Искушение астрологией, или предсказание как искусство

И почти сразу в противовес этому начали появляться секты. Так называемая Джабрия — три секты в одной: Джамия, Найджария и Зирария — отстаивала суровую, неумолимую теорию фатализма. План мира задан. Задан от начала времен. И навсегда. Его нельзя изменить, не поставив под сомнение авторитет Бога. А в авторитете Бога сомневаться нельзя. Коран прежде всего требует подчинения Его воле, показывая, что все прочие воли призрачны по своей природе и бессильны в действии. Но как Коран может требовать подчинения Божьей воле, если люди не имеют свободы выбора, Джабрия не уточняет.

Во времена правления Умайядов кадариты, ратовавшие за свободу воли, утратили поддержку правящих кругов, ибо свобода воли показалась политикам идеей подрывной — политиков тогда, как, впрочем, и теперь, пугала перспектива того, что кто-то решит действовать по совести. Предводителю кадаритов Мабаду аль-Джухани отрубили голову. Сей факт можно считать занятным свидетельством того, что свобода воли простирается ровно до лезвия меча. Хотя кадаритов подавили, а их лидера лишили головы, дух этого движения, как оказалось, сломить не удалось. Зачем в VIII веке Багдаду, со всеми его увеселительными заведениями, широкими бульварами и изящными лодками, скользящими по каналам, был нужен фатализм?

Яростное бессмысленное столкновение тех, кто выступал за свободу воли, и тех, кто отрицал ее, способствовало росту движения мутазилитов. Оно, подобно Просвещению, которому суждено было прийти в Европу через тысячу лет, стало результатом сложного интеллектуального компромисса. Корень слова «мутазалия» означает «несогласие». Под предводительством Василя ибн Аты, который считал Хасана аль-Басри своим учителем, если не руководителем, несогласные расходились во взглядах как с жестким фатализмом Джабрии, так и с либерализмом кадаритов. Они пытались примирить веру и разум. Через четыре века, на излете Средневековья, подобные попытки предпримут великие христианские философы. А сейчас эти идеи только-только начинают занимать умы современных ученых. Мутазилиты заручились поддержкой халифа аль-Мамуна. На самом деле они заручились поддержкой всех тех, кто желал сделать богословие малоприбыльным и безвредным. Так секта стала определять мировоззрение. Ее лидеры нашли убежище в абстракции. Бог Корана, который поколениям мусульман казался таким же реальным, как камень, и осязаемым, как дождь, — это «не тело, не предмет, не объем, не форма, не плоть, не кровь, не человек, не субстанция» [92]. Его невозможно изобразить; и посему к нему нельзя обратиться лично. Он неуловим и неотчетлив. И в этом отношении ему ничто не угрожает. Приверженцы движения мутазилитов также ставили под сомнение абсолютную истину Корана, утверждая, что он, хотя и продиктован Богом, всего лишь книга, как любая другая. Просто литературный артефакт, постоянно нуждающийся в толковании. Авторитет Корана, заявляли идеологи мутазилитов, ограничен кругом его читателей. Великое множество мусульманских исследователей не соглашались с ними, страстно доказывая обратное.

Эти кажущиеся благоразумными рациональные принципы, столь жутко напоминающие учения, нередко проповедуемые в христианских церквях и реформистских синагогах сегодня, едва ли предлагают какое-либо рациональное основание для опровержения и довольно быстро приобретают ортодоксальность среди представителей образованной багдадской элиты: врачей, юристов, купцов, философов, академиков, придворных и евнухов. Но более всего остального догма мутазилитов и климат мнений, ею обусловленный, способствовали росту исламской науки, ее расцвету в астрономии, математике, географии, системе мер и самой астрологии. Прогресс в науке очень часто становится возможным благодаря приходу посредственностей в религиозную мысль.

Грядет серьезное духовное изменение, очищение или бичевание. И давайте будем честны друг с другом. Душе, стремящейся к Божественному, недостает терпения. И ислам — не что иное, как сообщество таких душ. Однако между ударами сердца есть паузы, и в такие паузы на улицах Багдада яблоку негде упасть. Он кишмя кишит людьми неистовыми, резкими, грубыми и непреклонными. Абу аль-Хасан аль-Ашари был рационалистом, который в приступе лютого самоотвращения узрел свет. Он сразу отринул неясного, неосязаемого, немыслимо далекого Бога мутазилитов. Его Бог был полной, могущественной, трехмерной сущностью, зловещей и требовательной. «Мы исповедуем, что Бог прочно сидит на своем престоле… Мы исповедуем, что у Бога две руки, и не спрашиваем, как так получилось… Мы исповедуем, что у Бога два глаза, и не спрашиваем, как так получилось. Мы исповедуем, что у Бога есть лицо» [93]. На дворе примерно 880 год, последние десятилетия IX века. Люди самого острого ума и рационального мировоззрения собираются в Доме мудрости. Арабский язык и высокая культура ислама дают приют цивилизованному миру. Кротких арабских исследователей, людей, которые и мухи не обидят, можно встретить потягивающими чай в маленьких кафе от Южной Испании до Афганистана. Но на улицах Багдада имам Ахмед ибн Ханбаль разглагольствует перед огромной толпой, и на губах его пена пламенных инвектив. Его веки красны. Во время его похорон сто пятьдесят тысяч людей запрудят улицы Багдада, чтобы следовать за катафалком.

Когда в конце XI века суннит халиф аль-Мутаваккил взял власть в свои руки, движению мутазилитов пришел конец. «Жестокий пропойца», по определению современника, этот халиф урегулировал различные философские проблемы самым прямолинейным способом. Он прогнал мутазилитских богословов и философов с их постов, бросил их за решетку, подверг пыткам, сломил их дух, а потом казнил.

«Меч красноречивее книг», — написал мусульманский поэт Абу-Таммам, и эта мысль справедлива и для нынешнего арабского мира.

Абу-Хамид аль-Газали много писал о своем мистическом опыте. А еще — о необходимости сопрягать Коран с различными формами суфийского мистицизма. Но работой, сломившей дух мусульманского рационализма и положившей конец мусульманской науке, стала Такафут аль-фаласифа («Опровержение философов»). Эту книгу, как ни странно, Газали сочинил до своего духовного кризиса.

В Такафут он умудрился суммировать, а потом отвергнуть философскую традицию целиком. Эта работа, можно сказать, своей мощью подавляла (и сокрушала) определенный образ жизни и в некотором смысле отменяла будущее.

Такафут — в большой степени обвинение, и структура книги отражает то, что сочинялась она в гневе. Газали писал ее как философ, но при этом именно философы как класс вызывают у него презрение. Первая часть Такафута посвящена опровержению теории пред-вечности мира. Пред-вечная Вселенная — это та, что сейчас бесконечно стара (и настолько же бесконечно стара в любой момент времени). Безымянные философы цитируются, а потом изгоняются со страниц. Текст книги во многом звучит потрясающе современно. Отстаивали ли философы мнение, что мир есть неизбежное следствие некой необходимой причины Божественной природы? Очевидно, отстаивали. А в чем заключается эта необходимая причина? А Бог действует сообразно долгу или желанию? Если сообразно долгу, то Он не Бог. А если сообразно желанию, тогда подобные причины не являются необходимыми. Этот простой и весьма весомый аргумент вбивает клин между религией и современной наукой задолго до появления последней.

Во втором разделе части второй, в семнадцатой дискуссии, Газали, рассматривая состояние естественно-научных знаний, размышляет о причинно-следственных связях и сущности чуда. И тут он с помощью внушительных доводов рождает скептицизм столь радикальный, что, кажется, прожигает им страницы книги. Эти доводы на семь веков предвосхищают идеи Дэвида Юма, сформулированные в «Очерке о человеческом понимании». Но здесь ставки повыше, чем у Юма.

В комнате темно. Голоса муэдзинов созывают правоверных на молитву. Газали меряет комнату шагами, нервно дергает себя за бороду, закатывает глаза, говорит без бумажки на своем правильном книжном арабском. Существует ли другой язык, столь идеально подходящий для осуждения? Неудивительно, что здешних ученых так часто заносит.

И он продолжает. Аллах разделил многообразие опыта на три части. Правоверные и те, кто погряз в неверии (куфр), одинаково движутся из прошлого в будущее. Цель астрономии, медицины, биологии и астрологии — разгадать тайны времени, управлять его потоками, подчинить время себе.

Искусство предсказаний, замечает Газали, зиждется на определенных широкомасштабных утверждениях. Мир бесконечного хаоса невозможно понять рационально. В мире как таковом есть порядок и ясность, прошлое подобно будущему, подобное проистекает из подобного, поэтому можно ожидать, что причины, вызвавшие свои следствия в прошлом, вызовут аналогичные следствия и в будущем. Такая схема причин предшествует их следствиям, а это можно воспринять через сознание.

На что Газали отвечает словами, которые будут повторяться в каждом медресе и мусульманской академии: «Связь между тем, что принято считать причиной, и тем, что принято считать следствием, по нашему мнению, не обязательна» [94].

Не обязательна?

Доказательство продолжается нагнетанием фактов, как в юриспруденции. Не существует обязательной связи, пишет Газали, между «утолением жажды и питием, насыщением и едой, ожогом и соприкосновением с огнем, светом и появлением солнца, смертью и обезглавливанием, излечением и приемом лекарств, промыванием кишечника и использованием слабительных и так далее во всем, что можно наблюдать в медицине, астрономии, искусстве и ремеслах». А если не существует обязательной связи между этими простыми причинами и следствиями, то обязательных связей нет нигде за пределами самой чистой логики.

То, что мы видим и поэтому можем описать, — это связывание событий, когда одно следует за другим. Только это мы и можем видеть и описывать. Связь между событиями «происходит по предварительному решению Бога, который создает их бок о бок, необязательными по сути, неспособными к разделению. Напротив, в Божьей власти сотворить насыщение без еды, вызвать смерть без обезглавливания, продлить жизнь после обезглавливания и так далее по всем связям».

Затем показано, что философы, которые утверждают, что именно огонь обжигает и сжигает дотла, заблуждаются. Представим ватный шарик, который подожгли. Будет ли тут спичка причиной, а обуглившаяся вата — следствием?

Мы отрицаем это, говоря: действующая сила сгорания — Бог, он вызывает почернение ваты и разъединение частей. Именно Бог заставляет вату гореть и превращает ее в пепел. Ибо огонь есть мертвое тело, у которого нет действия. И где доказательство того, что он действующая сила? Воистину у философов нет иных доказательств, кроме наблюдения за тем, как появляется ожог при соприкосновении с огнем. Но такое наблюдение доказывает лишь одновременность, но не причинно-следственную связь. И в действительности нет иных причин, кроме Бога.

А доказательство того, что это верно — тут аргументация достигает кульминации, — в том, что возможно представить Вселенную, в которой так называемые причины безрезультатно уходят в песок, а так называемые следствия постепенно обретают бытийность без своих причин и непрерывность существования ломается, теряется, утрачивается. Если возможно представить это, тогда причины в природе не обязательны. Ибо к чему, в конце концов, приводит отрицание обязательности, если не к заявлению о том, что в мире существуют связи, отделенные от их источника?

За мгновение до смерти философ Хасан ибн Мухаммед, на протяжении всей своей жизни признававший главенство причины, сказал: «Господь Всевышний прав. Ибн Сина ошибался».

История идей — это запись бесед, подслушанных, или переданных шепотом, или поведанных невнятно и в обрывках. Скептицизм Газали тлетворен: он разъедает все, к чему прикасается. Он не в ладах со здравым смыслом. Он разлагает любую форму разумности. Он делает астрологию невозможной, если, конечно, воспринимать ее как науку, которая отслеживает влияние звезд на деяния человеческие. Но, подобно неуправляемому песчаному ветру пустыни, он проносится мимо астрологии, чтобы охватить и другие науки, оставляя в руинах рациональную структуру мира, терпеливо исследованного представителями мусульманского ренессанса. Лет за двести до того, как сомнения замкнули уста Газали, неистовый аль-Кинди радостно писал о звездных излучениях. Человек, тонко чувствовавший потоки научной мысли, он видел проблему действия на расстоянии как то, чем она и является — как проблему. И предложил решение — объекты, или излучения, или поля между тем, что действует, и тем, над чем производится действие. Газали расслышал смысл за его словами, даже если не читал текста, в котором они высказаны. Итак, звездные излучения?

Думаю, нет. Скептицизм Газали был глубок. Он положил конец мусульманским диалогам о естествознании. И в каком-то отношении скептические выводы Газали ближе к истине, нежели замысловатые рассуждения аль-Кинди. Газали видел связь между скептицизмом и старыми, надоедливыми, неискоренимыми веригами действия на расстоянии. Он видел связь и отказывался ставить под сомнение увиденное. Если мы живем во Вселенной, насыщенной многообразными материальными объектами, тогда все действия, астрономические и астрологические, будут действиями на расстоянии. А если любое действие — это действие на расстоянии, тогда нет вообще никаких действий.

В свете этого ниспровергающего скептицизма остается очевидным вопрос: почему же все не разваливается? Если не материальные объекты заставляют другие материальные объекты действовать, тогда что же?

Ответ Газали — в приверженности его богословским взглядам. И продиктован он логикой. Изменения в мире совершает некая форма личной силы (или воли). И без такой силы не было бы никаких изменений. Сила, требуемая для того, чтобы этот мир продолжал существовать, — это сила Бога. Именно Бог, уверяет Газали, «разрушает, а потом вновь создает мир в каждый момент времени». И если бы не Его действия по поддержанию Его Вселенной, она тотчас бы обрушилась в небытие. У Божественной силы есть аналог в обычной жизни. Это та самая сила, которую мы прилагаем, когда сами совершаем действие над миром, чтобы осуществить свое будущее. Мы видим, слышим, замечаем, запоминаем, наши органы чувств воспринимают, и тогда мы незамедлительно переходим к действиям. То, что мы совершаем, меняет облик мира, преобразуя его структуру и переводя материальные объекты, которые на самом деле всего лишь слуги наших мыслей, в новые, неожиданные и необычные формы. У науки такой силы быть не может. Ибо сила в природе не происходит из какой-либо материальной причины. А не происходит она из материальных причин, поскольку материальных причин нет. Не существует посредника в связи между силой и действием. И дальше анализ вести нельзя. Таково положение вещей. «Смысл мира, — заметил как-то величайший логик XX века Курт Гёдель, — это разделение желания (того, что желаемо, и соответственно является субъектом силы) и факта (того, что существует в объективном мире)» [95].

После таких доводов поток древней астрологии моментально пересыхает. Итак, звезды не являются причинами человеческих деяний. Как и нечто другое. Остается еще вероятность того, что они могут служить знаками. Но небесные знаки по природе своей не могут быть предметом изучения какой-либо науки. Появляясь на небе как выражение Божьей сути, они делают это по Его прихоти. А прихоти, как чудеса, изучать нельзя. Через столетие Фома Аквинский будет утверждать, что звезды не могут быть знаками, если они хоть сколько-нибудь причины. Попадая в западню этих сильных доводов, астрологи — и тогда, и теперь — оказываются в затруднительном положении.

Абу-Хамид Мухаммед аль-Газали скончался в 1111 году. Он сумел передать другим мучивший его бич скептицизма. Так и осталась в истории мысли незаживающая кровоточащая рана.

Мусульманский ренессанс закончился в XIII веке. Монгольские армии, хлынувшие с востока, в 1243 году разграбили Багдад, убили десятки тысяч людей и оставили город в огне. Дом мудрости был разрушен, и сорок тысяч книг брошены в Тигр теми, кто выдвинул свое собственное толкование понятия «сила». Не подозревая о грядущей катастрофе, астрологи продолжали работать. Среди них прославилась одна женщина. Ее звали Бавран, и была она женой халифа аль-Мамуна. Однажды, играя с астролябией, Бавран заметила, что халифу грозит кризис, и предсказала, что придет он через деревянный инструмент. Бавран отправила своего отца, аль-Хасана, с этой вестью ко двору. Были предприняты серьезнейшие меры по защите халифа. После того как подали ужин, халиф послал за своей расческой и зубочисткой. Сначала этими предметами велели воспользоваться слуге. Тот упал замертво.

Разумеется, больше всего любили тех астрологов, которые работали на улицах и еле сводили концы с концами. Подобно психоаналитикам, уличные астрологи для достижения успеха должны были уметь слушать клиентов без тени насмешки и улавливать едва различимые подсказки в выражении их лиц. Они так и остались в истории, эти астрологи, сидящие под раскаленным солнцем на корточках, в грязных мантиях, закрывающих колени, в переулках шумных восточных городов в славные дни исламского Возрождения. И сами прорицатели не предчувствуют надвигающийся кризис, захватывающий весь арабский мир. А ведь он станет концом их ремесла.

Неся в руке рыбу, скорее всего жирного карпа, еще водящегося в Тигре, потенциальный заказчик подошел к уличному астрологу. Тот величаво начинает переговоры с суммы в одну тысячу дирхамов за составление таблицы.

Заказчик смотрит на него скептически.

Тысяча дирхамов?

Может, чуть меньше, отвечает астролог.

Потом они начинают торговаться: клиент все больше сомневается, астролог теряет надежду. Цена становится меньше и меньше. Обсудив качество таблицы, они спорят, и цена снова падает.

В конце концов астролог соглашается на рыбу.

Глава 7

Весы

Рассудительность учителей

Году так в 1184-м английский летописец Роджер Гоуденский заметил, что «все предсказания в мире» приходят к одному выводу: в 1186 году случится слияние планет и ожидаются ужасающие события [96]. Испанский астролог Корумфиза предложил несколько соответствующих подробностей в своем толедском циркулярном письме [97]. Что касается слияний — высшая и низшая планеты сойдутся в Весах. Далее идет дата: сентябрь 1186 года. И печальные последствия: «Тлетворный могучий ветер поднимется в западных краях, от него воздух почернеет и пропитается ядовитым зловонием». В результате арабы будут полностью уничтожены. А еще в письме есть четко сформулированное условие: «Случится сие, коли Бог того пожелает». И наконец, условие обуславливает само себя: «Или поскольку пожелает того, будет желать, пожелал или не остановит в себе такого желания».

Хотя Роджер Гоуденский говорит о всех предсказателях в мире, это на поверку оказывается слишком сильно сказано. Перед нами письмо, написанное сарацинским астрологом Фарамеллой, сыном Абдуллы из Кордовы, как он сам отрекомендовался, Иоанну, епископу [98]… Слияние планет? Что за чушь! Планеты соединяются довольно часто и без всяких дурных последствий. Цитируя, видимо, перевод Германа Коринфского знаменитого труда Абу-Машара «Введение в астрологию», автор письма уверенно употребляет различные астрологические термины и, более того, утверждает, что Марс и Венера не придут в Весы в сентябре 1186 года. Однако в сентябре 1186 года слияние планет все-таки произошло.

«И это-то Фарамелла должен был знать, — хмыкает историк XXI века Николас Уайт, — если бы он был настоящим астрологом» [99].

Может, оно и так. В любом случае во многих отчетах астрологов чувствуется подспудное беспокойство. С приближением слияния планет в 1186 году, рассказывал Ансельм из Винчестера, послушник из его монастыря пробормотал печально несколько строчек по-латыни, а потом впал в забытье и умер.

Общепринятое мнение о темном Средневековье заключается в том, что оно было темное. И это представление сохраняется, несмотря на всю свою примитивность. В начале Средневековья сознание европейцев, вопреки христианству, было пропитано множеством суеверий. За замысловатыми ритуалами христианского богослужения, составленными как для радости, так и для горя, оставались мрачные, неясные пережитки языческих верований. На Западе астрология никуда не исчезала, но серьезно недооценивалась до того момента, когда были найдены Птолемеевы «Альмагест» и Tetrabiblos. Алкуин, философ IX века, был знатоком астрологии. Существует распространенное мнение, что он учил Карла Великого принципам классической астрологии. Каковы бы ни были взаимоотношения этих двоих, вряд ли они вели дискуссии на очень сложные астрологические темы. В IX веке человечество утратило способность точно определять время. Люди полагали, что пришла Пасха или наступил черед Великому посту, изучая небо, рассматривая листву и выдвигая догадки.

Но во второй половине XII века утраченные сокровища Античности — труды Платона и Аристотеля, сочинения греческих и римских поэтов, античных ученых — появились в средневековой Европе, сохраненные от червя времени арабскими исследователями и толмачами. И теперь книжники начали переводить на средневековую латынь арабские версии давно утерянных древнегреческих и древнеримских шедевров. Tetrabiblos Птолемея, который на Западе отсутствовал более шестисот лет, был переведен на средневековую латынь в 1160 году, «Альмагест» — в 1175-м. Астрологи снова стали специалистами по многим вопросам. Они вернулись в общественную жизнь, как и раньше, мрачно нашептывая что-то на ухо всесильным правителям.

В последней четверти XII столетия в средневековой Европе вскрылась гноящаяся рана. Подробности неясны. Нам известно лишь то, что к 1198 году, когда Иннокентий III стал папой, по всей Южной Франции широко распространилась ересь. Какой-то итальянский аббат, некий Иоахим из Флоры, в подстрекательных трактатах объявлял папу антихристом, после чего рядом с французским торговым городом Альби расцвела форма манихейства[26]. Весь мир, пока его правители спорили между собой, разделился между силами добра и зла, света и тьмы, духа и материи. Предводители еретиков, среди которых был граф Тулузский, величали себя избранными. Они требовали уважения к своей чистоте, особенно на фоне стандартов аскезы церковнослужителей, бытовавших на юге Франции, а этот регион не слишком благоприятствует самоотречению. Их последователи, как утверждали слухи, наплевали на все моральные нормы и предались удовлетворению плотских желаний. Чем меньше было известно в точности об их обрядах, тем страшнее становились рассказы о них. Над христианской верой нависла угроза. Папа Иннокентий III среагировал моментально, учредив инквизицию с ее ужасающей машиной пыток и запугивания, дабы призвать к ответу, а затем раздавить всякого, осмелившегося отойти от истинной веры.

Если сила была первым лекарством от ереси, рассудок был вторым. Испанский проповедник, ныне известный как святой Доминик, в начале XIII века достиг определенного успеха в борьбе с альбигойской ересью в Лангедоке. Он обнаружил, что доводы Церкви кажутся более привлекательными в том случае, если высказываются человеком, демонстрирующим самоотречение, а не только требующим его. Памятуя об успехе Доминика, Иннокентий III в 1216 году создал доминиканский орден.

С самого начала доминиканцы сосредотачивались на высокодуховной, интеллектуальной защите католической веры. Братьям, членам ордена, давали чин в соответствии с их умственными способностями и назначали на начальственные посты на основании их талантов. Орден ожидал глубокой религиозности от своих приверженцев, однако цель его была в создании некой интеллектуальной конструкции, которая вместила бы и науку Аристотеля, и истину христианских откровений.

Так зарождалось мощное интеллектуальное движение.

«Менструирующая женщина, — утверждал Альберт Магнус, — взглянув в новое зеркало, испустит облако крови в него» [100]. Как и у всех доминиканцев той поры, мировоззрение Магнуса основывалось на суждениях Аристотеля. А Аристотель говорил так: «Если женщина посмотрится в хорошо отполированное зеркало во время менструации, поверхность его затуманится кроваво-красным». С уверенностью безумца Аристотель добавлял: «Если зеркало новое, пятно будет трудно оттереть» [101].

Эти взгляды настолько расходятся со здравым смыслом, что стоит потратить время и поставить все с ног на голову, чтобы лучше рассмотреть те физические тонкости, которые они прячут. Давайте пойдем против фактов и допустим, что новые зеркала краснеют из-за менструирующих женщин. Альберта Магнуса, взгляды которого уходили корнями в миф, занимал вопрос, делают ли женщины это с помощью действия на расстоянии. Видимо, нет, понял он. При обычных обстоятельствах человеческий взгляд испускает в воздух «теплые испарения» и «неуловимые сущности». Во время менструации кровь выходит из всех вен женского тела и смешивается с теплыми испарениями. Распространяющиеся, словно туман, испарения покрывают зеркало на расстоянии, как, очевидно, и все остальное поблизости от женщины. Женщины действуют локально. Совершенно обычные циклы причин и следствий переходят, покраснев от крови, из их глаз на зеркало, в которых они отражаются. Никакого действия на расстоянии нет. Нелепый пример послужил доказательством физического принципа.

Самый знаменитый из первых доминиканцев Альберт Магнус родился в 1206 году в Лауингене на реке Дунай и получил образование в Падуе. «Магнус»[27] — не прозвище, данное за рост, а нечто вроде перевода на латынь его родовой фамилии «Де Гроот». Так что Альберт Магнус вошел в историю как великий в силу того, что его звали Великим. Такая вот ирония судьбы и повод для раздумий. С юности его жизнь была окутана легендами. Ходили слухи, что Магнус наделен волшебными способностями. Злопыхатели уверяли, что он ведет непринужденные беседы с дьяволом. А некоторые доходили до того, что утверждали, будто Магнус тайком собрал механизм, способный разговаривать. Дальше ткань легенды еще сильнее разукрашена вышивкой домыслов. Однако современники заверяли, что видели, как Фома Аквинский крушил инфернальное устройство в приступе негодования. Когда другие современники приписали Альберту открытие философского камня, его репутация волшебника еще больше возросла, так что в юности он уже казался опасным человеком.

Но вскоре после этого Альберту Магнусу было видение, в котором пред ним предстала Дева Мария. Это событие прекратило все разговоры о его связи с волшебством и темными силами. Магнус вступил в молодой доминиканский орден в 1222 году и в следующие пятьдесят восемь лет посвятил себя натурфилософии. Подобно аль-Кинди, на которого он во многом похож, Альберт Магнус снискал славу как ученый энциклопедических знаний. Магнуса занимали философия и ботаника, зоология и физика, математика и логика. И самое главное, он был человеком поразительной любознательности.

Единственный из схоластов, Альберт Магнус был одержим действием на расстоянии [102]. И опять же его единственного, видимо, преследовала неискоренимая мысль о важности сей проблемы. Невозможность действия на расстоянии казалась ему важным принципом упорядоченности мира. Действие требует объяснения. А посему действие требует контакта. Этот принцип подразумевает, что христианский Бог должен присутствовать везде одновременно, совпадая телесно с самой Вселенной. В противном случае Он не смог бы действовать, а без Его постоянного вмешательства Вселенная ушла бы в небытие. Dues est ubique conservans mundum, как говорили теологи. Бог — везде, и повсюду Он бережет мир. Тело Христа вездесуще. Тут можно заметить некую общность между мусульманской и христианской мыслью.

Но, придя к выводу о действии на расстоянии, Альберт часто ловил себя на том, что примеры из жизни расшатывают его уверенность. Его мысли непостоянны. Он никак не может взять их под контроль. Некоторые люди, замечает он, наделены силой обаяния: «Душа одного человека действует через глаза или иной орган чувств на благо или во вред другому» [103]. Прямой холодный взгляд, пристальный прищур помогают завоевать души других. Если при этом причиняется вред, говорят о «дурном глазе». И рассказы о нем существуют в разных культурах от начала времен. И уж в XX веке их знают многие. Простых немцев Адольф Гитлер подчинял голосом, а политических сторонников — взглядом. Понятие «дурной глаз», по-видимому, и выражает действие на расстоянии, отмену пространства и времени. «Определенная способность изменять мир заложена в душе человеческой», — писал Магнус. И тут он, без сомнения, прав. Глупо это отрицать.

Какой бы ни была природа дурного глаза, проблема действия на расстоянии снова появляется в самих недрах богословия. Христианская доктрина не оставляла сомнений в существовании ангелов (как и демонов). Но тогда ангелы, раз они определены, неизбежно ограничены в пространстве. Одни пребывают в одной части небесного свода, другие — в другой. Как же тогда они общаются? (Quo sermone loquantur Angeli?) Удивительно образно Альберт сравнивает двух ангелов, пытающихся поговорить, с космическими маяками, разделенными большим расстоянием. Он спрашивает: при каких обстоятельствах посланные ими лучи света столкнутся? Его ответ — чудо здравого смысла. Между маяками не должно быть поглощающих стен и отклоняющих зеркал. И они должны быть повернуты друг к другу. Иначе их сигналы затеряются в пространстве и никогда не встретятся. Кроме того, сила испускаемого каждым маяком луча должна быть пропорциональна расстоянию между ними. Как отмечает Магнус, «свет из Англии не встречается со светом из Италии». Все это вполне соответствует здравому смыслу. Маяки используют лучи света для связи, а свет — это физический сигнал. На больших расстояниях маяки общаться не могут [104].

Дальше аналогия между ангелами и источниками света начинает пугающе распадаться, поскольку предполагает, что разделенные пространством ангелы должны разговаривать друг с другом. Стало быть, им нужны органы слуха и речи. Именно здесь Альберт начинает колебаться, и его четкое понимание сложных физических законов вступает в конфликт с принципами христианского вероучения. Если знание течет подобно свету от ангела к ангелу, оно должно распространяться. И сколько бы Альберт ни рассматривал вопрос распространения знаний ангелами, он приходит к осознанию того, что только физическая система может распространять физический сигнал. А ангелы бестелесны, как учит Церковь. Тут сталкиваются разные доктрины.

Магнус решил свои затруднения с помощью философской стратегии, которая полна идей, но лишена ясности. В каждого ангела, утверждал он, заложена возможность узнать все истины о мире природы. Однако они не всегда проявляют эту способность. Если один ангел хочет передать мысль другому, который далеко от него, он отправляет ее в свое собственное ангельское сознание, после чего она немедленно становится доступной ангельскому сознанию второго ангела. В квантовой механике этот процесс называется запутанностью квантовых состояний, и в теоретической физике он не более понятен, чем в богословии.

Теперь отпустим ангелов восвояси. Они свою работу выполнили. Альберт позволил коготку действия на расстоянии увязнуть, отчего пропала вся птичка. Что еще оставалось бедной птичке, как не последовать за своим коготком?

Сделала она это и шестьсот лет спустя, когда Исаак Ньютон опубликовал «Принципы математики».

Орден предоставлял своим выдающимся рыцарям все необходимое для жизни, и потому они могли позволить себе заниматься астрологией как некой теоретической проблемой. Практикующие астрологи, не располагавшие ни временем на метафизику, ни склонностью к ней, вынуждены были сами зарабатывать на хлеб насущный. Жизнь Михаэля Скота (Михаила Шотландца), знаменитого астролога, колдуна и переводчика, в каком-то смысле типична, а в каком-то может служить примером [105]. Он родился в Шотландии в 1196 году. О детстве и юности Скота почти ничего не известно, кроме того, что он был непоседлив и уехал из Шотландии в начале XIII века. Перебравшись через Ла-Манш, Скот отправился в Париж пешком — учиться. И без сомнения, там его ожидал сюрприз.

Европейские университеты того времени несколько напоминали митинги XX века. Студенты собирались под открытым небом, чтобы послушать, как лекторы выкрикивают свои тезисы, стоя на перевернутых бочках. Самые популярные профессора выступали за деньги. Прочие исчезали через пару-тройку ужасных семестров, возвращаясь в свои деревни или находя убежища в маленьких монастырских обителях. В начале XII века большим успехом у студентов пользовался Абеляр. После его лекций по логике они устремлялись в злачные заведения, стучали пивными кружками по столам и энергично распевали любовные песенки. Летописец Жак де Витри кратко и точно описывает тогдашнюю студенческую жизнь: «Почти все студенты в Париже, иноземные и свои, абсолютно ничем не занимались» [106]. Да, они проводили время в «прениях и спорах» — но это, разумеется, тогда, когда не были заняты блудом и выпивкой.

Однако в подробностях рассказ де Витри не так категоричен:

(Студенты) утверждали, что англичане хвостаты и все сплошь пьяницы. А сыны Франции горды, изнеженны и украшают себя, как женщины. Они говорили, что немцы неистовы и в праздники ведут себя непристойно. Нормандцы — самодовольны и хвастливы. Пуатьенцы — предатели и искатели приключений. Бургундцев они считали вульгарными и глупыми… Ломбардцев называли алчными, порочными и трусливыми. Римлян — мятежными и буйными клеветниками. Сицилийцев — жестокими клеветниками. Жителей Брабанта — кровожадными подстрекателями, разбойниками и насильниками. Фламандцев — непостоянными, расточительными и прожорливыми.

Обменявшись такими оскорблениями, прибавляет де Витри с некоторым приуменьшением, «студенты нередко вступали в драку». Преподавательский состав немногим уступал им. «О логиках я говорить не буду», — замечает де Витри, прежде чем начать говорить именно об этих представителях университетской профессуры, «пред чьими глазами мелькают беспрестанно „казни египетские“ — то есть все замысловатые тонкости, дабы никто не мог понять их красноречивых рассуждений, в которых, как говорит Исайя, мудрости нет. Что же касаемо докторов богословия, восседавших на троне Моисеевом, их поглотило учение, но милосердию в их душах места не оказалось… они не только ненавидели друг друга, но лестью переманивали студентов, каждый ища славы для себя».

Папа Гонорий III так отзывался о Михаэле Скоте: «Горящий мальчишеством с любовью к науке» [107]. Вполне возможно, что студенческие годы, если Скот провел их в Париже, добавили ему пылкости. Но если принять во внимание рассказ де Витри, вероятность этого невелика. Не имея средств и источника материальной поддержки, Скот зарабатывал на более-менее сносную жизнь, играя на лире. «Никакой другой инструмент, нежели лира, не может быть более полезен в жизни бедному ученому, и это знает каждый, кто играет на ней, переходя от дома к дому», — признается он [108].

Судьба Скота решилась в 1217 году. Он оказался в Толедо, на перекрестке арабской, христианской и иудейской культур, в палимом солнцем, благоухающем специями городе, в котором жили купцы, еврейские мыслители, колдуны, философы, шарлатаны-имамы, торговцы шелком, прелаты, священники, церковные властители, влюбленные поэты, пишущие на иврите и арабском, флибустьеры, книжники, астрологи, некроманты и переводчики со всего Средиземноморья.

Скот овладел арабским, в дополнение к средневековой латыни, которую уже знал. Он стал переводчиком, чем-то вроде привратника, который контролировал поток арабских текстов и комментариев, наводнивших Европу. И хотя в схоластической литературе об этом не сказано, Скот наверняка читал астрологические труды Абу-Машара, хотя бы потому, что живо интересовался астрологией, а репутация Абу-Машара в ту пору достигла апогея.

Лет пять спустя Михаэль Скот уже на Сицилии, при дворе императора Фридриха II. Официально Скот служил придворным астрологом, но, видимо, он был и находчивым собеседником. Так что два этих одиноких человека, король и его астролог, развлекали друг друга, проводя пустяковые научные эксперименты днем, а долгими вечерам и допоздна беседуя о серьезных материях.

Именно во время службы при дворе императора Скот сочинил Liber Introductorius, введение в искусство астрологии, книгу для тех, кто, по словам самого автора, «не отягощен интеллектом». Работа Скота никоим образом не представляла собой полный обзор средневековых астрологических практик. Написать такой труд в принципе невозможно. Нет, то был его глубоко личный взгляд на астрологию. В интерпретации Скота астрология — это предмет, состоящий из трех частей: строго теоретической (сама астрология), ее Скот согласен взять целиком у Птолемея; астрологические трактовки Птолемеевой астрономии (вопросы, относящиеся к зодиаку, знакам и домам); и, наконец, согласованность между расположением и порядком звезд и тем, что касается человеческих судеб.

Если идея согласованности высекает искру интереса у современников, то подробности, излагаемые Скотом, порождают лишь скептицизм, без всякого понимания. В тех местах, где хотелось бы знать, каким образом Скот пришел к таким выводам, он зачастую молчит. А когда говорит, то обычно выражает свою мысль в общих невнятных терминах [109–112].

Вот есть Луна. Если она оказывается в огненном или воздушном знаке зодиака, убежден Скот, «ученым лучше дается постижение, доктора учат ближе к истине, а художники творят вдохновеннее». Почему это именно так, Скот не уточняет. И не показывает, что это в самом деле так. Овен — знак барана, а у барана есть шерсть и рога. Из чего следует, заключает Скот, что рожденные под знаком Овна будут богаты и горды. «Кроме того, — добавляет он, — Овен обычно предвещает смерть от железа или потери крови», — очевидно, по той простой причине, что баран в конце концов попадает в руки мясника. Тут только не вполне ясно, почему Скот не утверждает, что у рожденных под знаком Овна может быть четыре ноги.

И чем дальше, тем таких невразумительных деталей больше. Сатурн в определенном положении означает «тюрьмы, стенания, затруднения, плач и печаль». Лев может предвещать сводящую с ума медлительность, но с другой стороны — неколебимость и стабильность. От жены или от любовницы следует обзаводиться наследником? «Изучите асцендент и его правителя в отношении вопрошающего [т. е. мужа]» и то же самое проделайте «для седьмого дома и его правителя в отношении второй стороны [то есть жены или любовницы]». Что дальше? «Если оба правителя… в слиянии с правителем того дома, который означает сыновей и дочерей… тогда это знак того, что она зачнет и он станет отцом». Какой именно дом предрекает сыновей и дочерей, Скот не уточняет.

В стиле его письма содержится гораздо больше интересного, ибо книгу, очевидно, писал человек занятой. То тут, то там Скот делает занятные отступления, объясняя подробно суть своей работы у императора. И это снова астрологические беседы, искусство отвечать на непростые вопросы. Город выступил против принца в откровенном восстании. Это тот принц, который ставит очевидный вопрос: «Одержу ли я победу в битве?» — и, таким образом, принц, которому покровительствует первый дом. Его противник приписан к седьмому дому, который, естественно, прямо противоположен первому.

Я принялся, как положено, искать правителя асцендента для вопрошающего императора и правителя седьмого дома для враждебной стороны, чтобы узнать из их положения в знаках… каков будет исход между вопрошающим и его врагами.

Случилось так, что Скот определил: Марс — правитель асцендента, а Венера — правительница седьмого дома. Поскольку Марс могуч, силен и мужественен, а Венера, напротив, слаба, застенчива и неумела, с исходом все ясно. Принц победит.

Было бы ошибкой отбросить астрологические трактовки Скота только потому, что принципы и идеи, которыми он руководствуется, тривиальны или непригодны. Фридрих II дураком не был. Он обращался к Скоту за советом, тому есть свидетельства, и вряд ли стал бы это делать, будучи недовольным работой астролога. Положение средневекового астролога скорее напоминало положение средневекового английского юриста: их работа была интереснее основ, которыми они руководствовались в своей деятельности. И там и там — некое неотложное дело, загадка, которую нужно разгадать. Владения Люси Миллс, сообщает один судебный иск от настоятеля Бекского аббатства [113], «должны перейти в руки лорда из-за совершенного ею прелюбодеяния, и отвечать за них надлежит управляющему». Что же делать? Мод, вдова Реджинальда Чэллоу, задолжала некоторое количество овец. Как их получить? Джон Дан просит пощады за погубленное зерно. Каким должно быть наказание? Гальфрид Котрел обвиняется в побоях. Как жертве посчитаться с ним? Нужно принять решение и вынести приговор. И, подобно астрологу, юристу, донимаемому клиентами и вечно страдающему от нехватки времени, нечего ждать помощи от четко сформулированного закона или идей, в нем выраженных. «Даже во дни Брактона[28], — замечали с некоторой резкостью английские историки права Ф. У. Мейтленд и Ф. Поллок, — количество идей в законе мало, а в общественном праве нет даже и представления о них» [114]. Юрист, как и астролог, имеет дело с приоритетным преимуществом, суммированным весом своей профессии, записью случайностей и обломками истории. Адвокат Люси Миллс принимает в расчет не только ее адюльтер — что, казалось бы, и является сутью дела, — но и длинный непревзойденный список супружеских измен, уже записанных в анналы английского закона. Он просеивает эти заковыристые дела, чтобы найти такую схему, которая поможет оправдать его клиентку. Чтобы меч правосудия не пал на нее или удар его был не так жесток, как это обычно бывает.

В этой работе нет принципов, нет заранее готовых идей. Юрист зарабатывает на том, что погружается в факты и полагается на некий инстинкт, на свое чутье, чтобы вернуться из прошлого в мир своего клиента.

Так же поступает и астролог.

Астрология, надо думать, оказалась на скамье подсудимых. Ответственные лица Церкви пытаются определить, следует ли осуждать широко распространившееся искусство прорицания [115]. Они прекрасно знают и чувствуют интуитивно, что астрология — это нечто подозрительное, и, кроме того, помнят, что предсказание и католическое вероучение не ладят друг с другом. Их тяга вершить суд умеряется тем, что предсказание также лежит в сердце мощной астрономической схемы, которую они унаследовали от Аристотеля и Птолемея. Она — само основание теологии.

Альберт Магнус выступает в роли свидетеля-эксперта. Он не находит в астрологии ничего дурного. И его трактат Speculum Astrologiae доходчиво поддерживает множество традиционных астрологических утверждений. Положив эту книгу на стол судьи, Альберт доказывает: хотя многие мистические процессы, например менструация, зиждутся на реальных физических связях между причинами и их следствиями, остается еще немало случаев, не дающих покоя — скажем, дурной глаз, — в которых действие осуществляется на расстоянии. Печально пожимая плечами, он признается, что не знает, как это происходит. Общение ангелов стоит где-то между тем, что он понимает, и тем, что не понимает. Все это очень сложно. После чего миролюбивый старик Альберт медленно удаляется, оставив за спиной бурлящий водоворот замешательства.

Вопрос о действии на расстоянии доминиканцы не решили. Никто из них не принял заключения Газали о том, что действие на расстоянии невозможно, ибо действие — это иллюзия. В планы католической церкви не входило обретение устойчивости за счет приятия безумцев. Перед нами пример политики столь очевидной умеренности, что остается лишь удивляться: отчего она не используется широко и в наши дни? Если причина человеческих деяний — звезды, как настаивали астрологи, то они, звезды, действуют точно так же, как и обычные причины.

Встает все тот же вопрос: могут ли звезды быть знаками? Именно он занимал великого средневекового мыслителя Фому Аквинского. Он родился в 1225 году в замке Роккасекка, близ Аквино, тогда входившем в независимое Неапольское королевство, а умер всего лишь через пятьдесят лет в цистерцианском монастыре в Фоссануова. Оба его родителя — отец, граф Ландольф Аквинский, и мать, Теодора, графиня Теанская, — происходили из знатных итальянских семей. В Фоме Аквинском безошибочно угадывается нечто аристократическое: достоинство и эмоциональная сдержанность, которым нельзя научиться, хотя можно их имитировать.

С ранних лет в Фоме Аквинском заметили интеллектуальную одаренность, способность методично и равномерно поглощать и систематизировать большие объемы информации. Кроме того, в нем неожиданно открылась особая восприимчивость к религии. Никто не сомневался, что он сделает блестящую карьеру. Где-то в 1240 году он вступил в доминиканский орден как протеже Альберта Магнуса. Его первым шагом во имя их дружбы, вероятно, стало изгнание из кельи старика тоскливо лязгавшего автомата, знаменитой говорящей машины Магнуса. Эти двое, Альберт и его ученик, вообще были трогательно привязаны друг к другу. Когда Фома умер в расцвете лет, Альберт так страдал от утраты, что и спустя много лет, вспоминая его, плакал.

На портретах Фома Аквинский предстает человеком, явно любившим поесть, — достаточно взглянуть на его пухлые щеки. Но, будучи полноватым, он был весьма силен. И набираемый вес не только превращался в излишнюю ношу, но и придавал солидность.

Юность Фома Аквинский провел в дисциплинированном учении и столь же дисциплинированном смирении. Его биографы сообщают, что однажды, когда он был молод, к нему пришла «искусительница», очевидно подосланная его родственниками, желавшими заставить Фому отказаться от монашеского обета. Женщина, одетая в красное, вошла в его комнату и недвусмысленно предложила себя. Он мгновенно выхватил кочергу из очага и прогнал блудницу. Эта история вполне похожа на правду, по крайней мере, в том, что намекает на бушующий огонь — и в очаге, и в самом Фоме. Однако последствия этого случая очень трогательны. Молясь об избавлении от искуса, он сладко задремал и был удостоен сна, в котором два ангела пообещали, что ему будет даровано блаженство вечного целомудрия. С той поры он освободился от мучительных желаний.

Фома Аквинский работал без перерыва и не спеша. При этом скорость мысли превосходила скорость его письма, и потому в зрелые годы он стал диктовать свои размышления. Представим: вот он сидит, держа спину прямо, на табурете в необогреваемой комнате где-нибудь в Париже, а четыре секретаря — полукругом перед ним. Гусиные перья замерли над чернильницами и пергаментом. Фома возвращается к вопросам, которые он задал накануне, но не успел еще на них ответить.

Summa Theologica — величайший синтетический труд XIII века. К тому же ныне он признан официальной доктриной католической церкви. Идея, которой Фома Аквинский посвящает эту работу, не что иное, как объяснение и защита католической веры на основе убеждений Аристотеля. И здесь он невероятно близок к успеху. «Сумма» обращается ко всем аспектам веры, пересматривает и нередко исправляет Аристотеля в вопросах науки и философии. Глубокое почитание Аристотеля в душе Фомы Аквинского вступает в конфликт с болезненным осознанием того, что античный философ, родившись за три века до Христа, не мог знать благости Иисусова братства и, как следствие, проведет вечность без утешения его религии. Насыщенная, прекрасно аргументированная Summa Theologica состоит из тридцати восьми отдельных трактатов, разбирает шестьсот двенадцать отдельных вопросов, подразделяется еще на три тысячи сто двадцать отдельных статей, ставит десять тысяч вопросов и отвечает на них. Это кафедральный собор мысли. И, как многие кафедральные соборы, Summa Theologica вызывает восторг, но не любовь.

Именно в «Сумме» выставляется напоказ и намеренно выхолащивается одна древняя астрологическая идея, а именно: звезды не могут быть знаками, какова бы ни была их роль в качестве причин.

Фома Аквинский успокаивается. Мысли исходят из него, как тепло от горячей печки. Секретари приготовились записывать. Эти молодые люди прошли через сложнейшие испытания, усваивая программу доминиканского образования. Они умны, способны и проницательны. Они понимают, что человек, сидящий перед ними, обращается к вечности. Он мрачен. Как и они. Фома Аквинский задает вопрос: «Противозаконно ли предсказание по звездам?» Под «предсказанием», по его собственному объяснению, он понимает «предвидение будущих событий, полученное с помощью наблюдения за звездами». Фома Аквинский говорит об астрологии. К его голосу прибавляется скрип перьев и едва различимое звяканье, когда их кончики опускаются в запачканные чернильницы.

«Много мнений существовало на сей счет, — начинает Фома. — Некоторые (философы) утверждали, что звезды скорее предвещают, чем обуславливают события, предсказанные посредством наблюдения за ними».

Именно это он отвергает. Идея вот-вот уйдет в небытие. Но на данный момент пусть звезды побудут в состоянии ожидания своей участи. Мысль о том, что знаки — это материальные артефакты, служащие предвестием, но не причиной будущего, в Средние века была вопросом здравого смысла не менее, чем теперь. У каждой гильдии Парижа был свой знак или символ: в мясном ряду — баранья голова, у хирурга — мензурка и банка[29]. Были знаки у булочников и кабатчиков, хозяев публичных домов и похоронных бюро, лекарей, цирюльников и трубочистов. И даже у самой Церкви — распятие, частично мистический символ, а частично — символ трагических событий. Количество крестов умножалось во времени и пространстве, крест стал универсальной символической формой. Знаки — это, разумеется, материальные объекты, так же как чернила на пергаменте или краска на древесине. И, как таковые, они обладают материальной природой и представляют собой часть причинно-следственного потока. Манера мастера, рисующего вывеску, или знак, мясника, обуславливает вид вывески и является причиной. А следствие — в том, как вывеска отражает свет или собирает на себя пыль. Знаки имеют двойственную природу. Они одновременно материальны и символичны. Материальны, ибо все, что воспринимается органами чувств человека, хотя бы частично материально. Символичны, ибо знаки выходят за пределы того, что обозначают. И эти потоки смыслов обособленны. Баранья голова отражает свет, но символизирует мясо. Эту мысль можно свести к принципу: знаки не обозначают ни своих причин, ни своих следствий.

Аргументация теперь набирает силу, подобно холодному ветру. Вот два примера. Во-первых, есть дым и огонь. И вполне очевидно, отмечает Фома Аквинский, дым означает огонь. Тут он выступает в качестве знака. Есть еще привычная всем радуга. И аналогично дыму радуга выполняет функцию знака, предвещающего скорое наступление хорошей погоды. Это второй пример.

Но если дым — знак огня, рассуждает Фома Аквинский, в будущее он проникать не может. В конце концов, и будущее не может влиять на настоящее и прошлое. Там, где есть дым, был огонь. Отсюда следует: до той степени, до какой дым — это знак огня, он обозначает нечто, что уже произошло.