждает Вильгельм, только когда внимание врача ограничено небесными телами, где следствия вытекают из причин непрерывно и закономерно, где прошлое, настоящее и будущее одинаково доступны астрологу. Причины, обеспечивающие движение звезд, без сомнения, влияют на благополучие людей. Они, в сущности, и есть наивысшие причины, хотя бы потому, что Земля покоится в центре Вселенной, где сходятся все силовые линии космоса.

Но те же небесные причины могут вызвать совсем другие следствия на Земле. Практические предсказания в медицине, как и в любой другой науке о человеке, замечает Вильгельм, не могут быть абсолютно точными, ибо жизненные ситуации и непредвиденные обстоятельства бывают столь различны и случайны, что способны разрушить любую схему пророчеств.

Такая теория помогает, конечно, оправдывать недостатки науки, объясняя ее ошибки заранее. Вильгельм, вынуждены сказать мы, просто сделал возможным проверить свои воззрения опытом. Если астрологическое предсказание подтверждается, отлично, если нет, тоже неплохо. Этот принцип слишком хорош, чтобы быть истинным. Но прежде чем обрушить обвинения на голову Вильгельма, стоит вспомнить, как часто современные медики оправдываются, приводя те же доводы, перед родственниками умерших пациентов, говоря, что вот ведь ничто не предвещало смерть, все анализы были хорошими…

Чума была страшной, поистине ужасающей. Как же неумолимо убивала она людей! В обществе, склонном искать знаки в обычных событиях жизни — вьющаяся роза означала блаженство воплощения, а ее шипы напоминали о Распятии, — всякое заболевание, как правило, несло в себе символический смысл. Но смысл чумы не содержал никакой символичности. Она наказывала праведников и нечестивцев, молодых и старых, а временами почему-то щадила негодяев и мизантропов. Она наказывала людей, безжалостно истребляя их. Выжившие — чудом — хоронили умерших.

В Historia de Morbo («История болезни») [132] итальянский адвокат Габриэль де Муссис оставил отчет о чуме, болезни, пробуждавшей в людях невероятный, всепоглощающий страх. В начале книги автор говорит, что это заболевание — изначально наказание Божье. Справедливый Господь советовал человечеству раскаяться. «Недуг был послан, (и) трепещущее копье Всевышнего было нацелено на все и вся, и поразило оно весь род человеческий жестокими ранами». Чума беспощадно убивала в душах людских чувство сострадания. «Когда в доме один сляжет от болезни, — пишет он, — никто к нему не подходит. Даже близкие друзья держатся на расстоянии, утирая слезы. Врачи отказываются приходить, (и) даже священник, поддавшись панике, проводит таинства со страхом и трепетом». С той же беспощадностью разбила чума и узы между мужьями и женами, родителями и детьми. «И в предсмертной агонии жалобно звали больные друзей и соседей». Но все без толку. Их крики заставляли соседей «держаться подальше (и) запирать дома умерших».

«Я сокрушен, — признается де Муссис, — и не могу продолжать».

Столь страшной чуму сделало то, что ее симптомы говорили о болезни, которая — хотя и заканчивалась всегда одинаково — протекала у разных людей по-разному. Врач-хирург Ги де Шолиак, автор весьма полного трактата по хирургии Ars Chiurgicalis Guidonis Cauliaci Medici [133], рассказывает о том, как в январе 1348 года чума захватила Авиньон. Болезнь пожаловала в двух видах. Эпидемия чумы первого вида длилась два месяца, эта разновидность страшного недуга «характеризовалась постоянной лихорадкой и кровавой мокротой», и убивала она человека за два дня. Для второй эпидемии, длившейся пять месяцев, «характерны были абсцессы (то есть бубоны), карбункулы, опухоли на внешних частях тела, преимущественно на подмышках и в паху, люди умирали от болезни за пять дней». Инфекция была чрезвычайно заразна. Де Шолиак повествует: «Один человек подхватил ее, не живя рядом с больным, а только посмотрев на него».

Некий безымянный практикующий врач в Монпелье еще более экспрессивно приписывает страшную силу дурному глазу. «Самое опасное в этой вызывающей почти мгновенную смерть болезни, — говорит он, — происходит тогда, когда бестелесный дух исходит из глаза заболевшего, особенно во время его смерти, и попадает в глаз здорового, который смотрит на него».

Подобно Фукидиду, который рассказал о чуме, поразившей Сиракузы, эти люди стали свидетелями того, что не укладывалось у них в головах. Урон был настолько велик, что «в живых осталась едва ли четверть населения». Если сравнивать цифры, то эпидемия испанки, убившая в 1918 году более шестидесяти миллионов, нанесла человечеству более тяжелый удар, но, если посмотреть на процентное соотношение умерших и всего населения тогдашней Европы, Черная смерть выглядит пострашнее. По сути, эпидемия чумы стала самой ужасной трагедией в мировой истории, подкосившей медицину, моральные устои и литературу, погубившей лучшие умы Европы.

И никто не мог ее остановить.

К концу лета 1348 года, когда чума уже унесла жизни тысяч, а потом и сотен тысяч, Филипп, король Франции, попросил магистров медицинского факультета Парижского университета объяснить страшную беду, постигшую всю Европу. Медицинский факультет призадумался и в октябре того же года выдал ответ [134]. И отвечали парижские профессора медицины не просто на какой-то теоретический вопрос. Они сами ежесекундно рисковали жизнью. Летописи, которые вели монахи аббатства Сен-Дени, свидетельствуют, что чума проникла в Париж с севера, со стороны города Руасси, в начале 1348 года. За год в Париже умерло пятьдесят тысяч человек. На пике эпидемии Жан де Ванет, монах ордена кармелитов, писал, что более пятисот тел уносили ежедневно из Hôtel Dieu, и тогда, и сейчас главной парижской больницы.

И вот ученые доктора приступили к отчету, глубоко осознавая возложенную на них ответственность. Они понимали, что трагедия набирает силу, ибо болезнь накрывала город, подобно зловещей туче. В узких улочках Латинского квартала, где жили студенты, дома были наглухо заперты. Повозки, груженные трупами, катили вниз по склону холма к дальнему кладбищу, и гулкий цокот копыт мулов разносился окрест. На медицинском факультете работали одни врачи, все они прошли курс обучения, включавший астрологию и Аристотелевы труды. Именно на страницах отчета парижских докторов астрология как система верований была поднята до уровня интеллектуального авторитета, и происходило это в тот самый момент, когда сама жизнь ставила ее под сомнение.

Уже первые предложения этого отчета передают его общий тон. «Поначалу, видя то, что объяснить нет возможности даже у самых одаренных умов, — пишут магистры, — человеческий разум приходит в изумление. Но потом добродетельная душа поддается желанию понять и в стремлении достичь совершенства изо всех сил старается раскрыть причины удивительного явления». В человеческом разуме, продолжают магистры, «живет желание объять добро и правду». Несмотря на очевидность таких желаний, ученые редко, почти никогда, не говорят о них вслух.

Чума, сообщают магистры, представляет собой сложный феномен, вызываемый двумя отдельными, но связанными причинами. Первая причина кроется в небесах и расположении звезд. «Мы говорим, что отдаленной и первой причиной бубонной чумы был и остается рисунок небес». Именно здесь медицинский факультет прибегает не только к астрологической традиции, но также и к тезису, который к XIV веку стал каноническим внутри традиции, к вопросам здравого смысла. «В 1345 году, — замечают они — и не ошибаются, конечно, — в час пополудни двадцатого числа месяца марта, случилось большое слияние трех планет в Водолее». Этими планетами были Сатурн, Марс и Юпитер. Их слияние всегда считалось дурным предзнаменованием. «Вымирание народов и истребление подданных королевств, — добавляют магистры, — начинаются во время слияния Сатурна и Юпитера». Астролог Жан де Мур, писавший за несколько лет до 1345 года, предсказал, что слияние планет будет иметь страшные последствия, упомянув перемены в правлении, появление пророков, народные беспорядки и, что ужаснее всего, ветры жуткой силы.

Однако слияние планет не такое уж редкое явление. В 1325 году Марс, Сатурн и Юпитер уже сходились в Близнецах. И никаких эпидемий не случалось. И ветры не дули. Медицинский факультет эту тему не обсуждает, но именно к ней обращается астролог Жоффрей де Мо. Магистры полагали, что Юпитер сыграл решающую роль в распространении эпидемии. Так оно и есть, соглашается Жоффрей де Мо. Но Сатурн, которого магистры считали второстепенным, на самом деле преобладал в Водолее в 1345 году и не преобладал в Близнецах в 1325-м. Разница велика. Она объясняет, почему слияние планет может быть безвредно в один год и разрушительно в другой. Но есть еще одно отличие, даже более значительное. Затмение Луны, замечает Жоффрей де Мо, случилось в 1345 году одновременно со слиянием Сатурна, Марса и Юпитера в Водолее. Такое явление значительно увеличивает силу разных планет. «Ибо когда Солнце стоит точно против Луны, — пишет он, — то энергия и Солнца, и Луны идет к Земле по прямой линии, и смешение влияний Солнца и Луны с энергиями больших планет создает единую небесную силу». Таким образом, слияние планет в 1345 году обладало страшной мощью, которой не было в 1325-м.

Далее магистры излагают суть своих взглядов, не скупясь на детали:

Эти следствия (слияния планет) были умножены, ибо Марс — пагубная планета, порождающая гнев и войны, — был во Льве (огненный знак, поэтому его влияние усиливает влияние Марса) с шестого октября 1347 года до конца мая того же года, вместе с головой дракона, и поскольку все они горячи, то притягивают множество испарений, вот почему зима была не столь холодна, как тому следовало быть. Марс двигался обратно и потому притягивал много испарений с земли и моря, которые, смешавшись с воздухом, портили его субстанцию. Марс также стоял во враждебном Юпитеру аспекте, то есть в квартиле, и это дурно сказалось на воздухе, который стал тлетворен и губителен для нашей природы. Такое положение дел породило сильные ветры… которые вызвали усиление жары и влажности на Земле.

Астрологический анализ, таким образом, предназначался для того, чтобы вписать вспышку чумы во вселенскую схему причин. Положение планет выступало как удаленное начальное условие, которое запустило катастрофу. Но этим астрологический анализ не ограничивался. Он подсказывал светилам медицины, что с помощью вспомогательных медицинских гипотез можно согласовать в одной интеллектуальной схеме удаленные причины и их непосредственные следствия.

Подтверждая суждения XV века цитатами Галена, доктор Торний делал то же самое, что и юристы, цитируя Блэкстона[33], — то есть обращался к ведущим специалистам в своей области. Тут он видел связь между астрологической и эмпирической медициной. Гален родился примерно в 130 году во время правления императора Адриана, а умер семьдесят лет спустя, когда на троне сидел Септимий Север. Он был греком из Пергама, что в Малой Азии, и его жизнь совпала с периодом величия и могущества Римской империи. В своей медицинской философии он делал акцент на равновесии, порядке, умеренности и обдуманности суждений, что, видимо, отражало необычность обстоятельств, в которых он жил [135].