Шаляпин

Итак, Владимир Галицкий и Мельник… В этих событиях последних дней первого сезона на казенной сцене заключено было какое-то предвестье возможного будущего. Но все же, оглядывая тот год, который Шаляпин провел в императорском театре, нельзя прийти к убеждению, что он много дал артисту. Собственно, на казенной сцене ему пока что было отведено очень скромное место. Если он мечтал стать настоящим артистом, ему нужно было сыскать иную творческую атмосферу, получить иные условия для художественного роста. В потенциальных возможностях его дарования здесь никто не стремился разобраться.

Голосом он был богат от рождения. А меру его таланта должно было определить время. Здесь нужны были годы искуса.

Сезон окончен. Главный режиссер Мариинского театра Кондратьев вручил Федору новую партию — Олоферна в «Юдифи» Серова. Это можно было принять за показатель того, что в Мариинском театре для Шаляпина как будто погода меняется. Он повеселел. С новым, не таким пессимистическим чувством, как вчера еще, он думал о предстоящем сезоне.

Да и о чем другом он мог мечтать? На какую новую ступень желал бы он подняться, служа на столичной казенной сцене? Мог ли он думать, что вскоре действительно споет партию Олоферна на иной сцене? И этот образ станет крупным событием не только в его биографии, но и в истории русского оперного театра!

Олоферн!.. Ассирийский военачальник!.. Это все, что Шаляпину известно о новой партии. Она трудна, и ему пока еще непонятно, как, с какого боку к ней подойти. И это, пожалуй, по-своему заманчиво. Ну, да там видно будет…

Однако, хоть он и был молод, ему уже доводилось, как мм знаем, нежданно менять свои планы. Сегодня он твердо знал, что поедет на дачу, посвятит лето отдыху и изучению трудной партии Олоферна.

А завтра все поменялось.

Знакомый оперный артист И. Я. Соколов пришел к нему с заманчивым предложением: на лето поехать в Нижний Новгород в частную оперную труппу. В Нижнем Новгороде открывается грандиозная всероссийская промышленная и художественная выставка, какой еще в стране не бывало. А так как ее открытие совпадает с празднованием коронации Николая II, то ожидается огромный съезд публики в Нижний.

Это было очень соблазнительно. Нижний Новгород — он никогда там не бывал. Это Волга, родные места. Пожалуй, надо ехать!

А вслед за тем из Москвы приехал певец М. Д. Малинин. Он официально подтвердил приглашение, сделанное Соколовым. Действовал он от имени госпожи Винтер, антрепренерши, собирающей труппу для нижегородской выставки. Труппа будет состоять почти целиком из московских артистов, лишь отдельные певцы набираются из других городов. Нужен бас — остановились на нем, так как из Петербурга шли о Шаляпине хорошие вести.

О Шаляпине, как талантливом певце, в антрепризе Винтер узнали от режиссера П. И. Мельникова, сына знаменитого оперного артиста И. А. Мельникова, и от дирижера И. А. Труффи.

Кто такая госпожа Винтер, Шаляпин не знал. Насколько солидно будет это дело? Но следует рискнуть! Он едет!

Лето на Волге, а осенью — вновь Питер! Олоферн! Это было решено!

И Федор отправился в Нижний Новгород…

Глава VI

САВВА МАМОНТОВ

Трудно охватить и оценить его многогранный талант, сложную природу, красивую жизнь, многостороннюю деятельность… Он был прекрасным образцом чисто русской творческой натуры.

К. Станиславский

Первые неизбежные волнения, как только Федор оказался в Нижнем Новгороде и побежал, конечно, на Откос, откуда как на ладони видны привольные окрестности широко и прихотливо раскинувшегося города у впадения Оки в Волгу, с маячащим издалека предместьем Канавином, где многоязычным гомоном гремит праздничная ярмарка, не успели миновать, как возникли новые.

В первый же день Федор узнал, что антреприза Клавдии Спиридоновны Винтер — понятие чисто условное. А подлинный хозяин труппы, собранной на летний сезон в Нижнем Новгороде, Савва Иванович Мамонтов. Назвать его антрепренером было просто неуместно. Не был он вовсе похож на обычного театрального предпринимателя, да и самое нижегородское оперное дело решительно отличалось от прочих антреприз.

О Мамонтове Шаляпин кое-что слышал еще в Тифлисе. И. А. Труффи рассказывал о Савве Ивановиче, с которым одиннадцать лет тому назад создавал первую в Москве Частную русскую оперу. И рассказывал много поразительно интересного.

А личность эта особенная, и, к сожалению, место его в искусстве России еще не достаточно уяснено.

Может быть, причина заключена в своеобразии его биографии. Крупнейший предприниматель, строитель железных дорог, владелец заводов, один из колоритнейших представителей московского просвещенного купечества второй половины минувшего века, Мамонтов без должных к тому оснований причислен к плеяде русских меценатов, которые уделяли частицу своих богатств на дело просвещения или художества.

Может быть, сыграло роль то, что, потратив огромные деньги на искусство, он в какой-то момент оказался не в состоянии отчитаться перед кредиторами, но факт остается фактом — о нем еще сказано недостаточно.

Меценат — это знатный происхождением или обладающий нажитыми богатствами покровитель искусства, сам по себе не имеющий отношения к нему: он лишь благодетель «служителей муз».

Однако, если бы даже Мамонтов был только меценатом в общепринятом представлении, если бы он сам к искусству отношения не имел, а взял на себя лишь роль покровителя, все равно он должен с почетом войти в историю отечественного искусства как человек, принесший России неоспоримую пользу.

Ведь в былые времена многое, что настоятельно нуждалось в покровительстве, не получало поддержку казны и было вынуждено искать поддержку у частных благотворителей.

Царизм накопил грандиозные художественные богатства, сосредоточенные в дворцах и закрытых музеях, долгое время недоступных для народа. Цари собирали эти богатства для себя.

Для той обстановки, в какой развивалось искусство в царской России, подобное меценатство было очень характерно; оно предназначалось для себя, для самоудовлетворения, для поднятия престижа монархии, во имя утверждения строя, чему должна была служить и религия.

Во многом сказанное относится и к казенным театрам, которые вначале создавались для художественного обслуживания императорского двора и знати, во всяком случае, для очень узкой прослойки ценителей изящного. Постепенное проникновение демократических зрителей в императорские театры — процесс очень длительный, нелегкий, встречавший в разное время открытое противодействие со стороны властей.

Даже в ту пору, когда «третье сословие» стало заполнять зрительные залы казенных театров столицы, власть отгораживалась от них бенефисными спектаклями по повышенным ценам, недоступным широкой публике, и абонементами, предназначенными для определенного слоя зрителей.

Создавались к тому же отдельные казенные театры, в которые простая публика не проникала по той причине, что ее встречали языковым барьером. Известно, что в Петербурге, вплоть до 1918 года, выступала французская придворная труппа, игравшая в бывшем императорском Михайловском театре. Ее спектакли были понятны и интересны лишь тем, кто свободно владел французским языком.

Вслед за царями так же поступала знать. Кому были ведомы художественные богатства, накопленные в дворцах и загородных усадьбах русских аристократов? Только людям их круга.

В значительной мере под влиянием русской демократической мысли сороковых и особенно шестидесятых годов начинается любопытный процесс: выходцы из среды купечества, наиболее передовые представители его, выступают в роли содействующих развитию искусства нашей страны. Конечно, речь идет об одиночках на общем неприглядном фоне «князей» русской промышленности и торговли. Но их появление заслуживает специального внимания. Они делом заявляют о глубоком сочувствии исканиям прогрессивных художников своего времени — писателей, живописцев, скульпторов, композиторов.

Из числа деятелей такого типа особо выделяются некоторые представители именитого московского купечества. К ним относятся братья Павел и Сергей Михайловичи Третьяковы, московские купцы, создавшие знаменитую Третьяковскую галерею и подарившие ее в 1902 году городу Москве, тем самым сделавшие это уникальное собрание произведений русского изобразительного искусства, и в первую очередь творчество передвижников, достоянием и собственностью народа.

К ним относится московский купец Савва Тимофеевич Морозов, который представлял собою интереснейшую, не до конца распознанную фигуру. Это он помогал изданию социал-демократических, в том числе и большевистских изданий, и одновременно вошел в историю нашей передовой художественной культуры как преданный друг Московского Художественного театра. Это был человек не только бескорыстный, но и поражающе скромный, вечно находившийся в тени. Удивительная личность!

Тут сразу на память приходит другая фигура, коренным образом связанная с тем же театром: Константин Сергеевич Алексеев — сын и внук владельцев золотоканительной фабрики, вошедший в историю русской художественной культуры под сценическим псевдонимом Станиславский. Этот художник всю жизнь без остатка посвятил созданному им и Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко Московскому Художественному театру и стал неоспоримым великим реформатором не только русской, но и мировой сцены.

Вспоминается еще один московский купец — Алексей Александрович Бахрушин, который на свои средства в специально построенном особняке создал уникальный театральный музей, вобравший в себя ценнейшие экспонаты по истории сценического искусства в России, и в 1913 году передал этот музей в дар Академии наук.

Подобный перечень купеческих имен дан здесь не случайно. Перед нами почти одновременно, в одни и те же годы складывается явление, охватывающее лучших представителей интеллигенции, вышедшей из среды русского купечества. Кстати сказать, далеко не только московского! Напомню лишь одну фамилию — Митрофана Ивановича Беляева, вложившего огромные средства в дело пропаганды творчества русских композиторов, учредившего глинкинские премии, организовавшего прекрасное нотное издательство, не преследуя никаких корыстных целей и всегда сознательно оставаясь в тени.

Это явление еще всесторонне не исследовано, оно требует изучения, как своеобразная и многозначительная страница в истории русской общественной мысли второй половины и особенно конца минувшего столетия.

Савва Иванович Мамонтов тоже принадлежал к числу этих передовых интеллигентов из купеческой среды. Как и некоторые из них, он посвятил свою жизнь искусству, причем был не просто меценатом, благотворителем, нет, он сам был человеком искусства, как принято говорить, с головы до ног.

Наверное, если бы, подобно Станиславскому, он отошел от своих негоций, препоручив их доверенным людям, если бы он, художник в лучшем смысле этого понятия, не был одержим сложными, грандиозными индустриальными планами и начинаниями, — его место в искусстве уточнилось бы без особого труда. Но Мамонтов всю жизнь сидел на двух стульях — и одно увлечение мстило другому. Вот почему все окончилось катастрофой, и она затмила облик этого высокоодаренного человека.

Он сыграл в творческой жизни Шаляпина исключительно благодатную роль.

Когда во время Нижегородской выставки 1896 года Шаляпин впервые встретился с ним, Мамонтову было 55 лет. Крепыш, плотно и ладно скроенный, с азиатскими, остро всматривающимися в собеседника глазами, Савва Мамонтов на первый взгляд никак не мог показаться красавцем. Но о нем говорили, что он красавец!

Хочется привести одно малоизвестное высказывание о нем популярного в свое время литератора Александра Амфитеатрова из статьи, написанной по случаю смерти Мамонтова в 1918 году.

Он писал:

«Где-то встретилась мне характеристика, будто было „два“ Саввы Мамонтова — делец, железнодорожник, и Мамонтов — любитель искусства, открывший Мусоргского, Шаляпина, Врубеля. Это глубоко неверно. Мамонтов ничем, кроме широты денежных затрат, не отличался бы от десятков, если не сотен московских меценатиков, которые правою рукою загребают миллионы, а левою тратят тысячи на искусство и просветительские цели […].

Нет, суть Мамонтова именно в том, что он был всегда один и тот же — что в деловой своей деятельности, что в художественной. А еще вернее будет сказать: обе деятельности сливались у него воедино и подходил он к ним всегда с одною и тою же задачею. И если образ Мамонтова может показаться поверхностному наблюдателю двойственным, то разве по оптическому обману. Не он двоился — двоилась русская жизнь, в которую устремлялась его деятельность. И в этом была трагедия Саввы Мамонтова, и на этом он в свое время сломал свою пылкую, многоумную и многодумную голову».

Это была редкостная по силе действенная натура, притягивающая к себе, заражающая непрерывным напором мысли и особым талантом — способностью делать эту мысль зримой и понятной. Он был рожден для того, чтобы создавать множество художественных начинаний и ни одного из них не бросать. Бросают начатое по преимуществу дилетанты, которые скоро разочаровываются в том, что затеяли вчера. Мамонтов всей своей жизнью в искусстве доказал, что дилетантизм ему органически чужд и враждебен.

Савва Иванович родился в 1841 году в семье Ивана Федоровича Мамонтова, богатого откупщика из мещан города Мосальска Калужской губернии.

Иван Федорович — один из пионеров строительства российских железных дорог. Это он в конце пятидесятых годов построил дорогу от Москвы до Сергиева Посада (ныне Загорск), положившую начало железнодорожному пути до Ярославля и Архангельска, сооруженному уже его сыном.

Его старший сын Савва Иванович вначале учился в петербургском Горном институте, затем на юридическом факультете Московского университета. Здесь проучился недолго. За свободомыслие пришел к конфликту с начальством. Дело дошло до московского губернатора. Савве Ивановичу грозили серьезные неприятности. Отец срочно выпроводил его за границу — в Персию. Там он пробыл недолго — заболел лихорадкой и был отправлен в Италию.

С юности он был увлечен искусством, близок к Секретаревскому кружку, в котором активнейшую роль играл А. И. Островский. Но мечтал он не о драматическом искусстве. Его влекла музыка, он хотел стать оперным певцом, тем более что обладал хорошим голосом — басом. В Италии он стал учиться пению всерьез. Но его намерения дошли до семьи, и он был вызван обратно в Москву — помогать отцу в делах.

Так уже с молодых лет Савва Мамонтов принимал участие в предприятиях отца, в частности в строительстве железной дороги.

Мечта о жизни в искусстве не ослабевала, но приблизиться к ней в ту пору было немыслимо.

Он женился на дочери московского миллионера Елизавете Григорьевне Сапожниковой, так же, как и он, глубочайшим образом увлеченной русским искусством и желавшей служить ему. Е. Г. Мамонтова стала деятельной помощницей Саввы Ивановича в его начинаниях.

В начале семидесятых годов Мамонтовы оказываются в Италии. Там они встречаются с художником В. Д. Поленовым и скульптором М. М. Антокольским, находившимися в Италии по командировке Академии художеств с целью совершенствования.

Мамонтовы в ту же пору познакомились в Париже с И. Е. Репиным — и здесь началась их дружба. Там же они увидели мальчика, который поразил их своим явно ощутимым дарованием художника. Это был сын покойного композитора А. И. Серова — Валентин. Мамонтовы пригрели мальчика и сделали для него так много, что трудно сказать, раскрылся ли бы в иных условиях талант В. А. Серова со столь поражающей широтой и глубиной. Знакомство с художниками послужило толчком к замечательному делу-подвигу, осуществленному Мамонтовым с необычайным размахом и обаянием.

В 1870 году Мамонтов приобрел запущенное имение С. Т. Аксакова Абрамцево, расположенное неподалеку от Москвы, вблизи железной дороги, ведущей в Сергиев Посад. В Абрамцеве Аксаков написал многие свои лучшие произведения, в том числе «Семейную хронику», «Детские годы Багрова-внука», «Записки об ужении рыбы». Здесь Аксаков общался с М. С. Щепкиным, И. В. Гоголем, И. С. Тургеневым, виднейшими славянофилами — М. И. Погодиным, А. С. Хомяковым, С. П. Шевыревым.

Абрамцеву было суждено и впоследствии сыграть важную роль, на сей раз в развитии отечественного изобразительного искусства семидесятых — девяностых годов. Этим история обязана Савве Мамонтову.

Абрамцево стало родным домом для большого коллектива художников. И. Е. Репин, И. И. Левитан, В. Д. Поленов, его сестра Е. Д. Поленова, В. А. Серов, М. А. Врубель, братья В. М. и А. М. Васнецовы, К. А. Коровин, И. С. Остроухов — эти выдающиеся деятели изобразительного искусства жили и творили в Абрамцеве, а некоторые из них образовали интереснейшее объединение русских художников, которое с той поры принято именовать «абрамцевским».

Каждый из художников не просто сохранял, по и свободно развивал собственную творческую индивидуальность. Привлекательная сторона атмосферы, дарившей в Абрамцеве, заключалась в том, что здесь не было насилия над художественной личностью каждого из них. Но было нечто чрезвычайно важное, что роднило их, что сделало их всех близкими друг другу не по типу и стилю творчества, а по общим устремлениям. Речь идет о глубоком увлечении русским старинным искусством и о преданности идее следования национальными путями его развития.

Можно ли сказать, что в основе строительных начинаний, предпринятых Мамонтовым в Абрамцеве, лежала прихоть мецената? Это было бы неверно. Церковь в Абрамцеве, сооруженная по эскизам В. Васнецова и Поленова и построенная в те годы, повторяла мотивы древнего храма Спаса Нередицы в Новгороде. Репин для этой церкви написал икону «Нерукотворный спас», где в образе Христа изобразил писателя Гаршина (так же, как в картине «Иван Грозный и сын его Иван»). Изящные и поэтичные уголки усадьбы, с «Яшкиной дачей», с «Избушкой на курьих ножках» и множеством других построек, всегда выдержанных в старорусском стиле, создавали особую атмосферу для творчества. Тут все ласкало глаз, все настраивало на созидание.

Известны названия десятков полотен, созданных здесь художниками абрамцевской группы. Эти произведения — величественный памятник торжества русской школы живописцев конца минувшего столетия.

Важнейшее место в начинаниях Мамонтова и близких ему художников отводилось изучению старинного народного искусства.

Специальные экспедиции, возглавляемые Е. Д. Поленовой и Е. Г. Мамонтовой, занимались розыском народного прикладного искусства в Ярославской, Вологодской и Тульской губерниях. Старинные одежды, вышивки, древнерусская керамика, резьба по дереву, поделки из металла, крестьянская утварь — все интересовало их.

Были собраны значительные коллекции предметов старинного крестьянского быта, и в Абрамцеве даже возник небольшой музей. Позабытые старинные ремесла, узоры и способы отделки тканей, одежды — все становилось предметом исследования. В Абрамцеве была создана специальная керамическая мастерская, которой руководили Мамонтов и Врубель: тут они проделывали множество опытов, упорно добиваясь нужных рецептов смеси и способов поливки и обжига, чтобы воскресить забытое искусство.

Сегодня на фасаде гостиницы «Метрополь» в Москве можно увидеть большое панно «Принцесса Греза», созданное Михаилом Врубелем по предложению Мамонтова, — керамические элементы этого замечательного произведения изготовлены по методу, разработанному в Абрамцеве.

Мамонтов был человеком разносторонне даровитым. Певец, скульптор (он брал уроки у М. М. Антокольского и проявил несомненные способности), драматург (он сочинил много пьес и либретто), Мамонтов вскоре показал, что он к тому же и талантливый режиссер, в частности оперного театра.

В конце семидесятых годов у себя, в знаменитом его московском доме на Садовой улице, неподалеку от Красных ворот, Мамонтов создал художественный кружок, в котором деятельнейшее участие приняли его друзья художники.

Здесь игрались домашние спектакли. Исполнителями были сам Мамонтов, члены его семьи и художники, становившиеся на такой вечер режиссерами и артистами. Среди участников и исполнителей главных ролей мы увидели бы Репина, Поленова, Серова, В. Васнецова, Врубеля.

Навряд ли существенный интерес представляли они как артисты, но важно и ценно то, что художественное оформление в этих домашних спектаклях создавалось ими же.

То, что кружок был домашним, сказывалось на характере его репертуара. Здесь шло много вещей, написанных хозяином дома, — это и мистерии, и водевили, и оперы. Но наряду с ними ставились произведения большой литературы. Так в историю русского театра вошел спектакль «Снегурочка», где пьеса Островского была показана в гениальном оформлении Виктора Васнецова. Его декорации и костюмы к домашнему спектаклю вскоре стали основой будущего оперного спектакля с музыкой Римского-Корсакова, который был поставлен в театре, созданном С. И. Мамонтовым.

Кружок сыграл большую роль: он привлек к театру группу выдающихся русских живописцев, часть из которых вскоре стала руководящим ядром в оперном театре, созданном Мамонтовым.

Первая попытка создать частную русскую оперу предпринималась Мамонтовым еще в восьмидесятых годах. Осенью 1884 года он начал готовиться к созданию своей оперной труппы, что стало возможным после того, как была отменена монополия императорских театров в обеих столицах России.

Не желая открыто фигурировать в качестве директора нового театра, Мамонтов назначил официальным директором некоего Николая Сергеевича Кроткова, своего служащего, незначительного композитора, чья опера «Алая роза» (на либретто Мамонтова и Н. В. Венцеля) уже ставилась в художественном кружке.

В новую труппу, которая в своей программе намечала пропаганду в первую очередь русского оперного творчества, Мамонтов набрал даровитую молодежь. Среди артистов можно было увидеть Н. В. Салину (впоследствии известную артистку Московского Большого театра), Т. С. Любатовнич (сестру К. С. Винтер), В. Н. Гнутову, Г. И. Ершова-Монахова, А. К. Бедлевича, С. К. Власова. Большинство из них — начинающие певцы. Главным дирижером стал И. А. Труффи.

Готовясь к открытию сезона, труппа Частной оперы три месяца репетировала свои первые постановки, что по тому времени считалось небывалым. 9 января 1885 года в помещении Лианозовского театра в Камергерском переулке (там ныне помещается Московский Художественный театр) начались спектакли новой оперной труппы, которая первое время играла там в очередь с драматическим театром, созданным Ф. А. Коршем.

Частная русская опера открылась «Русалкой» Даргомыжского в декорациях В. Васнецова, И. Левитана и К. Коровина. Уже в этой первой работе было немало новаторского, непонятного публике той поры. Зрители не приняли изумительных декораций, в частности сцены подводного царства. Спектакль не был похож на то привычное, что было знакомо всем, и успеха не имел.

То же случилось со следующей постановкой — «Фаустом», где в качестве художника и режиссера выступил В. Поленов. Новизна отпугивала: с точки зрения публики все должно было походить на то, к чему ее приучили в Большом театре. Так же отнеслась она и к «Виндзорским кумушкам» Николаи.

В общем театр с его репертуаром в непривычной трактовке был встречен более чем холодно. То же случилось со «Снегурочкой». И этот спектакль породил недоумение, показался скучным.

Русский репертуар, на котором по преимуществу намерен был держаться вначале театр, не привлек зрителей. К тому же москвичи привыкли судить об оперном театре по качеству вокальных данных артистов, а мамонтовские солисты, хотя среди них и было несколько очень свежих голосов, все же не могли соревноваться с труппой Большого театра.

Однако Мамонтов не растерялся от первых неудач. Он понимал, что будущее работает на его начинание, но что нужно запастись терпением. Он решил продолжать оперное дело. Теперь ему пришлось на время, и, как оказалось, на долгое, круто изменить репертуар и стать на путь приглашения итальянских гастролеров. Полагая, что при сочетании двух репертуарных линий, он сумеет вывести основную, русскую, на первый план, он коренным образом изменил программу театра. Но поворота во вкусах пришлось ждать очень долго: для подлинно русской оперы время еще не приспело.

Первые годы деятельности театра Мамонтова не представляют особого интереса: здесь идет обычный репертуар. Но при этом все новое, что появляется за рубежом, находит быстрый отклик в его театре.

Объективно получилось так, что, задумав свое начинание как театр с русским репертуаром, Мамонтов вынужден был, напротив, демонстрировать знаменитых иностранных певцов, ставя те произведения, которые представляют интерес для них. Через подмостки Московской Частной русской оперы прошли на протяжении ряда лет такие первоклассные артистические силы, как Мария Ван-Зандт, Ферни Джермано, Эрминия Борги, Сигрид Арнольдсон, Анджелло Мазини, Броджи, Жюль Девойод и многие другие.

При этом ядро русских певцов сохранилось в театре, они получили здесь своеобразную практическую школу, сотрудничая с иностранными знаменитостями.

Так продолжалось несколько лет. Затрачивая на свой театр огромные деньги, Мамонтов не оставлял надежды на то, что придет час, когда он сможет, наконец, осуществить задуманную им программу — пропаганду русского оперного творчества. Но все же на время ему пришлось отказаться от руководства им же созданным сценическим коллективом. И лишь в начале 1896 года Мамонтов вернулся к давно лелеемой мечте.

Теперь он твердо решил для себя, что вместе с друзьями художниками поведет театр именно как русский и уже не отступится от программы. Он приурочил начало деятельности своей обновленной труппы к открывающейся в Нижнем Новгороде всероссийской выставке, полагая, что сумеет там достойно подготовиться к ответственному сезону в Москве.

По случаю выставки была завершена постройка прекрасного театрального здания в центре Нижнего Новгорода. Оно было предоставлено в аренду известному сценическому деятелю, провинциальному антрепренеру Н. И. Собольщикову-Самарину. При заключении с ним договора местные власти потребовали, чтобы на летний сезон, то есть на время выставки и ярмарки, в этом помещении обязательно выступала оперная труппа. Сам же Собольщиков-Самарин держал в ту пору лишь коллективы драматические.

Озабоченный тем, чтобы найти солидную труппу, которая не скомпрометировала бы его в столь серьезный сезон открытия нового театра, Собольщиков-Самарин передал на это время театр К. С. Винтер для ее вновь создаваемого оперного дела.

Он сам не знал, кто стоит за нею (Винтер до поры до времени тщательно скрывала, что действует от имени Мамонтова), но был покорен тем, что будущая субарендаторша согласилась внести внушительный залог и без торга приняла высокую плату за помещение. Убедившись в том, что у нее имеются значительные средства, он поверил, что опера будет обставлена хорошо.

Действительно, когда из Москвы стало прибывать сценическое имущество — декорации, костюмы, реквизит, бутафория, — нижегородцы были поражены: такого богатства оформления они не видывали в своем городе.

Наконец состоялся первый спектакль оперной труппы. В тот день были показаны одно действие из «Жизни за царя» с Шаляпиным — Сусаниным, несколько отрывков из опер и сцена из «Леса» Островского с участием известных артистов Малого театра О. А. Правдина и К. Н. Рыбакова (Счастливцев и Несчастливцев). А на следующий день, 14 мая 1896 года, спектаклем «Жизнь за царя» начались регулярные выступления труппы Мамонтова.

Расчеты нижегородцев на то, что город наводнят приезжие, которые устремятся сюда на открытие выставки, и театр будет полон, не оправдались. Несмотря на приезд царя с семьей, наплыв в Нижний Новгород оказался незначительным, посетители выставки и ярмарки довольствовались по преимуществу ярмарочными увеселениями, и в театр, расположенный не в Канавине, а в самом городе, ходили мало, тем более что в опере на ярмарке выступали Николай и Медея Фигнеры, а также известный петербургский баритон Л. Г. Яковлев. Но антрепренера это мало волновало. Чувствовалось, что в основе дела лежат не коммерческие соображения, а интересы художественного порядка. В качестве гастролера был приглашен артист столичной казенной сцены баритон И. В. Тартаков.

Шаляпин сразу же почувствовал разницу в атмосфере императорского театра и труппы Мамонтова. Здесь царили товарищество и взаимопомощь, каких молодой артист не встречал в Петербурге. А главное, здесь все были целиком озабочены вопросами творчества. Шаляпин встречался ныне не с чиновниками министерства императорского двора, а с Мамонтовым и с художниками. В них и была суть дела.

С первых же дней Шаляпин стал приятельствовать с художником К. Коровиным, который, как оказалось, интересуется не только вопросами оформления, а всей сущностью готовящихся спектаклей. Дружба установилась сразу и продолжалась далее всю жизнь.

На тревожные вопросы, которые возникали у молодого артиста чуть ли не каждый день, он получал ответы у людей, живущих искусством. Это было непривычно и волновало Шаляпина. Волновало его и то, что он попал в общество артистов, которых с уверенностью можно назвать интеллигентами: все они отдавались делу полностью, здесь не было премьеров и второстепенных исполнителей — всех объединяла общность задач и стремлений.

Даже атмосфера совместного отдыха казалась Федору необычной. После спектаклей, как правило, собирались у гостеприимной К. С. Винтер, предстоял общий ужин и веселый остаток вечера. Шаляпин был душой общества. Для труппы Мамонтова было приятной неожиданностью, что Шаляпин обладает изумительным даром веселого рассказчика.

Еще недавно, в Тифлисе, он поражал друзей сценками в духе И. Ф. Горбунова. То рассказывал о певчем, который во время церковной службы заменяет полагающиеся слова отсебятинами, никак не идущими к молитвам. То о поездке за границу купца-мецената. То показывал сценку, в которой офицер разговаривает с денщиком.

Рассказы были заразительно смешны, поражали наблюдательностью, и Шаляпин демонстрировал незаурядное умение передать характер и социальный облик своих героев с подкупающей точностью слова и интонационной природы речи, хотя все было на грани гротеска.

Вспоминаем, что в тяжелые минуты юности он было надеялся оказаться в Нижнем Новгороде и выступать на ярмарке в качестве рассказчика. А впоследствии, в годы великой своей славы, он в веселых беседах с друзьями, на пирушках, в забавах со своими детьми частенько кого-то «играл», надевая личину очередного, юмористического персонажа.

Так было и теперь. Здесь он потешал товарищей, изображая ярмарочного купца, сбывающего доверчивому покупателю какую-то заваль — именно таких купцов-мазуриков можно было на каждом шагу встретить в рядом раскинувшемся Канавине. То изображал капитана волжского парохода, отдающего команды, и в ту минуту воскресала Волга с ее бытом и колоритом.

Словом, была здесь обстановка и рабочая, и непринужденная. А работать здесь пришлось много и напряженно. За три месяца летних гастролей в Нижнем Новгороде Шаляпин выступал в 35 спектаклях. Больше, чем в Петербурге в Мариинском театре за весь минувший большой зимний сезон.