Искушение астрологией, или предсказание как искусство

Позвав дворцовую охрану, Домициан велел немедленно казнить Асклетариона. А после приказал, чтобы «обряд похорон производился с величайшим тщанием, — это послужит еще одним доказательством того, что астрология — сплошное мошенничество».

Далее история разворачивается в лучших традициях леденящей душу «Обезьяньей лапы»[17]. Во время похорон, пишет Светоний, «внезапно поднявшая буря разметала погребальный костер, и псы объели полусгоревший труп».

Следующая мизансцена Светония просто ужасна. Видя бесплодность своей власти, император встает перед истиной, которую не готов принять и не способен отменить.

В день перед его убийством кто-то подарил [императору] яблоки. «Подайте их завтра, — велел он слугам, добавив: — Если только я доживу до этого». Потом обернувшись к своим спутникам, он заметил: «Луна окрасится кровью, когда войдет в Водолея, и свершится такое, о чем всякий станет говорить в целом мире».

Дальше время замедляется. В императорском дворце почти полночь. Домициан умрет, как предсказал Асклетарион, в пять утра.

С приближением полуночи Домициан пришел в такой ужас, что выпрыгнул из кровати. А на рассвете приговорил к смерти прорицателя из Германии, которого обвиняли в том, что он увидел в молнии предвестие того, что сменится власть. Домициан тогда почесал нагноившуюся бородавку на лбу, пробормотав: «Надеюсь, крови достаточно».

Домициан спросил у слуги, который час.

Как и было запланировано, раб лживо ответил: «Шесть», поскольку знал, что император боится пятого часа. Убедившись, что опасность миновала, Домициан на радостях отправился принять ванну, где старший слуга, Партений, изменил его намерение, сообщив, что пришел некто по неотложному и важному делу, которое не может ждать. Тогда император отпустил спутников и поспешил в спальню — где его и убили.

Nullo fata loco possis excludere, как писал Марциал. Нет такого места, где можно спрятаться от судьбы.

В конце II века н. э. Римская империя еще не пришла в упадок, но, подобно брошенному копью, достигла апогея, и восприимчивый наблюдатель мог заметить, что, поднявшись, она непременно падет. Империя, несмотря на процветание, начала ветшать по окраинам. Даже в самом Риме наблюдалось глубокое и неискоренимое огрубление нравов и вкусов. Мистические культы, представлявшие подтачивающий поток умонастроений в республике и на ранних этапах империи, теперь вышли из тени. В Египте бытовал культ Исиды. Дальше на север поклонялись Великой Матери, а в Персии — непобедимому Солнцу. Культ древнеиранского бога Митры распространялся на запад, проникнув в римскую армию. В Италии и по всей Северной Африке набирало силу христианство.

К концу III века валюта империи обесценилась из-за инфляции, авторитет Рима был подорван неповиновением приграничных племен. Римское государство переняло многие черты восточных деспотий, столь долго презираемых ее гражданами. Взойдя на трон в 284 году, император Диоклетиан, человек грубый, но весьма хитроумный, в начале своего правления милостиво терпел христианскую веру. Когда же позднее он осознал, что христианство стало своего рода государством в его государстве, судорожные попытки императора подавить новое вероучение лишь привлекли к нему внимание благодаря удивительной способности христиан переносить страдания.

Диоклетиан оставил престол в 306 году, и после череды бездарностей, захватывавших и потом упускавших власть, на его место пришел Константин Великий. Император, как повествует его биограф Евсевий, увидел крест, пылавший в небе перед битвой у Мильвиева моста. Христиане поклялись, что их Христос принесет не мир, но меч. И вот явилось доказательство. До того Константин склонялся к вере в непобедимое Солнце. Теперь же он пережил значительную перемену и повелел империи последовать за ним. Однако, как бы искренен ни был этот переход, Константин позаботился о том, чтобы на его монетах были и христианский крест, и непобедимое Солнце, — забавное свидетельство того, что, утверждаясь в вере, император решил подстраховаться. Итак, христианство пережило гонения и теперь получило власть.

Отцы Церкви IV века были людьми выдающегося интеллекта. Они быстро сориентировались, чтобы обеспечить себе идеологический контроль над философией, наукой и литературой. Астрология была частью жизни римского общества уже более пятисот лет. И если Птолемею не удалось до конца сделать ее наукой, он, без сомнения, преуспел в утверждении ее как системы. Однако церковные власти полагали, что римская астрология и христианская доктрина вступают в некоторое противоречие. Поначалу на астрологов смотрели подозрительно, потом — нетерпимо.

В 365 году Лаодикейский собор официально запретил духовенству заниматься астрологией и чародейством — Отцы Церкви плохо себе представляли разницу между тем и другим. Толедский собор, проводившийся тридцать пять лет спустя, объявил анафему всем, кто находил астрологию «достойной верования».

Именно в этом, как и во многих других аспектах доктрины, Августин из Гиппона — Святой Августин — нашел теологическое оправдание критики астрологии. Работая над своими трудами на севере Африки в V веке, Августин размышлял о судьбах мира на фоне величайшей катастрофы — заката Римской империи на западе. Во всем его произведении «О Граде Божием» [72] звучит мучительное осознание того, что грандиозная культура пришла в упадок. Аргумент, который Августин выдвигает против астрологии, обладает некоторым драматизмом — мы слышим человека, отвергающего собственное наследство.

Если звезды наделены способностью контролировать дела человеческие, пишет Августин, то способность эта либо не зависит от воли Божьей, либо подчинена ей. Пока все ясно и логично. И именно логика ведет доказательство дальше. Если звезды не зависят от Божьей воли, тогда получается, что по этой самой причине они не подчиняются Богу. Это Августин отметает как форму атеизма. «Ибо чему равняется суждение сие, — вопрошает он, — как не тому, что никакому богу не должно служить и молиться?» Вопрос риторический — что в V веке н. э., что сейчас. Он будоражит воображение. А если звезды зависят от воли Божьей, тогда они нечто иное, как причина, сообщающая другую причину. Но если звезды — это в самом деле причины, отражающие Божьи причины, тогда куда девать свободную волю? Если ее нет, как виделось Августину, тогда великие христианские понятия: раскаяние, прощение и искупление — теряют свой смысл.

В его рассуждениях наступает перерыв. Августин, следует признать, не был великим диалектиком. Его стиль тяготеет к избыточности и запоздалым мыслям. Запоздалые мысли неизбежно приводят к избыточности. Зачем вообще приписывать звездам причинно-следственные свойства? Что, «если звезды, как говорят, скорее символизируют события, а не порождают их, так что положения звезд — это вид речи, предсказывающей, а не вызывающей события»? Августин приписывает математикам такую трактовку астрологии, но она восходит, конечно, к своему первоначальному истинному источнику в знаках «Энумы».

Однако Августина посещает странная мысль, которая проходит через всю историю астрологии. Независимо от своих философских воззрений он все-таки признает, что астрологические прогнозы зачастую оказываются верны.

И далее Августин умолкает на полуслове. Первые Отцы Церкви прекрасно понимали, что противостоят астрологии. Хотя и не знали почему. Августин вывел осуждение астрологии на уровень дискуссии, но не далее. Расплывчатое мнение и незавершенное доказательство тем не менее подпитывали друг друга. Ремесло, которое более не считалось подозрительным, как любое другое римское ремесло, например экстиспиция (гадание по органам животных) или ворожба, оказалось вне закона. А самих астрологов, не желавших отречься от своих убеждений, вынуждали прекратить практику.

Астрологии предстояло быть забытой на долгие годы.

Глава 5

Лев

Арабская ночь

Где-то в конце VIII столетия английский священнослужитель и астролог Алкуин предпринял путешествие из родного Йорка на континент. Он был уже неплохо известен как книжник, способный читать и писать на классической латыни, а также, будучи директором церковно-приходской школы архиепископской епархии Йорка, как превосходный, даже вдохновенный педагог. Дела церкви привели его в Рим. Поездка, судя по всему, получилась утомительной. В те времена Европа по большей части еще была покрыта березовыми, дубовыми и еловыми лесами. В лесных чащах обитали волки, даже на территории Франции. Немногочисленные дороги, соединявшие одно владение с другим или петлявшие среди брошенных деревень, весной и осенью были непроходимы.

Встретившись с Карлом Великим в марте 781 года, Алкуин поймал себя на том, что неистовая самоуверенность этого человека покорила его. А Карл, который едва ли мог написать собственное имя, был до глубины души поражен тонкой образованностью Алкуина. Алкуин стал директором придворной школы в Аахене. Мало того — он стал наперсником, учителем, советником и астрологом Карла Великого. И хотя Алкуин принимал ванну, очевидно, раз десять за всю жизнь, а смену нижнего белья почитал изрядной роскошью, что, в общем, так и есть, однако в качестве директора придворной школы он сумел перенести сокровища античного и святоотеческого наследия из разбросанных монастырей, в которых они томились, в зарождавшиеся тогда центры европейской культуры.

Предположим же, как позволяют себе делать волшебники-беллетристы, что Алкуина вдруг отправили в далекое путешествие — из императорского Аахена через сапог и каблук Италии, через Средиземное море, закрытое в VIII веке для ученых, так же как и для мореплавателей. И дальше наш священнослужитель, судорожно сжимая от волнения сутану, проплывает мимо Палестины, следует через все старые римские провинции в Сирии и, наконец, с восторгом лицезрит шпили и минареты Багдада.

Вот что увидел бы Алкуин, как впоследствии — Якут ар-Руми, арабский географ-невольник [73]:

Бесчисленные предместья, с несчетными парками, садами, виллами и прекрасными променадами, а также множеством изобильных базаров и изящных мечетей.

А еще:

дворец халифа, стоящий в центре обширного парка, в котором, помимо зверинца и птичника, есть вольер для диких зверей.

А еще:

сады, разбитые на территории дворца, а также прилегающие территории, с утонченным вкусом украшенные растениями, цветами и деревьями, водоемами, фонтанами и скульптурами.

А еще:

дворцы знати, выстроенные не из цемента и известки, но из мрамора, а также дворцы и дома, щедро позолоченные, изящно отделанные, а в них — ковры с прекраснейшей вышивкой, парчовые и шелковые полотнища; покои, со вкусом и без излишеств обставленные роскошными диванами, дорогими столами, редчайшими китайскими вазами, золотыми и серебряными украшениями.

А еще:

беседки, сады и парки вельмож и знати по обоим берегам реки Тигр, мраморные ступени, ведущие к кромке воды, вид на реку, который оживляют тысячи гондол с флажками вдоль палуб, танцующие на волнах, точно солнечные блики, и несущие охочих до удовольствий жителей Багдада из одной части города в другую.

Привожу все это, чтобы передать ощущение непреодолимого контраста между Европой VIII века — грязь, льющаяся по улочкам, на которых когда-то работала сложная система водостоков, дымка, висящая повсюду, мыши, шмыгающие по булыжным мостовым, — и мусульманским миром, во времена, когда династия Аббасидов была в силе и на улицах Багдада можно было встретить гордого бородача халифа Харуна ар-Рашида, обозревающего с довольным видом город своего величия.

Абу-Машар аль-Балхи Джафар ибн Мухаммед — самый прославленный астролог в мусульманском мире IX века. Он жил в Багдаде, был человеком утонченным, привыкшим к мрамору, шелку и плеску воды под украшенными флагами и освещенными фонарями лодками, медленно плывущими от одного багдадского дворца к другому. Его длинное имя сообщает читателю, что родился он в Балхе (аль-Балхи — из Балха) в провинции Хурашан рядом с афганской границей, был отцом (абу) Машара и сыном (ибн) Мухаммеда. Но ничего не говорит о зове его наследственной памяти, которая с помощью всяких высокохудожественных хитростей — лирической поэзии, изысканно расписанных минаретов, писем, самой персидской письменности и, помимо того, музыки — привела его в погрязшую в чувственных наслаждениях и коррупции империю Сасанидов, которую ста пятьюдесятью годами ранее завоевал Ахнаф ибн Кайс.

Без конца хватаясь за прикрытый грубой тканью локоть Алкуина, Абу-Машар мог открыть взору этого серьезного простака то, что сам-то он принимал как должное, и прежде всего — народ Багдада. Тут были: иудеи в талесах, расшитых бисером; несторианцы[18], против которых Алкуин выступал в битве с ересью адопцианством[19]; манихейцы[20], вечно делящие миры на две половины, словно грецкий орех; буддисты; черные как смоль индуисты из Южной Индии; бормочущие проповедники со всех концов земного шара; купцы в кафтанах; уличные астрологи с досками для письма на коленях; писцы, которые за небольшую плату напишут любовное послание, завещание или деловой документ; ювелиры, работающие с золотом, слоновой костью и драгоценными камнями; торговые ряды, на которых продают курицу, запеченную с лимоном, ягненка на вертеле с кардамоном, рулетики в меду или плоские куски питы, намазанные жиром.

Мягким багдадским вечером, когда вдалеке слышится голос муэдзина, созывающего правоверных на молитву, Алкуин и Абу-Машар, возможно, говорили об астрологии. Я очень сомневаюсь в том, что Алкуин мог составить гороскоп как следует. Не исключено, что он читал Матерна. Птолемей еще не был переведен на латынь, а греческого Алкуин не знал. Его астрологическая система, какой бы она ни была, представляла собой, вероятно, всего-навсего осколки древних систем. Приторные учения и детали, доступные Абу-Машару, напротив, громоздились, точно вымоченный в вине изюм на сицилийском свадебном торте. Доротей из Сидона, Веттий Валенс — «да, разумеется», но также и Бузурджмихр, мудрый визирь Хосрова I, Заратустра, мощные оживленные потоки греко-индо-иранской традиции в астрологии и астрономии эпохи династии Пахлави, великие индийские мыслители Варахамихира и Ариабхата, другие классики санскрито-греко-индийской традиции [74].

Это был мир за пределами того мира, что знал Алкуин, и того, что известен нам.

Абу-Машар начал свою карьеру преподавателем хадита, дисциплины, весьма напоминающей изучение Талмуда, в котором ученик заучивает наизусть слова пророка, чтобы потом использовать для экзегетического анализа и обучения. На сорок седьмом году жизни он пережил духовный кризис. Его биографы не раскрывают причин. А немного позднее он попал под влияние Абу-Юсуфа Якуба бен-Исхака аль-Кинди, величайшего из первых мусульманских философов и одного из глубочайших мыслителей Средневековья. Аль-Кинди приобрел ученика, а Абу-Машар — учителя. И впервые со времен Птолемея астрологией занялся научный гений.

Аль-Кинди заинтересовался магией и предсказанием будущего. Этот интерес и помог сфокусировать блуждающий взгляд его интеллекта на астрологии. Корень магии всегда крылся в определенных заклинаниях, формах слов, обладавших силой воздействия на материальные объекты. Легенды рассказывают, что есть слова столь страшной силы, что, написав их на песке или бумаге, человек внезапно умирает. Глупец, произнесший их вслух, гибнет на месте, гибнут и звери, которые их слышали. Именно по этой причине маги передают друг другу такие слова, записывая их на воде, чтобы буквы тотчас же исчезли [75].

Вот интересно — может человек владеть этими жуткими словами, не подозревая, что знает их? А если их произнесли одними губами, беззвучно? Или случайно, или с досады? Или как часть более длинного, совершенно безобидного слова, скажем, как «кот» в слове «котировка»? А если два мага одновременно проклянут друг друга, воспользовавшись одними и теми же страшными словами? Тогда каждый из них будет нести ответственность за смерть другого? Или следователь вынесет заключение, что это было парное самоубийство, и печально объяснит: мол, как бы там это ни выглядело, каждый из них буквально заговорил себя до смерти — такое бывает с профессорами, падающими замертво в аудиториях?

Ответы на эти захватывающие вопросы обманчивы, поскольку утверждают, что, по сути, непостижимы только магические обряды, что не так. Тайна выходит за пределы магии. Именно к этой теме обращается аль-Кинди в трактате «О звездных излучениях», который оказал ощутимое влияние на развитие астрологии и поныне беспрестанно цитируется в Интернете. Хотя его арабский вариант был утрачен или затерялся (время от времени его существование даже ставилось под сомнение), эти самые звездные излучения пробились в мир на средневековой латыни.

Феноменом, который непосредственно пробудил любопытство аль-Кинди, было действие на расстоянии — предметы, разделенные пространством, могут серьезно воздействовать друг на друга. Яркие примеры действия на расстоянии находятся у нас под носом. Слова способны углубляться в прошлое и будущее, воскрешать сгинувшие города и отношения. Эффект от них появляется на расстоянии. «Рассуждения… и мольбы, — пишет аль-Кинди, — произносятся людьми, дабы нечто произошло посредством напряжения мысли и желания». Бывает так, что воля одного человека начинает управлять поведением другого. Это опять же вид действия на расстоянии. Звезды осуществляют свое влияние через холод и пустоту космоса. Снова действие на расстоянии. Для нас самое естественное объяснение действия — прямой контакт, когда один предмет влияет на другой непосредственно. Но если происходит действие на расстоянии, никакого контакта нет, это ясно. Что же тогда служит мостом над пропастью между причиной и следствием?

Разбираясь с этими непростыми проблемами, автор трактата «О звездных излучениях» выдвигает некое утверждение и добивается контроля над спорными вопросами с помощью повторов. Его работа не относится ни к физике, ни к метафизике. Тут нечто иное. Ученый предполагает, каким образом действие на расстоянии можно вписать в теорию физики, которой не существовало в те времена, когда аль-Кинди писал свой трактат, и которую он тем не менее мог себе представить.

В своих раздумьях аль-Кинди придерживается старой идеи Аристотеля о том, что изменение во всех своих формах в конечном итоге сводится к перемене места. А перемена места случается, только когда предметы вступают в контакт. Одно бьется о другое, ударяет, сдавливает, расплющивает, рушит, толкает, сдвигает другое, касается другого. Контакт. И после такого удара, сдавливания, расплющивания, разрушения, толчка, сдвига или касания другое каким-то образом меняется. Как же тогда вписать в эту схему влияние звезд, силу слова или тайну молитвы? Каким образом вписать сюда черный глаз, гипнотическое влияние магов или, например, то, как учитель контролирует развитие ученика?

Аль-Кинди приписывает свою теорию, так же как и свой ответ, разным «древним отцам»:

Ибо, устремив взгляд вверх, узрели они определенные положения бессчетных звезд: и особенно алкали они разобраться и узнать, которые из свойств семи планет распространяются более остальных, ибо доказали они, что являются особыми распорядителями мира. Они приобрели веру без тени сомнения благодаря ощущению того, что положение звезд управляет миром стихий и все предметы, из тех стихий состоящие, постижимы в каждый момент времени и в каждом месте, а посему никакая субстанция не может существовать здесь, не имея собственного прообраза на небесах, и происходит это посредством тех излучений, что посланы в мир теми же распорядителями, и в сем сомневаться нельзя [76].

Мысль о том, что планеты играют особую роль в жизни людей, — упрощенная квинтэссенция астрологических учений, которые к VIII веку были уже старыми. Однако последние восемнадцать слов выражают собственную теорию аль-Кинди, ибо именно здесь он говорит, что одна группа небесных тел сообщает свое влияние посредством другой группы небесных образований — звездных излучений. Можно разглядеть оживление потока мысли, которое на Западе приведет к открытию электромагнитного поля и различных теорий социобиологии. Введенные в рамки астрологии и астрономии волевым решением, звездные излучения аль-Кинди обладают теми свойствами, которые требуются для ответа на вопросы, не дающие покоя аль-Кинди. Излучения возникают в планетах; они несут свою силу к Земле в центре Вселенной; и они столь многообразны, как и сами звезды, «поскольку вся работа звезд проистекает через излучения, которые различны — по каждому способному меняться признаку» [77].

Но не только звезды наделены излучениями. На поверхности земли люди, минералы и горы испускают свои излучения: и это в самом деле так, ибо «огонь переносит излучение тепла в окружающую среду, а земля — излучения холода» [78]. С открытием излучения польза от него увеличивается в разы. Вот только аль-Кинди не задумывается, каким образом звездному излучению удается осуществлять свое влияние. А на этот вопрос даже современная наука вряд ли способна ответить.

Какими бы ни были частности его теории, основные идеи трактата «О звездных излучениях» не совпадают с ортодоксальным исламским учением. Действие на расстоянии — это отличительная черта, главный признак магических практик в общем и астрологии в особенности. Но действие на расстоянии существует и для молящегося. И философ, ломающий голову над физическим объяснением силы молитвы, рискует убить душу священного учения. «О звездных излучениях» — книжка опасная. Так, например, в 1277 году епископ Парижский Стефан Тампье был осужден за еретические идеи, схожие с теми, что изложены в трактате.

Подробности личных взаимоотношений аль-Кинди и Абу-Машара утрачены. Ясно только, что Абу-Машар был околдован аль-Кинди. Поразительным доказательством служит то, что, описывая способность разума преодолевать расстояния между людьми, они прибегают к обстоятельствам, которые им обоим хорошо известны. Абу-Машар обращается к аль-Кинди за наставлениями, на какое-то время становится его учеником, и они вместе изучают математику и философию Античности. Раздвигая границы своих познаний, Абу-Машар превращается в образованного человека и становится сначала довольно известным, а потом и крайне влиятельным астрологом. Принял ли он учение о звездном излучении аль-Кинди целиком? Не знаю. Но, по всей видимости, Абу-Машар приобрел нечто более важное — методологический принцип: ни шага без объяснения. И весу в этом принципе гораздо больше, чем может показаться при первом взгляде на данные четыре слова. Под «объяснением» аль-Кинди в теории о звездном излучении понимал физическое объяснение. А под физическим объяснением — схему, в которой никакая сила и никакое влияние не передаются на расстоянии, а Вселенная заполняет промежуточное пространство, просто чтобы функционировать. Тут-то и сокрыта ересь.

Почерпнув у аль-Кинди столь многое, Абу-Машар повторил его и в этом: он окончил свою жизнь атеистом.

Услуги Абу-Машара стоили немало. Работая придворным астрологом у аль-Мутаза, он получал доход с земли в сто динаров, с недвижимости — в тридцать динаров и еще тысячу динаров жалованья. Благодаря таким доходам он стал зажиточным человеком и добился серьезного влияния в обществе [79].

В первые десятилетия IX века Абу-Машара можно было застать за составлением гороскопа индийского принца, увидеть рядом с аль-Мутамидом в военном походе. А как-то аль-Мутамид попросил своих астрологов составить карту, которая должна была раскрыть ту непростую мысль, что посетила его накануне. Оказалось, правитель предавался раздумьям о стельной корове. Абу-Машар и его коллега сумели описать ее теленка. Выдуманная эта история или правдивая, размышлял ли аль-Мутамид о стельной корове или нет, и вообще могут ли воображаемые стельные коровы родить астрологически зримых телят — сейчас, признаться, сказать трудно.

Через некоторое время Абу-Машар уже дает астрологические советы тем, кто недоволен правлением халифа. Затем он служит астрологом у принца аль-Муваффака. И сопровождает его в какой-то давно забытый военный поход в Басру. В свободное от работы время Абу-Машар составляет ряд важных астрологических текстов: «Книгу рождений», «Книгу соединений», «Книгу проницательности», «Книгу выборов», «Книгу тысяч», «Книгу соединения двух пагубных планет в Раке»[21] и «Книгу дождей, ветров и перемен в погоде», вторая часть которой посвящена астрологии цен. Бытует довольно странное мнение, что Абу-Машар заимствовал несколько своих самых значимых работ из сочинений Санада ибн Али. Представим себе Абу-Машара в одиночестве в библиотеке с мраморным полом и китайскими вазами, нежно выбирающим слова, предложения, абзацы или даже главы из какого-нибудь забытого трактата Санада ибн Али, а потом скрывающим следы плагиата с помощью замены слов и легкого косметического припудривания. Такую картину невозможно созерцать без удовольствия.

Думается мне, у него были заказчики. В недвижимой послеобеденной тишине, помолившись, он приветствует придворного вельможу или преуспевающего купца понимающей улыбкой, приказывает слуге принести чаю и пахлавы на серебряных блюдах. И вот, когда с церемониями покончено, Абу-Машар деликатно интересуется у гостя, сомневается ли тот в своей супруге, в дорогом сердцу человеке?

Или, может быть, где-то во дворце визирь халифа, подхватив его под локоть, поведет по длинному мраморному коридору, а потом, перейдя на туманный язык придворных политиков, спросит с помощью тысячи искусных намеков, не оказалась ли Луна под пристальным взглядом Солнца, что традиционно считалось временем интриг, и когда звезды будут благоприятствовать определенному делу — и ловким движением руки, сложив пальцы веером, визирь изобразит убийство.

А на какие еще средства Абу-Машар мог жить?

Хотя идеи Абу-Машара должны были охватывать всю Вселенную, в написанном виде они уместятся на одном листе бумаги. У Аристотеля он взял разделение на землю и небесную сферу, причем земля — гниющая и изменчивая, а небо — чистое и вечное. А поскольку некоторая доля этого учения уцелела в Европе, хотя передавалась, разумеется, в текстах, которые сами не избежали порчи, метафизическая схема Абу-Машара вовсе не удивила бы Алкуина. Как и аль-Кинди, Абу-Машар позаимствовал у Аристотеля и то, что все виды изменения в результате сводятся к перемене местоположения [80]. Данный тезис достаточно прост и поэтому послужил обоим предпосылкой философской системы и девизом, способным объяснить основы астрологии халифу, явно не испытывавшему слабости к метафизическим тонкостям.

Главная работа Абу-Машара «Книга становления астрологии» снискала славу во всем мусульманском мире. Благополучно предсказав, в чем я не сомневаюсь, свое исчезновение, книга и в самом деле пропала навсегда. Да, эта работа утрачена, но осталось «Великое знакомство», сочиненное в сороковые годы IX века и дважды переведенное с арабского на латынь в XII веке Иоанном Севильским и Германом Коринфским. Именно благодаря «Великому знакомству» голос Абу-Машара услышал весь христианский мир, и даже астрологи, жившие в далекой Англии, строили свои предсказания на основе этой книги.

«Великое знакомство» в большей степени — стандартное введение в астрологическую терминологию. Абу-Машар начинает с азов: зодиак, двенадцать его знаков, планеты. Далее он рассуждает, что значит для планеты находиться в том или ином доме. Это общий астрологический подход, тут Абу-Машар Америки не открывает. Если Марс находится в Овне, «природа его горяча, суха, вспыльчива, желчно-желта, горька на вкус и имеет мужской характер… с обрезанными конечностями, склонна к гневу, обладает двумя цветами и двумя формами, сладострастна, малодетна, а иногда означает двойню, величественна, с четырьмя стопами раздвоенными, с тихим голосом» [81]. Есть там, помимо того, и медицинские ассоциации: Марс в Овне контролирует голову и лицо. А еще географические ассоциации. Пребывая в Овне, Марс управляет Вавилоном, Персией и Палестиной.

Случается, что в ходе рассуждений Абу-Машар впадает в почти головокружительную логическую непоследовательность. Когда он описывает Сатурн как пагубную планету, мы, астрологи, почти понимаем, что имеется в виду. Пагубной называют планету, которая сулит беду в перспективе. Остановись Абу-Машар на этом уровне, никто не стал бы придираться. Но в его руках Сатурн превращается в калейдоскопический символ, скорее похожий на многорукого индийского божка. Сатурн мало того что передает дурные известия, он еще указывает на «влагу, воду, реки; символизирует богатство; управляет купцами; связан с долгими странствиями, ненавистью, коварством, вероломством и даже деянием зла». По-моему, никакой недосказанности не осталось. Сатурн вообще оказывает плохое влияние. Но, так уж сложилось, еще он «означает правдивость речей, старость, медлительность, осмотрительность, рассудок, эксперимент, упрямство, грусть, страх, горе, злоключения, мертвых, дедов, отцов, старших братьев, евнухов, рабов и толпу» [82].

Каким образом один символ может определять столько всего, Абу-Машар не сообщает. Так же как не объясняет, собственно говоря, как Сатурн может означать «деяния зла» и «правдивость речей» одновременно. Таковы тайны ремесла астролога. Они требуют анализа. Но никакой углубленный анализ не способен объяснить, что подразумевал Абу-Машар, называя Сатурн «темным», «дурно пахнущим» и «прожорливым». Если Сатурн — это символ, то Абу-Машар, очевидно, перепутал символ и его значение, совершив ошибку, которую логики считают почти равной первородному греху.

Именно в своей книге (или книгах) тайн (Libri mysteriorum) Абу-Машар выходит за пределы наследия, воспринятого от Птолемея, Фирмика Матерна или любого другого астрологического текста, к которому, будучи обитателем арабского Востока, он мог легко получить доступ. Небесные тела, полагал он, диктуют сообщения. Они — по сути, элементы системы символов, но, в отличие от человеческого языка, система, которую разбирает Абу-Машар, — это система аналогий:

Когда Венера с Марсом, она подобна женщине, алчущей наслаждений и соединяющейся с мужчиной, который извращен и распутен. Она боится его, льстит ему, относится к нему с любовью и демонстрирует ему свои чувства. И хотя все это притворство, она продолжает из страха.

Когда Венера с Сатурном, она подобна девушке с красивой фигурой, которая водит дружбу со старым импотентом.

Когда она с Юпитером, она подобна женщине во цвете лет, которая соединяется с честным мужчиной, и между ними появляется любовь [83].

Во всех этих утверждениях раздражает излишняя подробность. Мысль о том, что Венера — сама планета — это женщина, давно присутствует в мифологии. Шумеры воображали, что Венера воплощает Инанну, богиню любви и битв. Через много веков после них греки и римляне продолжали по их примеру путать планету и богиню. Венера все так же казалась мечтательной и романтической поэтам, как и влюбленным, впрочем, из поэтов мало кто мог угадать Венеру среди множества звезд на ночном небе. Потому же и Марс всегда казался воинственным, и это свойство запечатлено в образованном от названия планеты прилагательном — marcial[22], и даже в нескольких существительных, например в «марципане», хлебе войны. Марс часто представляется красным, а следовательно, если включить воображение, кровавым. Но Абу-Машар выходит за пределы притянутых за уши лингвистических связей. Венера подобна женщине — да, это мы и раньше слышали, — но чтобы подвластная наслаждениям? Это что-то новенькое. Марс воинственен — знаем-знаем! — но чтобы распутник, да еще и извращенный? Опять новенькое. Да и кто мы такие, чтобы понять до конца утверждение Абу-Машара о том, что Венеру и Марс связывают взаимоотношения, подобные тем, что бывают между женщиной, снедаемой похотью, и мужчиной, который пугает ее и при этом притягивает?

Точность деталей изумляет, но и ставит в тупик.

В этом же тексте Абу-Машар раскрывает свою веру в то, что близко к учению алгебраических противопоставлений. Знаки, заявляет он, обычно противостоят друг другу. Телец и Козерог противостоят Деве. Лев — Овну. Стрелец — Льву. Это сопоставление продолжается до полного исчерпания знаков зодиака. Абу-Машар был чутким астрономом, а не только астрологом. И он, без сомнения, знал то, что было известно Птолемею восемью веками ранее: знаки зодиака имеют самое отдаленное отношение к самим созвездиям. Так что же в таком случае обозначают противопоставления на самом деле? Если знаки символизируют разные области неба и Лев — это название любого скопления звезд, которое по стечению обстоятельств выглядывает из-за зодиакального круга, тогда с какой стати Лев противопоставлен Овну? Эти области космоса не постоянны. И Овен, наблюдаемый в одном году, не идентичен Овну, наблюдаемому в другом. Отсюда можно сделать вывод, что Абу-Машар, как и многие другие астрологи, шел вслепую, ощупью, по некоему алгебраическому коридору, а противопоставления, которые он записал с такой живостью, вдруг вспыхивали между разными символами, независимо от того, что они обозначали и представляли.

Какими бы ни были методы, с помощью которых Абу-Машар строил свои астрологические толкования, ему удалось убедить и современников, и потомков в том, что его дар неординарен и он, Абу-Машар, наделен способностью срывать с будущего пелену времени [84]. Поднаторев в ответах на расспросы, Абу-Машар как-то раз получил клочки таблицы другого астролога. Асцендент был в десятом градусе Скорпиона. Луна — в пятнадцатом градусе. Юпитер — в шестнадцатом. А жребий судьбы — в двадцать девятом. Сатурн располагался во втором доме. Венера, правитель седьмого дома, — в двадцать шестом градусе одиннадцатого дома и в соединении с Марсом.

Окинув карту натренированным взглядом, Абу-Машар заметил, что жребий судьбы находится в восходящем знаке, а правитель седьмого дома и правитель асцендента сошлись в одиннадцатом доме. И это все не вопросы трактовки. Они отражали только применение астрологической описательной традиции к астрономическим фактам и ничего более. Однако Абу-Машар заключил, что человек, предложивший таблицу его вниманию, задавал вопросы о своей собственной жизни. И ответы ему нужны были точные, и ждать он не мог.

Совершенно неясно, как Абу-Машар пришел к таким выводам: сам он ничего об этом не говорит, хотя, вероятно, строились его умозаключения всего лишь на догадке. Но то, что последовало дальше, просто поразительно. Заказчик, как утверждает Абу-Машар, хотел жениться. Изначально его расспросы касались невесты. Женщина, по заявлению Абу-Машара, была далека от целомудрия, а всему виной это соединение Венеры и Марса. Загадочная система сравнений Абу-Машара теперь проливает свет на эту мизансцену. «Когда Венера с Марсом, она подобна женщине, алчущей наслаждений». И очевидно, наоборот. Абу-Машар уверяет, что они все равно поженятся. И мужчина станет преуспевающим, а женщина «окажется в опасности, поскольку муж отберет ее состояние». Предлагаемое им объяснение отражает подробности зловещего соединения Венеры и Марса:

Он (Абу-Машар) сказал, что этот человек будет благоденствовать за счет женщины, потому что Венера, как правитель седьмого, с асцендентом в аспекте секстиль, а женщина будет оскорблена и лишена своего имущества из-за Марса, правителя асцендента, стоящего в квадратурном аспекте с восьмым домом, а второй дом — дом денег человека [85].

Горькое предсказание, как оказалось, было подкреплено последующими событиями.

А посему разрешим приятной арабской, с персидским акцентом, речи Абу-Машара затихнуть до вежливого шепота, с которым он и покинет нас.

Аль-Кинди и Абу-Машар, будучи очень разными, составляют одну скульптурную группу в истории астрологии — учтивого и изысканного астролога, навеки связанного с его эрудированным учителем. Оба они отличались крайней несдержанностью. О них постоянно сплетничали. Погружаясь в историю IX века, невозможно пройти мимо аль-Кинди и не почувствовать желания спасти его из вечного заточения в темнице его собственных потерянных слов. Темы, которые он, по словам очевидцев, обсуждал, говорят о культуре, которая вот-вот должна была взорвать свои границы.

Только представьте. Существует некоторое количество стандартных трактатов по философии, астрономии и математике: работы под названием «О философии», «О риторике». Есть труды по медицине и о проверенных лекарствах. Работы, где рассуждают о сферической геометрии, оптике, арифметике, индийской нумерологии и принципах ранней философии. Есть книга, в которой аль-Кинди доказывает, что Вселенная и все, что она содержит, должно быть сферическим по форме, довод примерно того же мыслительного порядка, что бытующие в космологии и сейчас. Есть трактаты с соблазнительными названиями: «Об объяснении того, что Тело мира не может быть бесконечным». И практические работы: «Об обследовании рек», «О геометрическом сооружении мраморных солнечных часов», «О зеркалах, которые горят». Существуют книги о проказе, бешенстве, расстройстве сознания. Работа «О припадках, случающихся из-за флегмы, и причинах внезапной смерти». Еще о подагре, о селезенке. Шепелявость не может обойтись без отдельного трактата. И разумеется, найдется с десяток сочинений о ворожбе: «О предвидении событий», далее первый, второй и третий трактаты об астрологии, работа, описывающая знаки несчастливых звезд, и любопытная книга, озаглавленная «О продолжительности правления арабов», в которой аль-Кинди, воспользовавшись астрологическими методами, подсчитывает — причем совершенно верно — ожидаемую продолжительность власти арабов, начавшуюся с хиджры[23] пророка. Есть ряд спорных произведений, в которых аль-Кинди одерживает победу над оппонентами, изнурив их до предела. И работа по философской психологии «О единогласном соглашении философов по поводу эротических знаков» [86].

Последнее название так и манит к себе. Единогласное соглашение? По поводу эротических знаков? Среди философов?

Алкуин тут, конечно, наблюдатель из другого мира. У него не было опыта, который мог бы подготовить его к восприятию мудрости, вытекавшей словно из устья и струящейся в тысячах ручьев, потоков, речушек, рек, водных путей, притоков и каналов, даже в медлительной застоявшейся серовато-коричневой воде какого-нибудь оросительного канала, отбрасывающей сотни цветных зайчиков в теплый арабский воздух.

Но после перемещения бедняги Алкуина в пространстве и времени для того, чтобы он мог лицезреть все эти чудеса арабских ночей, нужно перенести реальный мир на воображаемый. Алкуин сейчас в Реймсе, или Аахене, или даже в Йорке. Он — это он и ограничен, как всегда, тем, что обычно его ограничивает. Арабские ночи превращаются в мерцание и исчезают так же, как почти шестьсот лет спустя им было уготовано исчезнуть в реальности. Не дайте себе впасть в ложный энтузиазм. На первых порах в мусульманской мысли зияет дыра. Люди, начавшие взрослую жизнь убежденными в чудо Корана, закончили свои дни, признавшись себе в том, что более не верят в Бога. В действие на расстоянии аль-Кинди диагностировал болезнь, поразившую астрономию и астрологию. Дистанцию между причинами и их следствиями преодолеть нельзя. В этом поможет только вера. И нет никакой астрономии и никакой астрологии.

Тут мы дадим Алкуину минутку насладиться победой. Будущее теперь — за Европой. И это будущее принадлежит ему.

Глава 6

Дева

Меч скептицизма

Чего бы теоретически ни требовало ремесло астролога, ему, бедняжке, нужно было на что-то жить. Серьезные астрологи работали в институтах или служили какому-нибудь господину. В обсерватории Улугбека в Самарканде и в обсерватории Стамбула астрономы и астрологи и обучались, и жили. И учиться астрологии было не легче, чем медицине. Астрологи, известные в обществе, нередко шли на службу к политикам. Некоторые персидские цари были уверены, что гороскопы лучше всего составлять на момент зачатия, а не рождения. Они оставляли астрологов под дверью спальни и с помощью громкого перезвона монаршего колокольчика подавали знак о наступлении волшебной кульминации. А еще астрологов часто призывали к постели больных принцев. Захворав, халиф аль-Ватик потребовал позвать своих астрологов. Изучив его гороскоп, они заверили правителя, что он проживет еще пятьдесят лет. Умер он через десять дней.

Астрологам, обремененным большими шумными семьями и не имевшим времени подумать о высоком, напротив, было достаточно освоить азы — астролябию уж точно и различные эфемериды, таблицы положения планет. К тому же требовалось знать тайные термины, хотя бы немного. Очень важен был, конечно, внешний вид — астролог должен был производить впечатление человека серьезного, внимательного и рассудительного. Еще нужна была письменная доска, хотя бы для того, чтобы показать клиенту многочисленные расчеты, проводимые при составлении гороскопа. Кое-кто мог заработать на жизнь, вооружившись только поверхностными знаниями. Зачастую астрологи выдавали советы своим клиентам прямо на улице, примостившись у дороги и зажав доску между шишковатыми коленками. Багдадская полиция нередко выкуривала почтенных ученых из их любимых кварталов, и они, точно стая голубей, были вынуждены вспорхнуть и перегруппироваться. Их скромные способности никоим образом не умаляли помпезности их работы. Астрологи, по замечанию историка Джорджа Салибы, «заявляли, что способны ответить на любой вопрос, который только может прийти в голову человеку». Не правда ли, знакомые мотивы, заставляющие вспомнить «Энуму»? Багдадские уличные астрологи желали попытать счастья. Изучая движение планет, падающие звезды, кометы, они высказывали суждения о судьбах разных государств или даже, при сообразной оплате, всего мира [87–88].

Помимо того, ответы на вопросы и предсказания были главным товаром астрологов. С помощью их методов можно было отыскать затерявшиеся предметы или пропавших мужей. Так, к одному астрологу, женщине — что необычно уже само по себе, — обратились со странной просьбой: осмотреть армию халифа и указать на тех воинов, которым суждено выжить в сражении. Не думаю, что ее советы помогли укреплению боевого духа солдат.

Полиция следила за тем, чтобы вся эта астрологическая чушь происходила на улицах, но не в лавках. Тут я сделаю маленькое эротическое отступление. Большинство мусульманок либо были вовсе не грамотны, либо читали только на классическом арабском. В некоторых регионах мусульманского мира это и по сию пору так. Во многих лавках профессиональные составители писем предлагали услуги женщинам, которые не могли написать письмо самостоятельно. Когда же астрологам дозволялось работать рядом с писцами, эти плуты заглядывали в гороскопы и запоминали всевозможные интимные подробности, чтобы потом найти подход к женщине.

Абу-Хамид Мухаммед аль-Газали родился в Багдаде в 1058 году. В детстве он был одержим явлениями Божественного. Чтение Корана в юные годы дало ему возможность проникнуть в глубины вероучения и доктрины. Он обучался не только теологии, но и праву, предметам, чрезвычайно далеким друг от друга, однако подарившим его разуму навыки как в диалектике, так и в аргументации. Он был непревзойден. Уже в молодости Газали стал известен в Багдаде. Будучи влиятельной фигурой в обществе, он привык, чтобы ему всегда и везде оказывали особое почтение.

Ближе к концу XI века Газали пережил тяжелейший духовный кризис. Ученого поразил скептицизм. Ни в одной науке, которая была к его услугам — ни в астрономии, астрологии, математике, ни в географии и юриспруденции, — он не мог найти повода для веры. В какой-то момент Газали перестал верить собственным чувствам. Звезды кажутся нашему глазу крошечными, писал он в автобиографии, «не больше динара», но астрономы утверждают, что звезды крупнее планет. А предмет не может одновременно быть и большим, и маленьким. У Газали никак не получалось соотнести то, что он видел, с тем, что он знал. Тогда он перестал доверять собственному рассудку и логике. Его постиг недуг, что, подобно болезни Альцгеймера, разрешает порой своим жертвам наблюдать то, как исчезают их способности и безумие набрасывается на них, словно стервятник. Газали не мог сражаться с сомнением и не желал мириться с ним. И тогда он «замкнул уста». Умолк. Его врач, добродушный багдадец, мудро заметил, что хворь Газали можно излечить, только если «с сердца его снять беспокойство» [89–90].

Хотя впоследствии Бог вернул Газали разум, духовная мука оставила его ненадолго. Он бросил семью и Багдад и к концу жизни сделал открытие, которое обычно осеняет подобных людей: его душа может обрести покой только в учении аннигиляции. Газали написал книгу «Возрождение науки о вере», которая объясняет правоверным порядок действий, предназначенный как для успокоения разума, так и для пробуждения Божественного. Предписывается неизменный ритуал, размышление же осуждается. Этот труд и ныне почитают в мусульманском мире.

Каждый, кто страдает — а через это проходят все, — страдает в одиночку, но страдания у всех одни и те же. Газали как человек своего времени был связан тысячами нитей с неспокойными потоками средневековой исламской мысли. Халиф Харун ар-Рашид, пятый и самый известный из династии Аббасидов, правил империей, которая к концу VIII столетия протянулась от восточного побережья Средиземного моря до границ Индии. Когда же в 809 году величайший халиф умер, власть перешла к его сыновьям, аль-Амину и аль-Мамуну, а они растратили свое наследство в спорах о том, как его поделить. Затем последовало короткое безжалостное столкновение, в котором победил аль-Мамун. Как и его отец, аль-Мамун прилежно учился, но, если знаменитый халиф был готов оставить ученость мудрецам, аль-Мамун сам хотел любоваться ее цветением. Именно аль-Мамун изыскал средства для учреждения величайшей средневековой академии Байт аль-Хикмы, Дома мудрости, и привлек туда ученых со всего Средиземноморья. Говорят, что пророк утверждал: «Чернила ученого священнее крови мученика за веру». И в Доме мудрости появились люди, говорившие на десятках языков. Мусульмане сделались наследниками античной учености. Они хранили древние тексты и, в отличие от европейских ученых, которые беспечно теряли ключи к истокам своей культуры, умели и читать по-гречески. В конце концов, им было рукой подать до Византии.

Безымянные классики Древнего мира вошли в Дом мудрости, бормоча что-то на латыни и греческом, а вышли, свободно и бегло говоря по-арабски. Далее их путь лежал в академии Толедо и Кордовы в Испании, к необжитым и негостеприимным афганским границам или дальним портам арабского «архипелага». Математики жили непосредственно в Доме мудрости. Например, геометр аль-Джавхари, который предложил ложное доказательство пятого постулата Евклида; аль-Кинди, современник и наставник Абу-Машара, занятый реализацией тысяч бредовых интеллектуальных проектов. И аль-Хорезми, царь средневековой алгебры, от имени которого и произошло слово «алгоритм».

За четыре века существования случались в Доме мудрости и плохие времена, ученые плели политические интриги друг против друга, но потом, излечившись, Дом снова обретал свой блеск, а разногласия прощались и забывались. К XI веку Дом мудрости, подобно Александрийской библиотеке, превратился в величайший, мирового значения, центр знаний, прославившийся в веках.

Философ Ибн Сина[24], например, родился в 980 году в селе Афшана, недалеко от Бухары, на территории современного Узбекистана. Это немыслимо далеко от Багдада. И на дворе — конец X века. В шестнадцать лет Ибн Сина лечил больных, и все говорили, что он исцеляет наложением рук. Вылечив правителя из рода Саманидов по имени Нуха ибн Мансур от неопределенного недуга травами, диетой, массажем или волшебством, он получил предложение пользоваться царской библиотекой Саманидов. Останься его покровители у власти, он бы, наверное, так и прожил до конца дней в тиши их библиотеки. Однако следующие тридцать лет он почти не сидел на месте. На удивление выносливый, увлекаемый мощными потоками ближневосточной истории, Ибн Сина служил юристом в правление турецкой династии Караханидов, а потом, как писал один историк [91], «юристом в Гурганджи, учителем в Гургане и чиновником в Райе». Все эти города — тоже далеко от Багдада. Успешно помогая разным политикам и старательно обходя стороной их врагов, что традиционно требует от человека напряжения всех сил, Ибн Сина сподобился сделать ученую карьеру и написал свой шедевр Китаб аль-Шифа («Книга исцеления»). Китаб аль-Шифа — это энциклопедический трактат по всем наукам. По смелости мысли этот труд гораздо более передовой, чем все, что будет написано в Европе вплоть до XVII века. «Книга исцеления» — это и обзор евклидовой геометрии, и астрономии, и арифметики, и даже музыки, с краткими отступлениями в такие области, как картография, статика, гидростатика и оптика. Именно здесь Ибн Сина делает вывод о том — одному Богу известно, как это пришло ему в голову, — что скорость света конечна. Разумеется, его внимание, а затем и его перо привлекла теология. Бог есть форма разума, утверждал Ибн Сина, и человеческий разум становится его частью, только осознав его ясность.

Самый знаменитый физик XI века Абу-Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни — человек еще более бескомпромиссный, чем Ибн Сина, — родился в Узбекистане, опять же вдали от райских дворцов и бассейнов Багдада. Бируни написал много трудов, и, собранные вместе, они составляют более тринадцати тысяч томов. Поддавшись общему любопытству, неизменно царившему в Доме мудрости, он писал на темы, которые энергично вырывались за пределы любых привычных стереотипов. Вот, например, книга под названием «Тени», отчет о богатой арабской системе описания различных теней. Грандиозная идея! Бывают тени длинные и короткие, падающие на землю под углом или прямо, отбрасываемые в темных коридорах и простирающиеся на всю длину залитых солнцем аркад. С тенями связаны странные феномены и необычные цвета. Именно тени во дворе подсказывают правоверным время для каждой из пяти молитв в день. Тени бывают разные: одни — голубоватые и иссиня-черные, другие все же сохраняют в своем темном сердце остаток ярости красноглазого солнца.

В середине мусульманского ренессанса время потекло, точно песок пустыни. Астрономы и астрологи, те, что были знамениты, и те, которым только предстояло прославиться, собрались в Багдаде, под покровительством ярких ночных светил. В конце IX столетия к Абу-Машару в Доме мудрости присоединились такие астрономы, как Хабаш аль-Хасиб и аль-Фаргани, автор труда «Азы астрономии». Долгое золотое мгновение продолжилось и в X веке, когда астроном аль-Наирици[25] составил комментарии к «Альмагесту». Его коллега Сабит ибн Курра, в свою очередь, отстаивал теорию о том, что равноденствие происходит из сферических колебаний, — а это изначально мысль Птолемея. Его коллега Абд аль-Рахман аль-Суфи в своем тексте «Узор звезд» составил нечто вроде карты неподвижных звезд, весьма неточную, но потрясающе красивую. Она была, по сути, предтечей «Каталога яркого скопления галактик» Дж. О. Эйбла. Астрономы и астрологи не видели разницы между астрономией и астрологией. Каждая из них была частью одной науки и отражала причинно-следственную схему мироздания. Бируни, как и все мусульманские ученые, недвусмысленно высказал предположение о том, что воздействие в мире идет от небес на землю. А коли так — кто бы в том усомнился? — то астрология обладает точно такими же правами, как сама астрономия. И звездной картой, которую представил Бируни в своем Каноне аль-Масуди, мог пользоваться Абу-Машар. В сущности, это та же замысловатая геометрическая схема, оживляющая небеса астронома, да и небеса астролога. И тут небеса обоих спокойно соединяются в единую небесную твердь.

Астрология и астрономия достигли апогея. В то время наука ислама была готова завоевать весь мир. Греческая культура подарила исламским мыслителям Аристотелеву логику — великолепную систему, тонкий метод выдвижения и оценки аргументов. «Чудо Корана» дало им Божественное откровение. Логика и вера — вещи противоположные, и все это прекрасно понимали. А за пределами гостиной астролога или приглушенной тишины Дома мудрости они становились диаметрально противоположными. И таковыми они были с самого начала, когда Багдад только появился и им управляли суровые арабские властители, у которых не было времени на размышления.

Трещина в средневековой арабской культуре появилась еще во времена правления Умайядов в VII веке. Позже она страшно расползлась, без всяких симптомов, внезапно превратившись в пропасть. Повсюду кишели пророки, проповедники и безумные богословы. В начале VIII века имам Хасан аль-Басри убеждал своих последователей держать себя в благочестии, аскезе и дисциплине. Будучи скромным, он и других призывал к скромности. Воспринимая Коран как большой живительный фонтан, аль-Басри советовал проводить жизнь в раздумьях. Если бы он больше ничего не сказал, то новой страницы в миропонимании не открыл бы. Однако аль-Басри также доказывал, что Бог одарил мужчин и женщин свободой воли и таким образом случайно, неосознанно пересек зловещую пульсирующую красную черту, отделявшую философский диспут от теологической доктрины.

Как Августин из Гиппона, муллы молодого мусульманского мира были вполне способны довести эту идею к самым отдаленным выводам. Если люди свободны, рассуждали они, значит, существует то, чего Бог не знает и не может контролировать. А раз так, разве Он всемогущ? А если не всемогущ, то какой же он Бог?