Помоги проекту - поделись книгой:
Тонька затянула на весь автобус любимую, душевную: «Куда уходит детство, в какие города…» Подруги подхватили, грустно и жалостливо, на народный манер, своими чистыми девичьими голосами, и примолкли крикливые, пропитанные безысходностью лица ударников каптруда. Попутчики слушали гимн уходящего детства, некоторые даже пустили слезу. И Ленке вдруг стало страшно перед будущим, влекущим в большие города, но гнала прочь такие мысли.
– Подьезжаем, Южная Столица! А ну, бабки – дедки, свои баклажки вон с прохода! – бухнуло из динамика водительским баском.
Огни большого города
В Южной столице временно пристроились у Тонькиной тетки. В двухкомнатной квартире, рядом с автовокзалом. Тетка торговала на морском берегу пляжными шмотками. И появлялась наездами.
Ленка с Окси отнесли документы в Универ. Близко, две остановки. Тонька даже и не попробовала.
– Надо еще! – говорила она, потрясая грудью перед зеркалом. – Только от школы сдыхалась. И для чего? Чтобы опять учиться? Нет, вы как хотите, а с меня хватит…
Вечером подруги готовились к экзаменам. А Тонька уходила на танцы, в «Зеленку». Приходила рано утром. Измотанная половой свободой, довольная и счастливая.
После первого экзамена отвалила в Тонькин лагерь и Окси. Получила тройку по сочинению.
– Прости, Леночка, это оказалось не мое, – оправдывалась расстроено.
Теперь подружки-провинциалки гуляли-веселились вдвоем. И подбивали истово зубрившую материал подругу:
– Лен, брось ты это гиблое дело! Невозможно без слез смотреть! Все равно не поступишь! Эти гады уже всех, кого надо, приняли, а тебе морочат голову. Ты им массы, конкурс создаешь.
Ленка фыркала на них, злилась. Собственно, вопрос, поступать или нет, не стоял. Конечно, поступать, на Иностранные языки. Самой, без протеже и взяток. Отличница и победитель районной олимпиады по английскому, мечтала, как мама Света, фоткнуться на ступенях Альма – матер. В компании первокурсников. Хотела доказать всем и самой себе, что чего-то стоит. И знала, что наверняка возьмет намеченную планку. И была близка к заветной цели – по иностранному получила пять баллов. Думала, вуз в кармане…
Ленка добивала вступительные с устремленностью и упертостью, свойственной Козерогу. Перед последним экзаменом "добрые" подруги подбивали ее:
– Слышь, подруга, поехали на море. Класные пацаны, крутые, на машине, айда с нами! На бомбардирах покатаемся, шампанского попьем, поутюжимся. Класс!...
Та была непоколебима в своем стремлении поступить на факультет, куда с детства готовила ее мама Света, любуясь с дочкой институтскими фото и вспоминая свой студенческий бомонд. Тусовки с друзьями, подругами. Счастливые. Кто кривляется, кто хохочет. Мама на фотокарточках красивая, непоседливая, стильная. Прекрасно танцует, поет. Жизнь хватала на лету. Все спорилось в ее руках. Но никогда не умела ждать. Ей всегда нравилось брать от жизни то, что пришлось по нраву. И случалось это легко и безобидно. По-свойски. Даже если это потом ранило. Оказывалось горькой ошибкой. И дочку старалась учить этому. «Лучше ты держи жизнь за гриву, – наставляла она, – чем жизнь будет драть за волосы. И знай, что превыше всего – ты сама».
Даже не закончив факультет, мама рванула во взрослую жизнь. Предпочла размеренному городскому прозябанью романтичные скитанья с мужем по дальним гарнизонам. Эдакий любовный тандем: он – технарь, она – гуманитарий. Может, и не было любви совсем? Может, приняли за любовь взаимные влечения и симпатии, покрытые таинством приобщения к чему-то неизведанному и запрещенному? К разрывающему совдеповские путы сексу, например. Легкому, увлекающему, неистовому и беспощадному, под возбуждающий закордонный блюз. Иллюзия любви, переросшая незаметно в привычку быть вместе с папой.
Сохранилась в альбомчике фотка тех лет: Ленкин папа – будущий инженер-электронщик, без пяти минут выпускник, в халатике, вокруг приборчики с кнопочками, паяльник в руках. Подрабатывал лаборантом на старших курсах. Хипак-волосатик, романтик. Хоть потом и облысел, через армейскую фуражку. Но из неистребимого чувства бунтарства отрастил и умело закалывал, прятал, что осталось от студенческой хипацкой причи. Длинную заплетенную косичку пегих волос. Всегда умилялась своему прикольному отцу. Особенно, когда, придя со службы, в своей офицерской форме, расплетал длинную шевелюру до погон. И слушал в наушниках записи своих старых кумиров. На магнитофоне, бобинном. Дергался в такт, эмоционально подвывая. Так и остался большим ребенком, битник-меломан, любитель андеграунда и палаточных походов с песнями у костра. Покладистый, но временами упрямый и решительный.
Родители, как Адам и Ева, нашлись и разгляделись! И вступили в первородный грех в маленьком саду Эдема, каким был для них живописный хвойный лесок за плотиной, за Универом, где тогда училась мама…
Облава на влюбленных
Это был продвинутый прикол в начале 70-х: собираться в Воронцовке, старинном парке у реки на воскресных заутренях тайного ордена приобщенных к субкультуре. Тусовались, продавали, меняли, общались. На манер древнего торжища, по выходным, на заросшей аллее. Кучковались по кустам,употребляли в общении легкие аперитивы – портвейн или сухарь. Ловили кайф от папироски по кругу, познавая глубину репродукций Босха или иронию «Собачьего сердца». И тащились под улетный звук «Лед Зеппелин».
Попадись с джинсами, самиздатом или парочкой западных виниловых дисков – очутишся навсегда в черном списке неблагонадежных. Диссидентствовала молодежь, рискуя студенческий билет заменить на белый или загудеть за фарцовку…
На кронах старых чинар кричали оголтелые грачи, предчувствуя забаву. Молодых тусовщиков в дальней аллее графского парка солдатики окружили в самый разгар сборища. Пегие милицейские бобики во главе с черной «волгой» сбились в тесную стаю, цементируемые хриплыми звуками милицейского матюгальника:
– Граждане хипаки, фарцовщики! Вы окружены! Препирательства бессмысленны. Сдавайтесь! Выходите из толпы по одному и выкладывайте предметы спекуляции. За добровольную сдачу ничего не будет.
Самых малодушных и доверчивых, отколовшихся из толпы на посулы и милость властей, быстро скрутили и уже запихивали в бобики. Толпа загудела и через мгновение, как по команде незримого режиссера, распалась. Разлетелась, прыснув каплями по аллеям парка. Свистки, крики, топот сапог….
Битый час продолжалась погоня и задержания по кустам и оврагам. Хипаки сбрасывали в стороны вещдоки. Пойманные и скрученные запыхавшимися милиционерами, доставлялись к черной «волге». Важняк в костюме, при галстуке, проводил сортировку. Отсеивал зерна от плевел. Проводил так сказать кастинг…
Начальник морщился, как от боли, когда «архангелы» в запыленных мундирах подтягивали на допрос вопящую, случайно забредшую в парк старушку с коляской. Но по – иезуитски довольно улыбался, когда доставляли настоящую рыбу, тех, кто помоложе. Этих, приподняв за волосы, идентифицировали:
– Ну-ну, знакомые морды. Это у нас кто? А, из пединститута, будущий воспитатель, – водили пальцем по подготовленному списку. – Так, Петр Абрамыч, второй курс истфака? Ай-яй-яй, как не стыдно, поддался буржуазной пропаганде, продался за жвачную обертку. Будет теперь о чем поговорить с тобой на комитете комсомола. А где твой портфельчик с антинародными записями «Иисуса суперстара»? А где самиздат? Пока так спрашиваю!
– Не знаю ничего. Шел мимо, зашел в парк. Отлить хотел. Что, нельзя? – ныл задержанный.
– Где вещдоки? Скинул, конечно же, голубчик. Ничего, будем искать. На них обязательно твои отпечаточки. А шевелюрка? Это надо же, – брезгливо двумя пальцами приподнимали длинные волосы жертвы. – Ничего, научим тебя правилам гигиены. Следующий!
Дюжий сержант манипулировал стригущей машинкой, выбривая на заросших макушках лысые дорожки. Рядовые ловко подпарывали джинсы по шву. А потом умелым движением разрывали их до колена, и сильным пинком под зад отпускали: «Свободен, пока…»
Молодому хипаку, обладателю трофейного портфеля, никак нельзя было попадаться. Не джинсов ради. И не только потому, что боялся неприятностей. Ну там выговор по комсомольской линии. Нет! Запрещенку таил крокодилово – черный, на двух мощных застежках портфель. Набитый самиздатом, был для ловцов супер-уликой. «Верный Руслан», «Собачье сердце», «Архипелаг». Все – самоделки на репринте. Это было посерьезнее, иностранных журналов и виниловых дисков. Потому и спрятался в кустах. Но на него набежала бродячая собачонка, обгавкала. Рассекретила, словом. Улучив момент, когда патрульная тройка, грохоча сапогами, пронеслась в погоне за очередной неосторожной жертвой, он совершил бросок к холодному руслу Салгира, перелетел его и понесся стремглав прочь на открытый, так сказать, простор...
– Держи! – закричали догоняющие.
Крики эти только прибавили сил. Он бежал к плотине, мокрый, виляя между деревьями. К спасительному хвойному перелеску…
Вскарабкиваясь на крутую насыпь плотины, затылком почувствовал чье-то надрывное дыхание. «Погоня! » – мелькнуло в подсознании. Припустил пуще, разгребая ботинками влажную рыхлую весеннюю землю.
– Постойте, куда же вы?! – услышал где-то позади детский голосок. – Я своя. Можно, я с вами? Да постойте вы, за нами уже никто не гонится…
Беглец оглянулся, увидел запыхавшуюся, заляпанную весенним черноземом симпатичную блондиночку, которая карабкалась за ним. Взгромоздилась на насыпь и старательно отряхивала грязные комки со своего светлого полупальто, промокшая до нитки…
– Господи, мини – юбка на что похожа? Вот дура, увязалась за тобой, в брод через Салгир полезла… Хотя все равно лучше, чем если бы менты захомутали. Ну и припустил же ты, еле поспевала. Ты что, спортсмен? Или просто по жизни такой шустрый?
– Нет, – признался беглец, – просто испуганный студент. Псина чуть не сдала. Разлаялась. Вот и побежал. Попадаться мне никак нельзя. Лучше было утонуть, чем к ним в лапы, – он прижимал к груди заветный портфель.
– Тоже скажешь: утонуть! Вода мне до пояса. А тебе так вообще… – она не договорила, зарделась, захихикала.
Он, озираясь и смешно подскакивая на одной ноге, снимал на просушку намокшие джинсы.
– Ты вообще кто такая? – спросил раздраженно, расшнуровывая мокрые ботинки. – И вообще, как ты тут оказалась?
– Я с этим, с Крепиловым пришла. Мы вместе на Инъязе, на втором курсе учимся. Знаешь его? Хотели что-нибудь присмотреть. Мандельштама, Цветаеву, Джона Леннона. В самиздате, если повезет... Вот, повезло, – быстро рассказывала она, снимая мокрые чулки – сапожки, юбку, и устраивая все это на валуне на просушку под теплыми лучами весеннего солнышка.
– Сволочь Крепилов! Бросил, скотина, ухажер называется!
– Да не верещи! Тут, может, менты местность прочесывают, – пугливо озираясь по сторонам, оборвали ее.
– А ты не бубни! Нужны мы им! В парке еще не всех отловили, – огрызнулась она. – Отвернись! Видишь: и юбчонка, и колготы, аж до топика, намокли совсем.
– Очень ты мне нужна, мокрая курица!
– А ты – гусь лапчатый!
Родители потом всегда, когда начинали семейную перепалку, кидались этими фразами.
– Я вообще хипповая, – выжимала юбчонку мама. – Что, не заметно? «Дип Пёрпл», «Гранд Фрэнк» – ничего. Битлы, Криденсы хороши. А вот Зеппелины – музыка классная, а слова мрачноватые…
– Пёрплы – ничего? Высший пилотаж! А вот твой Криденс – туфта попсовая. Кто же на нас настучал? – задумчиво ерошил влажные волосы папа.
– Кто, кто… Да Крепилов стукнул. На потоке главный комсомолист. А по совместительству фарцовщик. Через него что хочешь достать можно. И записи, и белье. Все девчонки влюблены в гадину такую… А сегодня, смотрю: при первой непонятке сбег в кусты – юрк. Заранее себе пути отхода подготовил. Это Крепилов, точно. Кстати, не пора ли нам познакомиться? Я – Светка.
– Саша, Александр…
– А можно попросту Шурик?
– Просто Шурик своим можно.
Они стояли друг перед другом полуголые, в одном нижнем белье.
– Что, нравлюсь?
Папа глупо, но честно кивнул.
– Ты тоже ничего: стройный, спортивный. Про наших с инъяза всякое брешут. Я не такая. Так что посмотрел на меня в этом экстриме – и хватит. Дай свой плащ, я прикроюсь. – Мама села на валуны, прикрывшись его коротким плащом. – Лучше посмотри, какой вид открывается отсюда: весь город как на ладони.
– Чего-то похолодало, солнце светит, но не греет, так и заболеть не долго. А у меня портвейнчик есть. Будешь? – Папа потряс бутылкой, извлеченной из портфеля.
– Не откажусь. Брр, прохладно. А это, красивый у тебя портфельчик. Фирмовый.
– Из крокодиловой кожи. Папкин портфель. Трофейный. Немецкий. В захваченном гестапо замылил. Я его на занятия ходить приспособил. Удобно… В него, не смотри, что затертый, пятнадцать бутылок влезет!
– Дринк виз ми, дринк фо май хэлф! Пью за здоровье…
– Ты это… – искренне удивился отец, – ты действительно в английском петришь?
– Английский я выучу только за то, что им разговаривал Леннон…
– Классно!
Бутылка портвейна переходила из рук в руки – пили из горлышка.
Шурик осмелел и вынул из портфеля журнал в яркой многоцветной обложке:
– «Плей-бой» журнал называется. Там одна очень похожа на тебя. Смотри, – он сунул ей в ладошку яркую фото-обложку.
– Я такой тоже листала. Класс! – трепетно разворачивая журнал, радовалась мама. – А может, это я и есть? – Она привстала в одних трусиках, кокетливо позируя: – Что, похоже?
Так просидели весь день в молодом хвойном перелеске. На древних камнях скифского косогора у водохранилища. Такие молодые и красивые, прикрывшись сохнущим папиным плащом. Она переводила ему с листа из американского журнала откровенные тексты… Потом… потом… ах, что было потом!.. Ну, понятно…
Быстро смеркалось. Уже забылась погоня. Прижимаясь друг к другу, любовались панорамой зажигавшего вечерние огни города. И тянули из горлышка портишок. Захмелев, стебануто пели, имитируя звуки инструментов, песню «Степных волков» – «Бон ту би вайлд! ». Шурик делал вид, что играет на гитаре. А Светка стучала по его портфелю, как по барабану. Голосили, уже никого не замечая и ничего не боясь. Чувствовали себя близкими по духу. Как рабы, разорвавшие путы, Полные сил и желаний. Дикие и свободные. Понимая глубоко внутри себя, что обязаны быть вместе. И они были…
Ученье – свет, неученье – тьма
Дети идут по родительским стопам, не мудрствуя лукаво. Леночка выбрала мамину стезю. Она пробегала длинные списки поступления на доске объявлений снова и снова полными слез глазами, но своей фамилии так и не нашла. Как же так, не может быть! Лена онемела, тогда впервые яростно затошнило. И заболел низ живота – думала, от расстройства. Нервный срыв от рушившихся надежд. Еле добрела до ближайшей скамейки, и было так жалко себя, так обидно! И зарыдала по-детски обильно, роняя влагу на мамину студенческую фотку. Так и ревела.
Из ступора ее вывела представительного вида дама, принимавшая экзамен по английскому, подсела рядом. Приобняла.
– Девушка, ну что же вы так, не надо убиваться! Не прошли по конкурсу, и ничего. Жизнь только начинается. Господи, голосит, как я в молодые годы. Прямо вдохновила на грустные строки. Не в склад, не в лад:
Ленка на миг остановила рыдания, вздохнула прерывисто, и улыбнулась, представив этого несчастного пса под дождем.
– А я вас запомнила, – продолжили после вдохновленного четверостишия. – У вас талант к языкам. И вообще вы напоминаете мне давнюю университетскую подругу. Случайно ваша мама не училась на Ин-язе лет эдак двадцать назад?
– Да, училась, – Ленка замотала головой, разбрызгивая вокруг слезы.
– А как имя ее, не Светлана случайно?
– Да! – отняла от глаз ревунья заплаканную потертую фотку.
– Ну конечно! – утешительница оживилась. – Господи, раритетное фото, здесь мы всей группой. Сдали летнюю второго курса! – и подала носовой платок промокнуть слезы. – Так вот от кого у вас такие способности! Я была дружна в студенчестве с вашей мамой. Правда, она вышла замуж и перевелась на заочное. Уехала по месту службы мужа – офицера, что – ли. Да и наш новый декан, Крепилов, ее отлично знал, даже ухаживал за ней на первых курсах. Так, знаете что, нечего плакать. Победу нужно ковать. Поднимайтесь, идемте к декану. Выше нос!
– Прямо сейчас?
– А когда? Выше нос – всегда!
Преподавательница потащила Ленку в приемную. Строго бросила секретарше:
– Сам у себя?
– У себя, но очень занят. У него студентка, зачет. Просил не беспокоить.
– Знаю его зачеты! Для нас не занят, найдет время!
Они ввалились в кабинет декана факультета.
– Вот познакомься, Крепилов, это Елена – с порога вступилась, выставляя за плечи впереди себя смущенную девчонку.
Декан посмотрел поверх запотелых очков. Поправляла прическу испуганная студентка. Захлопнул зачетку и выпроводил:
– Потом досдадите.
И нервно спросил вошедших:
– Ну, и?...
– Эта девочка никого тебе не напоминает?
– Нет, – неуверенно произнес декан, обласкивая Ленку посоловевшими глазками поверх тонких золоченых дужек.
– Смотри внимательнее, ну, вспоминай! Девушка твоя. На первом курсе. Вылитая. Ты еще как комсорг, на комитет комсомола ее вызывал. Ревновал, пытался вернуть. По морде даже получил за нее. На танцах. Копия Светка. Вспомнил? – сунула под нос зареванный студенческий снимок.
– Затрудняюсь, видимо, э… – заерзал декан. На мгновенье притих, припоминая кого-то. А потом чуть не взвился: – Вообще, хоть вы и доктор наук, и профессор, Дина Макаровна, но нельзя же так врываться ко мне! Я же занят, у меня ответственные вопросы. Ну, вспомнил, похожа. Что с того? Чего ты от меня хочешь? – перешел с ней на ты.
– Тебя грызет комплекс вины. Ты бы восстановил историческую справедливость, легче бы стало. Хоть раз почувствовал себя настоящим человеком. Хочу чтобы ты вернул этому ребенку юношеские долги и клятвы, которые ты давал ее матери. А потом предал.
Поделиться книгой: