Дети гарнизона

Сергей Седов

Дети гарнизона

Роман

Часть первая

Глоток свободы

Накануне Ленке приснился сон: огромный черный вихрь вырывается из моря и неумолимо надвигается на скалистое побережье. Настигает буря, все смешалось. Смерч подхватывает, кружит в теплом сильном потоке, взвивает в облака, вертит выше и выше!

А затем лупоглазые зеленоватые созданья копошатся над ней из темноты. Гуманоиды! Рвется – ее не могут удержать. Или не хотят? Домой! И Земля нарастает, приближается, голубой комок материи на тлеющем мирозданье! Вниз, несется обратно, ветер в ушах! Скалистый берег, устланный разбитыми остовами кораблей, автомашин,танков со скрученными в дулю стволами, поломанных деревьев… И вспышки уходящих молний, как уколы.

А в сознании обращение к живому, уцелевшему ее телу, завораживающий шепоток: «Это жизнь! Взрослая жизнь, котенок… Ныряй, заходи!» Горячий и пряный кто-то обнимает, теснее, жарче. «Хочу еще…» – в томном желании шепчет она...

Проснулась жаркая, ладонь ко лбу: вся в капельках мокрого пота. Хороший сон, плохой? Долго не могла прийти в себя, укладывая вещи в дорогу.

* * * 

Заляпанный дорожной грязью, рейсовый автобус уносил навстречу лету, душно, тряско. Опостылевший поселок, хиреющий гарнизон, учителя, родители – все позади. Прошлого нет! А жизнь казалась радужным пейзажем!

Удерживая выскальзывающую из пальцев газетенку, Ленка вслух вычитывала:

– Лето выдалось сухим и жарким… Ученые наблюдали сильные взрывы на Солнце. Хорошего мало! Или это: в Америке банды орудуют. В России народ мучается в злыднях и балует сектами. Так, Белое братство. Конец света пророчат. За неделю самолетов упало несколько...

– Да ну тебя! Тонька, скажи! – недовольно елозила на соседнем сидении эффектная блондинка.

А Ленка все шуршала газетой на ухабах.

– Выгорели степи… В деревнях от жары бесятся собаки, а на Южном берегу тушат леса. Ага, вот интересно! Проститутки расправились с маньяком…

– Заканчивай политинформацию, Лен! Эх, оторвемся кайфово в городе, – мечтала рядышком мясистая молодушка. – Я точно, пока все дискари не обойду, не оботрусь – не успокоюсь!

– Всех телесами передавишь? – вышучивала эффектная Оксана. – А я чувака заведу, классного. Хозяина жизни. Буду с ним. Одену, украшу, уложу. А ты, Лен?

Ленка хмурилась, язвила:

– Ага, Окси, супермена причешешь!

– Это мое дело. Найду себе папуську. А что прикажешь, с нищими гулять? – куксилась блондинка. – Давайте поспорим, кто первее замуж выскочит? Я, ты или Тонька? Спорим?

Девушка себе на уме

Окси из подружек выглядела самой взрослой. Своевольная, гордая, львица по гороскопу,высокая, спортивная! В школе учителя по физре, труду и военке не могли нарадоваться на нее. Зато остальные… И ей было наплевать на высокие баллы. Все равно на фоне перезревших маргиналов ее котировки на педсовете перевешивали. Красавица, а красавицам многое прощают. Пепельная шапочка волос, смуглая кожа, раскосые задорные глаза. Ассимиляция, подарок социализма.

Приехала в гарнизон с Дальнего Востока. История приключилась – бегство пилота с самолетом. Полк отцовский расформировали под шумок, летные кадры перетасовали как карты, рассовали подальше от начальственных глаз. Отец ее – видный мужик, подполковник, хохол. Мама – русская с бурятской примесью. Медсестра, сильная, немногословная, преданная, работящая. Окси любила отца. Он научил ее петь грустные песни под гитару, даже третье место заняла, на районном конкурсе.

Но не задалась служба у подполковника с новым начальством. Поехал искать покровителя в столицу. А здесь развал союза и границы. К семье он уже не вернулся. Завел новую. Ходили такие сплетни по гарнизону. Оксане все как с гуся вода, только насмешливо лупала ресницами в автобусе на расходившуюся подружку.

* * *

– Вот клуши! – бушевала на разомлевших от жары соседок Ленка. – Современной женщиной должен двигать успех. Что, не знали? Когда успешная – все по боку. «Аста ла виста, бэби! » И любые парни твои, на любой дискотеке! Нет – так и останетесь. Провинцией! Деревня голимая! Как эти бабки скоро будете!

– Да ну тебя, тоже – столичная нашлась, – куксились подружки. Их влекла неумолимо и упрямо призрачная свобода новых возможностей. Легко отбрасывая в прошлое семейные устои, юные искательницы приключений взрослели на глазах. О, оторвались от старой своры, свалили от родаков, исчезли? А ведь еще полчаса назад прятались с сумками от летнего ливня на гарнизонной автостанции, морозились отвечать на расспросы соседских бабок: куда собрались и зачем? И по – детски страшились будущего.

– Давайте, что ли, запоем, нашу, дискотечную?

– «А три кусочека колбаски…» – грянули Окси с Ленкой.

– «…у тебя лежали на столе…» – грудным, плотским голосом затянула Тонька.

Будьте проще, и люди потянутся

Тонька игривая, веселая овца, брехуха – хохотунья, обжора и сластена, легкая и бесхитростная. В школе пацаны прозвали ее Молекула. Тоньку серьезно воспринимать – себе дороже. Мечта мужчин, заноза женщин – грудастая, жопатая егоза. Главное ее не обидеть, из себя не вывести. Тогда овечка превращалась в неумолимого стопудового барана, лбом добивавшего свое.

– Твою бы силу, да в мирных целях, – часто замечали ей подруги, когда разбушуется не на шутку.

Папаша Тонькин, из летных прапоров, работал гарнизонным завхозом, мать заведовала детским садиком. Совки гарнизонные. Конечно скороспелая Молекула раньше всех окунулась в любовный поток. Причем относилась к этому просто. Как пирожком закусить. Сначала в гараже совратила водилу. Потом перешла на солдатиков из обслуги. И главное, – любила их. Есть такие в каждом гарнизоне. Нравилось ей прикалываться: Ой, не могу устоять – они такие маленькие! В огромных сапожищах. И шейка у них тоненькая. Из воротничка светится. Я обниму его и чуть не плачу – у ти мой кутеночек. Прямо придушила бы-только мявк! Жалко, конечно, но... – И, переполненная при этом чувствами, крепко тискала и жала подушку, корова сексапильная.

Но когда кто-либо смел насильно домогаться ее, могла с честью постоять за себя. Била без сомнений и разговоров, сразу в морду. Удар у нее был, как у сарматской царицы. Да, такая и останется, даже когда бабкой станет…

* * *

В райцентре на автовокзале пересадка. Поступили по – взрослому. Купили в складчину в закусочной портвейн и несколько кусочков колбасы на разовой тарелке. Пили вино из горлышка, терпковато – приторное, теплое, пузыристое. Обливались, захлебываясь, и смеялись, раздувая ноздри, от сознания наступившей взрослости и близости грядущих перемен. На виду у недовольных мужиков и женщин, сломленных и смятых нищетой периода первоначального накопления капитала. Вино пьянило, добавляя радости в общий подъем настроения.

В обьятьях сексуальной революции

Впервые Ленка напилась, когда перешла в девятый. Видеопираты заезжие, после сеанса, поили сговорчивую Тоньку, и ей перепало чуть не полбутылки. Тогда опьянела, громко объясняла, «как следует вести джентльменам» парням и подругам, расплакалась и убежала домой со страху. А потом полночи мутило. Была первая проба взрослости, на вкус и ощущения. Потом еще...

Как до гарнизонной глубинки докатились отголоски перестройки? Волнами сексуальной революции! Взрослые, молодежь – все вовсю закрутили романы. Парткомы теряли былую силу и влияние. Размытая эрзац – любовь к партии и правительству ушла сквозь трещины нового времени. Все разрешено, что не запрещено! И настоящую любовь, вечную и пламенную, уже никто не запрещал. Махнули рукой. А подростки? Хотелось быстрее окунуться в загадочный и чарующий мир запретных наслаждений.

В гарнизоне заезжая видеопередвижка появилась нежданно, как первый посланник социального раздрая. Старая система, казавшаяся еще недавно незыблемой, быстро обветшала и сыпалась как карточный домик. Трое разбитных парней, с комсомольскими значками на китайских «адидасах», поставили на сцене военного клуба видеопроектор. Чудо 20 века! Включили – и началось. Крутили западные фильмы. С голодухи голливудские вурдалаки и терминаторы были обречены на успех. Повалил народ, набивая по рублю полный зал.

Школа и политотдел гарнизонный возникали поначалу. Но "комсомольцы" быстро объяснили консерваторам, мол," пришло другое время"! И пальцы веером. Критиканы заткнулись. Никто не знал, откуда брались эти затертые видеопленки с гундосым голосом перевода. Может, ЦРУ раздало? Или Комитет распространил? Ясности не было. И школьники роем клубились, стараясь проскочить на кинодейство. Их гоняла у входа Селедка, завуч по внеклассной, последний страж нравственности. Она орала: «Что слетелись, как мухи на говно! А ну брысь, поросячьи жопы! » А сама потом сопела и пускала слюни в первом ряду. И в финале ругалась всеприлюдно пересохшим от потрясения ртом: «Фу, срамота! За это сажать надо! »

Но за это уже не сажали. И видеопираты собирали обильную дань с района.

Малолетки смотрели все подряд. С последнего ряда вглядывались, вслушивались в каждый вздох озорной и доступной Эммануэль. Помнили каждое сказанное гундосым переводчиком слово про жестокого и развратного Калигулу. Чтобы потом у Тоньки дома, скинув с себя все, клубиться на ковре понарошку. Как красавицы весталки в том фильме, повторяли позы, стоны, вздохи и ужимки.

Первый этап сексуального ликбеза закончился неожиданно. Их застал Тонькин папаша, так некстати раньше времени забежавший домой пообедать. Обалдевший мужик не знал, как отреагировать на увиденное. Но шум поднимать не стал. Деликатно посоветовался с Ленкиной матерью как с педагогом. Но та вступилась:-Сами, как родители, виноваты, не уделяем детям внимания.

– Ага-нервно подбрасывал хозяйственный прапорщик.

– Нужно не запрещать, а мягко направлять юношеские фантазии. Сублимировать их в другое русло. В музыку, танцы, путешествия, посещения музеев и концертов, – вдохновенно советовала мамаша. – Наши дети-как цветы весной. Не даром же перестройка в стране!

– Да уж, перестройка! Распустились, сволочи! – Тонькин папаша чертыхался и гундел. – Мою корову впору замуж отдать. А то она насублимирует, в подол!

Трихохлушки

На зимних каникулах гарнизонных повезли в Первопрестольную. В вагоне проводники удивлялись: «Дожились: школьниц партиями на панель везут». Но Ленка воодушевленно толковала: «Вы что, это редкая в наше время возможность попасть в Русский музей. А Третьяковка, Мавзолей? Когда еще представится в жизни такая возможность! »

В Москве девчонки совместили приятное с полезным. Затарили с собой два мешка колхозных яблок. Крупные, душистые, аромат в вагоне продержался всю дорогу. И мешочек припасли свежесоленого, с мясными прожилками сала. Тонькин папик свинью извел дочке в путешествие.

Пока училка с мелюзгой носились по музеям, подруги, сказавшись простуженными, выносили немудреный, но качественный национальный товар из общаги к метро и бойко торговали на морозе.

Пока одноклассники зевали в музеях, предприимчивая троица распродалась на второй день. Развернулись дальше. Поехали на Курский. На вырученные деньги прямо с поезда скупили оптом товар. У хохлов – мешочников, прибывших торговать в столицу. Те же яблоки, сало, рыбу. Снова провернули в розницу у метро. Потом сделали оборотку еще не раз.

«Позор! Спекулянтки! – набросилась Селедка, завуч, приставленная блюсти нравственность крымских школьников. – Марш в Мавзолей!»

Обязаловка! В Мавзолей к дедушке Ленину Ленка выстаивала длинную змеящуюся очередь на брусчатке Красной площади, к ней подбежал юркий тип в ондатровой шапке, выдернул из очереди, бесцеремонно обшманал, облапал – и отпустил в толпу обратно. За диссидентку принял? Замаскированную подрывницу святынь? А может, маньяк начинающий так прикалывался? Ох-ма-ма…

От всего мавзолейного Ленина запомнились начищенные кончики его башмаков и восковое бородатое личико утихомирившегося диктатора. «Батя нашей всей гарнизонной службы», – невпопад, но метко заметила Окси, выходя из помпезного Ленинского телохранилища…

– А, брехня, типичная кукла, – отмахивалась, кощунствуя, Молекула: – Я тебе за бабки сколько хош таких налеплю!

Девок не занимал ни Ленин, ни дело мирового пролетариата. За неполную неделю не только отлично заработали, но и перезнакомились со всеми на стихийном рынке. Кореша снисходительно их звали Трихохлушки. И закадрили девахи молодцов из братвы, сборщиков с трудового народа…

«Ехать – не ехать? » Лену с ее припоздалой физиологией и детской тягой к прекрасному одолевали сомнения: не так вседолжно быть! Не прозевать бы в деловом ажиотаже того, единственного принца, сильного, решительного и горячего!

Подруги пресекали «оппортунизм» на корню, и она обреченно смеялась матерным шуткам мужиков. И пила в шумной блатной компании, по «пятьдесят», на морозе.

Ленкины надо отпраздновать семнадцать. По – взрослому! Нацепив купленные на заработок модные обновки поверх теплого исподнего, смело поехали прокатиться с братвой на их видавшем виды американском белом шарабане. В загородный ресторан на объездной, «Лесная ягодка». Как острили те: в лес по ягодицы!

«Треххохлушек» поили водкой, под модную, медленную и ритмичную «Путану» танцевали, обжимая до синяков. И снова пили. Дойдя до кондиции, стреляли из пистолетов по заснеженным деревьям перелеска, пили из горлышка и голосили: «Где мои семнадцать лет? На Большом каретном! »

Потом повезли в номера. Молекула задержалась в фойе у зеркала подкрасить губки и строго предупредила ливрейного швейцара:

– Между прочим, мы – малолетки. И иностранки. И если после двенадцати нас не будет на базе, тебе, дядя, будет горе…

– Понял! – согласился тот и записал где-то у себя в журнале.

Парни были опытные, матерые. Знали, чего хотели. Еще и подвыпили. А что они могли подумать про этих лихих малолеток, когда Тонька засветила их откровенные фотки? Конечно, что они юные профессионалки. Тем более, старались выглядеть как взрослые потаскухи, давали себя обжимать и рыготали в ответ на матерные закидоны. Дело пахло конкретным сексом.

В жарком протопленном люксе Ленка выпила еще немного и как в дымку погрузилась. Здесь – помнила, здесь – нет. Наголо бритый завязал с ней плотную дружбу и уже лез под юбку. Намучился с ее расчехлением! Все-таки теплые колготки, топик и гамаши. Ленка как могла отбивалась, а тот, все больше сатанея, пыхтел: «Цыпа, ну чего, давай. Нашлась целка-невидимка! Чего тогда в златоглавую приперлась? »

И страшно хохотал, когда Ленка призналась ему, что давно в Русском музее мечтала посмотреть классиков.

– Ладно, если картинки с Мавзолея, то давай. Или как? Ласкаешь клоуна и разбежались. Или что? – сопел, расчехляя малолетку по пояс.

Дошло через алкогольный транс, как ужасно вляпалась. И как нелепо и грубо потеряет сейчас то, что является бесценным достоянием девушки, что мечтала в жарких снах преподнести тому, единственному! И естество внутри страшно возмутилось и принялось бунтовать.

– Ты что, я не такая! – верещала она.

Потом ей вдруг стало весело. Ну и пусть. Она хохотнула один раз пьяно, потом другой.

– Давай, говорю! – верзила больно прихватил ее за шею, встряхнул, потянул вниз.

Все всколыхнулось и пошло. Ее стошнило прямо на вынутое из штанин. В нос дал кислый запах угощенья. Жиган взорвался матюками. Вскочил как ошпаренный, замахал ручищами...

На шум сбежалась удивленная братва. Лицезреть облеванного товарища. А девчонки тут – же поволокли извиняющуюся Ленку умыться в ванну. Тонька, комиссарша в кожаной куртке, закрыла на засов дверь:

– Девки, покуролесили – и годи! Теперь держим оборону, до двенадцати. Я через портье ментов заказала… – И добавила, глядя на Ленку: – А ты ничего, сексапильная, на тебя этот, старший их, запал…

В полночь вытурили менты. Блюстители, грязно ругаясь, довезли малолеток до общаги и сдали Селедке. А та, как цыплят пересчитав всех по головам, отвезла обратно в гарнизон.

Вызвала в школу родителей и все им рассказала.

Тоньке мамаша влепила по морде еще при начале разговора – авансом, словно зная за дочкой талант основного инстинкта, и весь разговор зло шипела:

– Вот лахудра, проститутка, вся в свою тетку, папашину сестру…

Оксанкина мама только слушала и плакала, молча качая головой на манер японского божка. Ленкины не разговаривали неделю. Да что уж…

…Вспоминая московские приколы, девахи пьяно смеялись на горячем заднем диване надрывного «ЛАЗа». Старушки в автобусе запричитали, заволновались и выслали на усмирение общественного делегата – козлобородого дедка, гневно накинувшегося:

– Ты, толстомясая, расходилась, раскапустилась! Едрить твою, гадкие девчонки!

В ответ Молекула ловко высвободила из сарафанчика большую сочную грудь и потрясая, сунула под нос фарисею:

– На тебе, дедушка,» Плейбой», нюхни напоследок. – Подруги прыснули смехом.

– Сколько-то осталось тебе? – "добивала" дедка Окси.

«Срамота!..» – бормотал старичок пересохшим ртом и спешил пересесть вглубь автобуса. Пассажиры утрамбовались вперед, к водителю, отделив границу из пустых кресел.

Гадкие девчонки

«Плейбой», «плейбой»! Мечта и «фишка» гарнизонной молодежи! Ленка и раньше видела это затертое полупорно в родительской спальне. Пришло время,и рухнули Табу,и этот глянцевый образчик запрещенного так взволновал неожиданно. Идеальные матовые тела юных одалисок в американском журнале, пальмы, машины, бассейны, магазины, из неведомого манящего мира.

– А мы что, хуже? – гомонила Тонька, подбоченясь, разглядывая глянцевую обнаженку.

И возникла шальная мысль. Открыли "порностудию" в спальне Тонькиных родаков. Нащелкали пару пленок на "мыльницу", фотик, выменяный папашей для дочки по случаю за спирт, у пилотов. Фотографировались по очереди. В рубашке на голое тело, в лисьем воротнике Тонькиной мамаши. Потом просто в трусиках. Ну и без. Это было страшнее всего,и романтичнее. Но Ленка быстро сообразила надеть детские маски – кошечек, заек. И еще мягкие игрушки, фаллосоподобные штучки – морковку, бананы. Молекула продала первые фотки оптом комсомольцам – видеосалонщикам, по тыще фантиков за штуку, под обещание не показывать никому в поселке. Как же! Одноклассники задергали, конечно. Прозвали троицу – Путаны.

Но жизнь летела вперед, отчаянно отмахиваясь от вчерашнего крыльями..Придумали выезжать в перелески. На машине холостяка прапора Женьки по прозвищу Жень-Шень. Его после девятого закрутила Оксанка.. Прапорщик был продвинутый, укладывал новоявленных секс-моделей в экспромтном интерьере переделанного под студию гаража и щелкал на пленку в разных позах., здесь же занимался проявкой и тиражированием. Делал бизнес – ездил каждый месяц через открытую границу в Польшу и Югославию, торговал, вкупе с натыренным из военных складов, и порнокартинками. Буклетик соорудил, гарнизонный альбомчик, продал за бугром аматорские пленочки с малолетними бесстыдницами…

Вернулся довольный, на подержанной иномарке. И отделался от натурщиц подарками. Жень-Шеня жалели. После разлива ракетного топлива без наследства остался. И Оксанка говорила, как мужик он – тухлый. Больше на голубого смахивает.

После одного из шопинг-туров Жень-Шень преобразился. Ловко брил себе спину и ноги, затемнял белесые хим – ожоги на коже, наводил макияж, причесочку, И сам примерял женское бельишко частенько. Жалел, что не баба, жеманился перед зеркалом: попку назад, губки вперед! И вешал агитки на уши при этом: «Нет, ну такие роскошные телки – и в зачуханом гарнизоне! Я бы на вашем месте свалил отсюда без оглядки. Это какие бабки можно иметь за кордоном!» Проводил коррекцию самооценки, при этом смешно, по птичьи, цокал языком: «Что может быть для девушки лучше, чем знать, что кайфуют от твоего молодого прекрасного тела!»

Вскоре свалил Жень-Шень за кордон безвозвратно в поисках новых жизненных коллизий, прихватив чужое портфолио.

Подобные проделки не могли не повлиять на дальнейшее становление мировоззрения. От природы не уйдешь. Для своих лет гарнизонные баловницы были всезнающе продвинутые, после первых скандальных успехов чувствовали себя вовлеченными в мир шоу – бизнеса, загадочный и крутой. И продолжали обезличенный поиск телесных ощущений, в хмельном угаре вседозволенности и свободы, под голубое мерцание нового, виртуального мира. И не заметили, как гигантская держава разрешилась от бремени. Раскололась Страна Советов. Вот он, Конец света!

А на обломках Великого гарнизона уже прорастали "независимые" государства. Глобус запестрел новыми цветами… Как дети «лейтенанта Шмидта», поделили по-быстрому в Беловежской пуще державу. Бело-сине-красную Россию принял в вечно нетвердые руки один, смешной и нетрезвый, жовто-блакитную Украину приголубил другой, хитрый и трусоватый, бело-голубую Беларусь отхватил испуганный третий. И взрослели «дети» в их руках беспокойно и шелопутно, шарахаясь в крайности от нежданно-негаданной свободы.