Мстители двенадцатого года

Алексей набирался сил день ото дня. Порывался вернуться в полк. Параша удерживала его жаркой лаской, бабка – холодной строгостью.

– Слабой ты ишо, солдатик. Коня у тебя нет, а пешим далеко не уйдешь.

Стал выходить из дому, прогуливаться, укреплять слабые, ровно ватные ноги.

Дом бабки-ведуньи стоял одиноко в глухом лесу. Таком глухом, что по ночам слышался поодаль, но невдалеке, тоскливый волчий вой. Избушка неказиста, неошкурена. Крыта тесом, заросшим мхом и дурной травой. По кровле разбежались яркие, в белых крапинах, мухоморы; на коньке весь день сидел молчаливый нахохлившийся ворон в поседелых от старости или мудрых перьях.

– Заместо курицы он у бабки, – смеясь, говорила Параша. – Токо вот яйца не носит.

Иногда черный кот взбирался на крышу и садился рядом с вороном. Они хорошо ладили, друг дружку не обижали. «Колдовское гнездо», – думал Алексей. И не ошибался. Бабка ведала тайные лесные тропы, полезные травки, подкармливала, задабривая, корочкой хлеба лесного хозяина, а тот пособлял ей и обильной ягодой на болотах, и крепенькими как капустные кочерыжки белыми грибами, иной раз подбрасывал в неведомо откуда взявшийся силок крупного зайца, а то и глухаря либо тетерку.

Своего хозяйства у бабки не было; всего огорода – две грядки картошки да лучок с чесночком. Жила лесом, не бедовала.

– Как же я здесь очутился? – спросил ее Алексей.

– Да уж не своей ногой, вестимо. Парашка на себе принесла, в беспамятстве. – Бабка ловко и безболезненно меняла ему повязку на груди, причмокивая беззубым ртом – нравилось, как заживала глубокая рана. – А чо? Девка здоровая. У ей крепкие дети будут. Ты не зевай, солдатик.

Параша краснела, смущалась, но не отворачивалась. Смотрела на него ясными глазами. Алексей при этом забывал сердечную рану, что нанесла ему Мари своими «человеколюбием».

Как-то Параша взяла плетеную кошелку, позвала его в лес по грибы, силу нагуливать – так сказала. Лес был дикий, тропы в нем либо звериные, либо бабкины. Грибов осенних – великое множество. Как собак в мясном ряду, сказала Параша, неустанно наклоняясь и наполняя кошелку.

Алексей пытался ей помогать, но у него не очень ладилось, он к другой охоте привык: на лошади, по полям и перелескам, под заливистый лай гончаков и борзых, под трубный зов егерских рогов. И кстати вспомнилось, как батюшка наставлял: мол, для конника только одна охота есть верный способ достигнуть совершенства в верховой езде. Всякие неожиданности приучают держаться в седле пуще, чем в покойном кресле.

Грибы же Алексей сроду не собирал. И тут, бродя след в след за Парашей, без пользы шарил глазами в траве и палой листве. Заметил малый грибок в задорной крепкой шляпке, прошел мимо.

– Что ж ты, барин, – укорила Параша, – что же не взял-то?

– Так он маленький, – объяснил Алексей. – Что с него пользы?

– Так-то вот нельзя, нехорошо…

– А что так?

– Как вы не знаете, барин? Ежели заметил малый грибок взглядом, обязательно надо его взять – иначе не вырастет. Так-то вот и с девкой. Положил на нее глаз, то и бери разом, свежую. А то зачерствеет да зачахнет.

Намек? Тайное страдание? Желание стать ближе к нему? А что ему крепостная девка? Какое с ней будущее? Однако в сердце теплилась благодарность и за спасение, и за ее беззаветную любовь.

Эти мысли роились, мешались, разлетались и оставалась главная – вернуться в полк. Хуже нет пропасть без вести. И для товарищей, и для родни, а всего хуже – для себя самого.

– Эх, барин, не умеешь ты гриб брать. Тебе бы только саблю да коня.

Алексей полной грудью дышал лесной свежестью, прелью палого листа. И стал вдруг замечать, что к чистым лесным запахам назойливо мешается какая-то тухлая гниль. Параша тоже глубоко выдохнула и поморщилась.

– Что это? – спросил Алексей.

Она безразлично пожала плечами, переложила тяжелую кошелку из руки в руку.

– Француз тухнет. – Чуть повернула голову. – Вон, из-под того дуба тянет. Забрел небось да не выбрался.

– Постой здесь, – зачем-то сказал Алексей и зашагал к дубу.

Запах становился невыносимым, превращаясь в омерзительную вонь… Параша не ошиблась: под дубом, раскинув руки и ноги лежал труп француза кирасира. Алексей старался не вглядываться, но не мог не заметить его обезображенности тлением и диким зверьем.

Вдавливая в себя тошноту, задерживая дыхание, нагнулся, отведя глаза, подобрал уже тронутый ржавью пистолет, обрезал портупею с палашом и патронной сумкой. Вернулся на полянку, к Параше.

– И не брезгливо вам? – морщась, спросила она.

– Мне нельзя без оружия, – просто объяснил он. – Я – офицер. А нынче – война.

В небольшом бочажке отмыл трофеи, сильно вытер пучками травы.

– Разбогател? – неодобрительно встретила его бабка. – Коли найдет сюда дорогу француз, лучше бы тебе без сабли быть. Как мирному человеку. А то ведь к сосне поставят – и все мое леченье даром пройдет. Сколько на тебя извела.

– Зато больше болеть не буду, – мрачно отшутился Алексей.

Он разрядил пистолет, вычистил, снова зарядил, забив шомполом пулю. Палаш его руке был непривычен, ну да это все ж лучше, чем ничего.

– Где вам воевать, барин? – тоже сумрачно спросила Параша. – Давеча в лесу ровно ветром вас качало.

– Это от воздуха, – Алексей примерился к палашу, взмахнул раз-другой – ничего, рука, хоть и не очень послушна, но уже тверда.

Вечером, когда густо засинело небо, Алексей нащипал лучинок, бабка заправила светец, запалила огонек от печки. Села поближе к свету, стала разбирать на лавке пучки сушеных трав, перевязывать их ниточками, затейными узелками. Что-то шептала, нюхала, трясла головой. Параша, с котом на коленях, сидела возле оконца, считала на небе звезды.

Было тихо и снаружи и снутри, лес засыпал; где-то в углу скрипела мышь и недовольно попискивала.

Алексей вдруг уловил далекий, но быстро нарастающий конский скок. Бабка вскинула голову, прислушиваясь. Выдернула из светца лучины, сунула их в лохань, загасила. Алексей прикрыл пистолет рядном.

Но было уже поздно. За окном перетоптывался осаженный конь, раздался стук – сперва в оконницу, потом в дверь.

– Хозяева! – молодой свежий голос. – Живы?

– А ты кто такой, – спросила бабка через дверь.

– Путник. Дорогу на Горюново потерял.

– Ну, взойди. – Бабка сдвинула дубовый засов.

Вошел, наклоняясь в двери, тоненький, безусый и краснощекий улан с Георгием на груди, поздоровался, сел к столу, устало вытянув ноги.

– Молочка бы испить, – попросил.

– Было б молочко, – ответила старуха, – коли была бы коровка. Водицы испей. – Подала ковшик.

Улан высыпал из ташки на стол конфеты, баранки и сахар:

– Угощайтесь, хозяева.

Пил холодную воду глоточками, причмокивая конфету, поглядывая со вниманием на Алексея.

– Прошу простить, не вы ли князь Щербатов?

– К вашим услугам. С кем имею честь?

– Литовского полка корнет Александров. С донесением… Да вот заплутал… А вас уже отыскать не надеются. Батюшка ваш только со взводом рыщет. Вы сильно ранены были? – спросил с участием.

– Да. Вот спасибо бабушка выходила.

Параша, грызя баранку, не сводила с корнета внимательных глаз, чуть заметно улыбаясь.

– Я рад, что вы нашлись. Не будучи вам знакомым, много о вас слышал от товарищей. Особливо – от есаула Волоха.

Алексей промолчал.

– Доставлю донесение и вернусь за вами с заводным конем, – пообещал корнет, вставая. – Надо бы только дорожку на Горюново знать.

– Ночью не найдешь, собьешься, – сказала бабка. – Утром, чем свет, провожу.

– Да что уж там, – встряла Параша. – Я и сейчас провожу. Путь простой, не потеряется.

Странно, подумалось Алексею, добрая Параша торопится выпроводить из дома усталого путника, в ночь.

– Ну, иди, солдатик, сполняй свое дело, – согласилась бабка.

– Ждите, господин поручик, завтра к полудню.

Они вышли, и вскоре стих вдали мягкий топот копыт по лесной тропе.

– Что ж ты, Параша, – укорил ее Алексей, когда она вернулась, – так неласкова с офицером.

Параша прыснула в кулак:

– Кабы офицер! А то ведь – девка, переодевшись. – Наморщила лоб, раздумывая. – А, может, и баба. Да нет… кажись, под мужиком не была.

– Ты в своем уме? – не выдержал Алексей. – Какая девка? Какая баба?

– А то не видать! Я ее сразу распознала.

– Что ты там распознала?

– Румяная, голос звонкий. В поясе тонка, а в заду кругленька.

– Да много ли среди молодых мужчин таких-то? Тоненьких и кругленьких?

– Конфеты с собой возит. – Упрямилась Параша. – А сидела как?

– Как сидела?

– А так: коленки сжавши, по-бабьи. Ведь если офицер настоящий, то развалится, ноги раскорячит, а меж колен саблю ставит.

Алексей усмехнулся, но задумался. Вспомнил: бродил такой слушок, будто то ли среди гусар, то ли в уланах служит боевая девка. И вроде бы с Георгием за отвагу в бою.

А Параша его насмешила. Заревновала. Не хотела, чтобы в доме ночью еще одна девка была. Смешно и глупо…

Наутро Алексей собрался. Ну, это смешно сказать: ему, как нищему, только подпоясаться. Доломан его, залитый кровью, давно был Парашей вымыт и зашит красным лоскутком в виде сердечка; нашелся и кушак, за который вполне пристало заложить пистолет. Ну а палаш – что ж, можно при нужде и в руке донести.

Бабка в который раз осмотрела его зажившую рану, улыбнулась довольная, растянув вовсю беззубый рот.

– Ишо маненько поболит, а дале – токмо к непогоде мозжить станет. Но не опасайся – сто лет проживешь. Если в войну уцелеешь.

– Уцелеет, – уверенно сказала Параша. – Я за него молиться стану. И в церкви, и в дому. И во всякий час.

Алексей был искренне тронут.

– Не знаю, чем вас и отдарить-то. Ничего у меня не осталось. Да и было-то немного. У гусара всего серебра, что на нем, галунами, а в карманах оно не звенит. Так что получается – жизнь вы мне спасли, а благодарить вас нечем.

Бабка обнажила в улыбке пустые розовые десны.

– Ну, девку найдешь, чем порадовать. А что до меня… Сколько бы ты, солдатик, серебра мне подарил в меру жизни своей? В какое золото ты ее ценишь? То-то, не смущайся, ты ишо молод. Много тебе еще понять нужно. Мы тебе жизнь вернули, а ты наши жизни обороняй. Бездолит нас супостат нездешний. Парашку вон осиротили. Столько беды нанесли. Вот тебе и плата за спасенье. Бей его, сколько сможешь. Бога не бойся, он за нас стоит.

Алексей согласно кивал, а про себя думал: никогда он не забудет добра, ласки и участия, что сполна получил он от простых – проще не бывает – русских людей.

Похлебав бабкиного варева, Алексей прилег на лавку – все-таки слаб еще был, не набрал полную молодую силу. Задремал. Легкий сон вернул его в далекие годы… Густой вечер, в детской – сумрак, чуть теплится лампадка под образами. Нянька тихонько напевает ему колыбельную. И даже во сне Алексей дивится ее странным словам и незнакомому напеву.

… На море, на кияне,

На острове Буяне…

Туча в тучу ударит

Гром великий грянет…

Алексей очнулся. Параша сидела рядом, держа его руку, смотрела с большим вниманием на бабку, которая топталась возле печи, оборачивалась, кланялась, бормотала.

– Что с ней? – испуганно шепнул Алексей.

– Тихо лежи… Заговор творит…

– Какой еще заговор? – Алексей приподнял голову.

– От ружья и от ножа… Читают его, когда родной человек на войну идет.

… Дождь пойдет,

В ружье порох зальет,

Нож заржавеет…

Как от кочета нет яйца,

Так и у ружья нет стрельца…

Оборони раба Божиего Алексея,

Был бы цел и невредим,

Не убит, не поранен…

Отдан ключ под камень горюч…

Бабка повернулась, три раза дунула в печь, трижды сплюнула через плечо. Взяла со стола узелок с хлебушком и хлопнула дверью.

– Куда это она? – все больше дивился Алексей.

– Лесному хозяину дар понесла. Будет просить, чтобы укрыл тебя при нужде от неприятеля. А ты не смейся, Лёсик.

Алексей вздрогнул.

– Как ты меня назвала? И откуда взяла? Я бредил?

Параша улыбнулась:

– А вот угадала. Ты, барин, хоть и офицер, а ласковый. Прямо по своему имени.

Она встала, достала из-за образа Богоматери сверточек из алого лоскута, видать, из того же, что заплатку ему на мундир против сердца клала. Положила перед ним на стол.

– Вот… Лёсик, подобрала возле тебя, когда ты в поле убитый лежал.

Алексей развернул тряпочку – его записная книжка. С письмами Оленьки и Мари, с кленовым сухим листом. Ничего в голову не пришло, как спросить:

– Ты что, Параша, по-французски читаешь?

– Куда там. Грамоте едва знаю. А имя твое разобрала – оно по-нашему написано. Я и додумала, что твоя эта книжица, подобрала на память. А потом еще раз тебе в лицо глянула попрощаться, а ты глаза открыл… И простонал жалобно… Ровно больное дитё спросонок.

Алексею захотелось поцеловать ей руки.

– От любушки письма-то? Я, чай, красивая? В белом платье?

– От сестры, – легко солгал Алексей. Однако не получилось.

– Можа, и от сестры… Только рука-то разная.

– Ты умная, Параша. – Алексею тяжело было это говорить. – Ты должна понимать…

– А я и понимаю, – не дождалась окончательного слова, – понимаю, что дорожки у нас разные. Ты – барин, я – холопка. Как же иначе. Только вот сердце ума не слушает… Постой. – Параша приникла к окну. – Бабка так шумно не ходит. Слышишь?

Да, какой-то шум, голоса. Кажется, лошадиное ржание.

– Это за тобой, Лёсик, приехали. Стало быть, прощевайте, барин. Когда еще свидимся…

– Постой, – Алексей прислушался, уловил чужой говор. – Постой, не за мной едут. Не мои люди.

Параша быстро сообразила. Растворила дверцу в каморку за печью.

– Схоронись. Тихо сиди. Ровно мышка перед кошкой.

– Не пристало русскому офицеру от врага за печкой хорониться.

– Ишо повоюешь! Иди! Сама их встречу.

Почему Алексей ее послушался? Никто не скажет. Да вот не зря.

Говор, тележный скрип стали большим шумом, прямо под окном. Дверь распахнулась. Вошел гренадер – усатый, под потолок ростом. Глянул туда-сюда. Подошел к столу, сильно топая тяжелыми сапогами, сунул грязную руку в чугунок, вытащил вареную картофелину, засунул в рот, зажевал – заходили под носом усы.

Еще огляделся – нет ли какой поживы? Сказал: «О!», разглядев Парашу, шагнул к ней, грубо облапил, потянул к лавке. Но, Жан, это тебе не субтильные парижанки. Двинула локтем в похотливо осклабившуюся пасть, оттолкнула:

– Ах ты, гамно! – схватила от печи ухват и припечатала француза к стене, охватив рогачем шею.

Француз забился, как таракан под вилкой, вытянул неверной рукой палаш из ножен, стал махать, пытаясь достать Парашу, но черенок ухвата был длинен и прочен.

Алексей вылетел из каморки, вскинул пистолет и влепил из него пулю точно в лоб французу. Тот громоздко рухнул на пол, ноги его задергались. А в дверь уже вломился другой. Алексей, не мешкая, хватил его в висок пистолетной рукояткой, свалил под ноги. Выхватил из-под рядна палаш, выскочил на крыльцо, таща за собой Парашу.

На него бросились сразу трое – обтрепанные, обросшие, с худыми лицами и голодными глазами – дезертиры, самые опасные в схватке мерзавцы. Алексей рубился с ними, едва успевая отбивать чужие клинки непривычным к руке оружием, сзади его прикрывала Параша с ухватом.

– Беги! – крикнул Алексей. – Беги в лес! Я их придержу! Беги!

– Как не так! – Параша точно – будто чугун в печку метила – влепила рогачом в особо наседавшего разбойника. Тот отшатнулся, осел, едва шевеля разбитым ртом.

– Беги, Параша! – Алексей знакомым приемом выбил у одного саблю, а другого ударил в лицо медным эфесом палаша.

Из телеги, крытой красивым, в прожженных дырках, ковром, выскочили еще двое, с ружьями, взводя на бегу курки, выставив блестящие жала штыков.

От первого выстрела Алексей успел пригнуться, пуля ударила в дверь; у второго стрелка случилась осечка – Алексей отбил штык и вогнал лезвие палаша дезертиру в живот. Успел обернуться и отбить сабельный удар…

Работать палашом было трудно. Тяжел. Не повертишь кистью, гибко кидая клинок навстречу клинку. Палаш хорош, когда тяжело роняешь его сверху, с коня, да под его скок. Чужая сабля уже дважды задела его. Правую руку, повыше локтя, и немного левый бок.

Алексею казалось, что сшибка идет уже не первый день – устала рука, встречая и отбивая удары, устали глаза ловить хищный блеск стальных клинков, тяжко билось еще не окрепшее сердце.

– Все, барин Лёсик, – выдохнула Параша, отбрасывая обрубленный черенок ухвата. – Прощай, люба моя…

– А вот черта им! – в азарте крикнул Алексей. И тут же услышал в глубине леса знакомый дробный стук – скакали наверняка его бедовые гусары. А впереди – либо Буслай, либо Волох. А может, и рядом оба – стремя в стремя.

Мародеры живо покидались в телегу и помчались прочь. Вылетевший на поляну взвод мгновенно разделился. Одни кинулись вдогон французам, другие, впереди которых яростно скакал на Шермаке седовласый князь Щербатов и матерился, вовсю разиня рот, как крепостной сапожник, подлетели к избе. Гусары попадали с коней спелыми яблоками под злым осенним ветром.

– Этих чем же бить? – спросила растерянно Параша с деревянным обрубком в руках.

Алексей рассмеялся, воткнул палаш в источенное крыльцо, обнял ее, как боевого друга:

– Этих, Параша, не бить – их хлебом-солью встречать.

Отец подбежал, спотыкаясь от волнения, прижал Алексея к груди, глянул на Парашу.

– Ну и войско у тебя. Ну и девку ты приглядел. Как звать тебя, красавица? Дай поцелую.

– Я тебя, барин, тоже поцелую. – Параша перекинула обрубок из руки в руку. – А звать Парашей.

– Как? – изумился старый князь. – Сколько же вас на светлой Руси? Ну, Алексей, у нас с тобой это, видать, фамильное: крепостных девок ласкать и звать их всех Парашками. Буслай, видал такую красавицу?

– Видать-то видал, – Буслаев, румяный от бешеной скачки, подошел ближе, – но не целовал.

– Ты поосторожнее с ней, – предупредил его Алексей. – Она тут двух французов уложила. Тоже поцеловать мерялись.

Подлетел со своими Волох, спрыгнул с коня, маханул рукавом по окровавленному клинку, кинул саблю в ножны, подошел к Алексею. По всему видно – хотел его обнять, да не решался. Алексей сам шагнул к нему. Положил руку на плечо, просто спросил:

– Скучно без меня было?

– Не так чтобы особенно. – Волох виновато потупился. – Кашу хорошую варили, на сале. Да что в ней? В брюхо набьешь, а в сердце ничего не упало. Вина, ваше благородие, мало доставалось. А вот сейчас порубил эту сволочь в мелкую капусту, от всей души. А у них в телеге ну ни на капельку, чтобы поесть, одни бутылки. И два бочонка.

– Огорчился? – Алексей опять приобнял его одной рукой, он был ему рад. Как свету в окошке родного дома после долгого пути. – Плюнь и забудь.

– Я их забуду, когда на моей земле одни кости их останутся. Белые, обглоданные.

– Ты их не любишь?

– Ваше благородие, господин Алексей Петрович, как их любить? Они ить меня всего под корень срубили. И церква наши поганят, и девок малых сильничают. Кто их звал? Что им тут надобно? Я за вас-то сердцем маялся потому, что мы с вами против них…

Алексей отвернулся. Волох окровавленным рукавом отер слезу с грязной, заветренной щеки.

Подошел Буслаев, похлопывая плеткой по сапогу.

– Поручик, надо уходить, пора.

– Почему думаешь?

– Французы сами своих мародеров ловят. Могут нагрянуть.

– По коням! – прокричал отец с крыльца. В одной руке длинная шпага, другая рука занята отбивавшейся от нее Парашей. – Поручику – коня!

Волох скакнул в сторону, пробежался и подвел Алексею Шермака. Тот покивал головой, ударил ногой в землю, оскалился желтыми зубами в улыбке. Алексей прижался щекой к его морде, ощутил тепло и уютный запах.

– Лёсик! – метнулась от крыльца Параша.

– Сабли вон! – старик Щербатов уже крутил на месте своего коня, вертел блестящий клинок над головой. – Сабли к атаке!

Старый воин не ошибся – от поля, от дороги, развернуто к атаке, мчался отряд коников. Шли лавой, над головами сабли, вспыхивают и разносятся дымки из пистолетных стволов.

Алексей махнул рукой Параше, вскочил на обрадованного Шермака и помчался встречь противнику.

Стало шумно. Выстрелы, конский топот и ржание. Шермак нес Алексея в бой впереди отряда. Алексей приник к его шее, ощущая трепет расчесанной гривы, слушая сердцем конский храп, будто рычание жестокого зверя, что гонит алчно беззащитную добычу. Все забыто. Остался только необъяснимый азарт схватки. Кто, за что, да чем? Эти вопросы в бою совершенно лишние. Главное – кто кого. Ты или тебя…

Алексей щурился от бешеного встречного ветра, острым глазом выбирал первого для схватки. И все осталось сзади. Все двадцать лет. И впервые вдруг мелькнула в голове мысль: война – это бой. Но война – это полное одиночество. Ты идешь в атаку, рядом твои боевые товарищи. Где это все? Где твой отец со своей бесполезной в конной сшибке длинной шпагой? Где твоя матушка, взбалмошная, вся в легких мыслях – подольше сберечь красоту и молодость; веселая, добрая? Где воздушная Оленька, которая еще ничего не знает, но хочет знать слишком многое для своих лет? Где Мари, предавшая свою первую любовь и что-то еще, гораздо более ценное? Где Буслаев, азартно разинувший рот в неведомом крике, скачущий слева? Где Волох, почти касаясь стремени, зорко выбиравший опасного для Алексея противника? Их никого нет. Война – это бой, это боль раны, это потеря самых близких. Но это еще и одиночество. Каждый скачет навстречу своей судьбе. Бой общий, а смерть в бою у каждого своя. Один ее встречает, один перед ней падет навсегда.

И где сам Алексей? Неужели впереди отряда? А может, уже лежит в чистом поле, и верный конь склонил над ним голову, трогает теплыми губами холодеющий лоб. Вставай хозяин, хочет сказать он. Посмотри, какое ясное небо, какая вкусная роса на холодной мягкой траве. Как стрекочут вечные кузнечики и заливаются над нами беззаботные птахи.

Но сколько можно, забыв себя и всех на свете, мчаться навстречу неизбежной судьбе, встречь неизбежному концу?.. Всю жизнь, до последнего мгновенья. А когда оно придет – Бог весть…

А пока что Алексей, слившись в бешеной скачке со своим другом, летел, забыв обо всем, что ему дорого и что ему горько.

Навстречу ему, тоже выбрав его, мчался молодой француз, вытянув вперед руку с длинноствольным пистолетом. Алексей нес палаш, не поднимая, возле стремени, рассчитывая взметнуть в последний миг.

И миг настал. Француз выстрелил. За этот последний миг Шермак резко поднялся на дыбы и принял пулю в себя, заслонив от нее хозяина. Пал на всем скаку. Алексей перелетел через голову, вскочил, выронив палаш. Встал безоружный. Но Шермак, падая, довел дело до конца – конь француза споткнулся об него и тоже рухнул наземь. Француз упал удачно, сразу оказался на ногах и пошел навстречу. Алексей сделал шаг назад и услышал:

– Держи, князь!

Догоняя его, Буслаев бросил вперед свою саблю, она молнией сверкнула и точно легла рукоятью Алексею в ладонь. Не взмахивая, а продолжая ее полет, он обрушил клинок на каску француза. Клинок соскользнул. Француз вскрикнул, сорвал с шеи шарф и прижал его к тому месту, где только что было у него ухо. Поднял свободную руку и закричал по-русски: «Плен! Плен!».

Буслаев налетел на него, вырвал из руки пистолет, выдернув ногу из стремени, дал пинка.

– Волох! Возьми его!

Бой между тем затихал. Французов рассеяли и отогнали. Эскадрон, в походном строю, легкой рысью отправился в полк. Впереди гнали нескольких пленных, в том числе и безухого драгуна.

В селе их радостно встретил Давыдов, раскинул руки, увидав Алексея:

– Щербатой! Живой! Да ты не ранен ли?

– Сейчас слегка, а до того сильно.

– А что не весел? Зайди в избу! Вина, бродяги! Доктор! Посмотри-ка моего воина. Нежданно-негаданно воскресшего. Долго будет жить. Еще лучше воевать станет. Да вина же, черти усатые! Полковник, полную чару за сына!

Доктор Винер, седоусый немец, уложил Алексея на лавку и прежде всего осмотрел глубокую рану на груди, причмокивая в удовлетворении:

– Знатно! Знатно дырка заделана. Это кто же тебя, князь, пестовал?

– Старуха лесная. Ведьма.

– Оно и видно. На собаке так не заживает. Так, князь, а здесь у нас что?

Раненую руку он промыл и перевязал. Бок был просто оцарапан.

– До свадьбы заживет, как говаривала моя бабушка. Гроссмуттер.

– Да что ты не весел, Щербатой? – У Давыда сверкали довольством глаза – князь был мил ему своей отвагой.

– Он с милушкой расстался, – усмехнулся отец, со стуком поставив кружку на стол. – Ох, и ядрена девка! Зимнее яблочко!

– Шермак мой погиб, – сказал Алексей. – В свою грудь мою пулю принял.

– Да не горюй, князь. – Давыд протянул ему стакан. – Я за эту кампанию уже трех коней сменил. Дам тебе другого, есть у меня в заводе – горячий, крутой.

– Шермака не заменить.

– Да… – Давыдов вздохнул. – Гусару на войне добрый конь – и добрый брат, и боевой товарищ.

Старый князь покривился лицом, стал по сумрачной привычке править непослушный ус.

– Я ведь его еще стригунком выделил. Что ж теперь… – Тяжко вздохнул. – Война, Алексей, никого не жалеет.

Алексей взял стакан.

– Давыд… Этой бабке, что меня выходила, свечей бы, что ли, послать – что ж при лучине-то бедовать.

– Верно. – Старик Щербатов покрутил ус. – А Парашке – пряников да что-нито нарядное. Бусы там…

– Она меня с поля вынесла. Бусы… Дорого ты, батюшка, сына своего оценил.

– Ну-ну! – Щербатов подбоченился. – Отцу указывать? Полковнику?

Давыд расхохотался, блестя крепкими зубами.

У Алексея от вина немного зашумело и закружило в голове – отвычка сказалась да и слабость еще не совсем за воротами скрылась. Давыдов это заметил.

– Буслай, забирай поручика в свою избу. Она у тебя почище других будет. Отдохнуть ему надо.

В избе, где квартировал Буслаев, уже толково суетился Волох. Застелил лавку тулупом, покрыл его чистой попоной, что-то мягкое свернул в изголовье.

Алексей сел, расстегнулся, стал стягивать сапоги.

– Послушай, Буслаев, вот этот улан… Александров, кажется… Что про него скажешь?

– Да что сказать? – Буслаев сел рядом, хитро улыбнулся. Он в отряде всезнайка был. – Повеса. Но боец с отвагой. Рука, правда, слаба для рубки. Однако храбр до сумасбродства. Ходит в атаку с чужими эскадронами, что не должно делать. Бросается на выручку, когда его не просят. Рыдает над раненым конем. Вина не пьет, в карты не играет. Краснеет при каждом остром слове… Да что тебе интересно-то? – Буслаев явно ждал главного вопроса. – Что еще сказать? Любит бродить в одиночку в поле, коня купает и сам купается всякий раз далеко в стороне…

Алексей с наслаждением лег, вытянулся, кинул руки за голову.

– Да вот… какая-то догадка в голове беспокоит.

– Ну-ну. Ты смелее.

– Да не девица ли этот Александров? – брякнул Алексей, смутясь.

Буслаев захохотал, зашлепал ладонями по коленям.

– Не девица ли? – того не скажу, не знаю. А что не мужчина – уж точно!

– Да как же может такое быть?

– Да вот так. Сам государь, говорят, дозволил. И свое имя ей в фамилию дал. Из своей руки Георгия вручил.

– Может ли такое быть? Женщина на войне!

– Да и война не простая. А Парашу свою вспомни. Что с тобой плечом к плечу на крыльце рубилась. К тому добавлю: здесь вот село есть, запамятовал как называется… Старостиха одна, Василиса, кажется, отряд собрала, француза колотит без пощады.

– Так то простые крестьянки. А этот… эта Александров… Поди дворянка?

– Баба, – буркнул из своего угла Волох, – она в любом звании баба и есть. А уж коли ее что за сердце взяло, пошибче иного мужика бушует.

– А ты, князь, как догадался? Ножка маленькая, румянец?

– Да это не я, – усмехнулся Алексей. – Параша угадала. Да и выпроводила в ночь.

– Взревновала? – усмехнулся и Волох. – Не схотела, стало быть, делиться? А ты, Алексей Петрович, улану глянулся. Примчался в село, давай кричать и ногами топать. «Какие, – кричит, – вы товарищи, если ваш командир в лесу погибает!» Кричит: «Там мародеры-шаромыжники бродят. Меня два раза обстреляли! Кто со мной на выручку князя?» И саблей машет. Ну, перед нашим Давыдом не больно-то помашешь. Улана приструнил, а нас послал как раз в самое время.

Алексей сладко потянулся. Приятное чувство овладело им. Будто вернулся в родной отчий дом. Да где он, этот отчий дом? Кто в нем сейчас хозяином?

– А что за шаромыжники такие? – сквозь наступавшую дрему спросил Алексей.

– Мужики французов так прозвали, – объяснил Буслаев. – Мародеров. Они, как в лапы партизанам попадут, так тут же заискивают: «Мол, шер ами, шер ами, дорогой друг». Отсюда и шаромыжники.

В избе захолодало.

– Зима скоро, – задумчиво проговорил Волох. – Достанет она шаромыжников… Истопить, что ли? У меня там, в сенцах, соломка припасена.

– А больше ничего у тебя не припасено? – спросил Буслаев с надеждой.

– Так вы, ваше благородие, вон князя попытайте, – кивнул в сторону Алексея. – Лексей Петрович, ить я ваш погребец в целости сберег.

– Ну? – удивился Алексей, привставая. – И ни глотка не тронул?

– Как можно? – искренне обиделся Волох. – Без спросу Волох чужого и на щепотку не тронет. Но вот ежели со спросом… – И он выразительно шмыгнул носом. – Принесть? Так я мигом. Только печь растоплю. Холодная водка в тепле куда как лучше идет. У меня и картошечка вареная припасена. И курятины немножко. Да, кажись, и огурчик соленый гдей-то затерялся…

– Так что ж ты топчешься? – взревел Буслаев. – А ну – галопом марш-марш!

Зашумела в печи солома, загудело в трубе, звякнули серебряные стаканчики, стукнул в дверь полковник Щербатов, веселый, с красным носом.

– Ишь! А называется сын! Стол накрыт, а родной отец в обозе, на соломе ночует.

– Как раз за тобой послать Волоха хотел.

– Так и есть, господин полковник, – подтвердил Волох. – Их благородие собирался…

– Долго собирался, – буркнул полковник, утверждаясь за столом.

– От наших что-нибудь есть, батюшка? Как они?

Полковник помрачнел, пробурчал неразборчиво что-то про вздорных баб.

– В Калужском имении. Доехали споро. Самоваров и пуховиков дорогой не растеряли. Равно как и французских романов.

– Матушка здорова?

– Была здорова, как в ополченье меня провожала. Ругалась – поди как! Любому кучеру впору. – Отец отвел глаза, ожидая неприятного вопроса.

– Оленька? Резва?

– Чрез меру. Девице девятнадцатый пошел, а все скачет козой. Да с Машкой Гагариной все шу-шу да шу-шу. Так бы пугнул обеих! – Батюшка был почему-то непритворно зол. – Я этих Гагариных за стол сажал ради тебя только. Но, Алексей, не пара она тебе. Манерна, неискренна. В глаза смотрит, а у самой в глазах пусто. Неприступно. То водичка мутная, то льдинки острые.

– Батюшка, об этом разговор у нас с тобой не получится.

– Ишь ты! Я в этих делах поболе твоего знаю. – Отец явно недоговаривал, что знал. – Есаул Волох!

Волох с готовностью стукнул каблуками, любил старого князя. Как пьяница собутыльника.

– Слушаю, ваше сиятельство! Готов сполнять.

– Палатку мою знаешь? – Батюшка избегал стоять в избах, брезговал. С первой же оказией обзавелся палаткой.

– Как не знать?

– Небось уж шарил в ней?

– Как можно? Да и что там, простите, ваше превосходительство, у вас особенного нашаришь? Пара сапог, да и те дырявые.

– Алексей! Он у тебя дерзок.

– Не надо было, батюшка, – усмехнулся Алексей, – чаркой с ним делиться.

– Ты его поучи.

– Непременно.

– Так что стоишь, болван? – Отец опять взялся за Волоха. – Под койкой сундучок видал? Заглядывал в него?

– Никак нет, господин полковник. Токо обнюхивал.

– Чем пахнет?

– Стало быть, коньяк дух дает.

– Вот и тащи его сюда. Да живо! Как там у вас, казаков, – наметом!

Волох готовно выскочил за дверь, тут же всунул обратно голову.

– А сколь брать-то?

– Сколь унесешь. Да смотри, не разбей. Языком с дороги вылижешь.

– С нашим удовольствием.

– Пошел вон!

Старый князь стал объяснять Алексею:

– Это мы по случаю кибиточку одну отбили. Видать, маршальская. Ничего особого – духи да помады. Да коньяк. Но славный. Что у француза хорошо – так это коньяк.

– И женщины, – вставил Буслаев.

Отец сморщил гримасу. Казалось, сплюнет с досадой.

– Ты, корнет, еще молод. А я уж пожил! Да еще как! И скажу, что одну нашу Парашку на весь балет французский не сменю. – Похоже, старик был доволен, что ловко увел разговор от опасной стороны. Что-то его томило. Что-то знал, что сказать не хотел, но должен был сказать.

Вернулся Волох, прижимая к груди бутылки. Осторожно поставил по одной на стол.

– В атаку! Марш-марш! – скомандовал полковник.

Алексей не сводил с отца глаз. Худое предчувствие томило душу. Вышел на крыльцо. Вечер сгустился. Небо затянулось – не то близкой ночью, не то близкой зимой.

Стукнула сзади дверь – вышел следом отец, стал рядом, положил руку на плечо. Горячо задышал в шею.

– Не хотелось в такой день говорить тебе… Но и держать в себе уже мочи нет. Слушай, гусар. Мари Гагарина приютила француза. Спасла его от расправы. – Отец тяжело передохнул. – И бежала с ним. Сказывали: во Францию, либо в Италию. Машка – тьфу! Плюнуть хочется! А вот Ольке задам, как ворочусь. Пособница! Замуж отдам! За купца! И приданого не выделю. Так я сказал, Алеша?

Алексей помолчал. Он удивился, что такая горькая весть не очень-то и обидела его. Видать, закалилось сердце на войне. А, может, что и другое помогло справиться с бедой.

– Пойдем в избу, батюшка, холодно здесь.

Следующим днем Давыдов снаряжал обоз с трофеями и пленными. Их набралось до полутысячи. Буслаев подошел к Алексею.

– Послушайте, князь. – Глаза его весело блестели, будто готовился сделать сюрприз. – Помнится, мылись мы с вами еще летом в одном грязном пруду…

– И что с того? – сумрачно спросил Щербатов.

– А то, что видел я у вас на шее, на цепочке, миленькое колечко…

Вот уж это совсем ни к чему! Лишняя боль. Было такое: обронила Мари колечко на балу, Алексей его поднял. Она отвела его руку.

– Не надо, Лёсик, пусть оно останется у вас залогом нашей дружбы.

С того дня и носил его заветно Алексей, на тонкой цепочке. Да вот потерялось оно. Видно, в том бою, где лежал он в беспамятстве.

– У вас, корнет, хорошая память, – с невольным холодком в голосе отвечал Алексей. – Да только давно оно утерялось. Прощайте, мне время в эскадрон.

Вместо ответа Буслаев протянул ему раскрытую ладонь. На ладони лежало серебряное колечко с разорванной цепочкой.

– Не угодно ли, князь? Или не ваше?

Алексей с дрогнувшим сердцем взял кольцо.

– Благодарю, корнет. Как оно у вас?

– Такое только на войне случается, князь, – весело стал рассказывать Буслаев. – Допрашивал вчера одного драгуна. При обыске велели показать карманы, колечко-то и выпало. Я поднял – показалось знакомым. Спрашиваю: откуда взяли? Нашел, отвечает. Соврал, конечно. А то Россия вся у нас по дорогам и полям колечками засеяна. Ну, поручик, уж извините: пистолет ему ко лбу, курком – щелк! Тут же вспомнил. В недавней схватке сшиб с коня русского гусара. Конь гусарский ему не дался; забрал пистолеты и кольцо. Тут уж я уверился, что с тебя он это кольцо снял. Стало быть, дважды вы с ним схватились.

– Где он сейчас?

– В середине обоза, пойдем, покажу.

Пленных уже выстроили. У одних вид был жалкий, другие держались браво – чему-то веселились, слышался смех, кто-то даже потягивал тихую мелодичную песню. Позади них вытянулись телеги с ранеными. Иные из них лежали пластом, с бледными, искаженными болью лицами, в окровавленных повязках и рваных мундирах. Наш француз сидел, свесив ноги. Голова целиком укутана белым тряпьем, как у старухи-нищенки в зимнюю пору. Но черные глаза живо блестят; в них – интерес и какое-то ровное спокойствие: война для него кончилась.

Алексей шагнул к нему.

– Кто вы?

– Жан Гранжье, офицер Драгунского Его Императорского Величества полка.

– Где вы нашли эту вещь? – Алексей показал ему кольцо.

– На груди сраженного мною русского гусара, сударь.

– Не стыдно было?

Француз беззаботно пожал плечами.

– Какой стыд, сударь? Война… Вон гляньте, – и он указал на дружную цепочку пленных по обочине, сидевших со спущенными штанами. – У войны свои законы и принципы. Там не место стыду, сударь. Сильный берет у слабого, оружный у безоружного, победитель у побежденного. Живой у мертвого.

И вдруг стал вглядываться в лицо Алексея. Спросил неуверенно:

– Это были вы, господин офицер?

– Это был я.

– Искренне сожалею, – чуть наклонил голову, поморщился, потревожив болью ухо. Которого уже не было.

– У меня была записная книжка…

– Да, просмотрел я ее. В нее были вложены письма.

Взорвался доселе молчавший Буслаев:

– Чужие письма, сударь, читать неприлично!

В ответ – безмятежный взгляд.

– Я рассчитывал найти в них важные сведения.

– А что за сведения вы искали в карманах вами же убитого, как вы полагали, офицера?

– Закон войны суров. Он порождает и героев…

– И мерзавцев! – перебил его Буслаев. – Очень жаль, что Фигнера на вас нет! Сашка быстренько бы отдал приказ поставить вон к той сосне и прибить к ней свинцовыми пулями.

– О! Фигнер! Беспощадный полковник…

– Подполковник, – будто это имело какое-то значение, уточнил Буслаев.

– За его голову назначена очень большая сумма.

– За голову князя Щербатова, – Буслаев положил Алексею руку на плечо, – тоже назначена сумма. Так что вы, сударь, без выигрыша. Остались при своих. А то и похуже.

– О! Князь! Я счастлив, что вы остались живы после моего удара. Поверьте, я искренне сожалею.

Буслаев расхохотался.

– Князь, как вы его поняли? О чем он искренне сожалеет? Что вы живы остались? Или о своем ударе?

– Да шел бы он к чертовой матери, – Алексей отвернулся: рядом осадил коня Волох.

– Алексей Петрович, батюшка вас требуют!

– О! – француз едва не хлопнул в ладоши. – У вас воюет вся семья! Мой отец остался дома, он не очень молодой и очень мирный человек. А мой брат, тоже Жан по первому имени, затерялся в вашей большой России. Нет, нет, он не воин, он служил гувернером или домашним учителем в семействе очень благородного человека – тоже князь и очень богат. Но где сейчас мой брат, увы, мне неизвестно. Вполне допускаю, что с ним расправились ваши дикие крестьяне.

– Я сейчас зарыдаю! – усмехнулся Буслаев.

Француз вскинул голову.

– Вы, сударь, упрекнули меня в плохом воспитании из-за каких-то писем, а сами находите позволительным безнаказанно оскорблять беззащитного пленника, который не имеет возможности защитить свою честь! Вот это неблагородно.

– Право! Да хоть сейчас. Волох, возьми из трофеев какую-нибудь саблю. Сейчас я ему второе ухо отрежу.

– Я бы язык ему отрезал, – буркнул Волох. – Саранча!

– Прекратите, корнет, – вполголоса заметил Алексей Буслаеву. – Дуэль в военное время есть преступление.

Буслаев хмыкнул в кулак.

– А вы сильно изменились, господин поручик, – лукаво напомнил он. – Не так давно не вы ли обнажили шпагу на поединке?

– Дурак был, – признался Алексей. – И зол без меры.

– Господин полковник ждут, – деликатно кашлянул Волох.

В палатке отца корнет Александров водил пальцем по карте, раскинутой на складном столике. Он явно обрадовался Алексею, мило покраснел.

– Я рад видеть вас, князь.

– Да, счастливый случай нас свел, примите мою благодарность.

– Вы, ребята, – усмехнулся отец, – еще ножками друг дружке пошаркайте. Чай будешь пить? Или что другое? Тогда слушай. Корнет со своим взводом идет в разведки. Как раз мимо той избушки, где твоя милашка тебя лелеяла. Можешь гостинчик ей послать. Корнет с удовольствием доставит. Иди-ка в обоз да присмотри там что-нибудь повеселее. Красну ленточку, к примеру. Или ухват новый. – Отец был весел. Наверное, тем, что Алексей не пустил глубоко в сердце измену Мари. – Волоху твоему я уже приказал сакву приготовить.

Батюшка славно распорядился. Саква – дорожный мешок конного солдата длиной в полтора аршина – могла вместить в себя не одну только красну ленточку. В таком мешке прочной льняной парусины всадник возил за собой и белье, и другую пару штанов, и полушубок с теплыми рукавицами, и пару сапог, и подковы на все четыре копыта с набором гвоздей, и шильце с мыльцем, и многое еще, чтобы в походе быть как дома, когда всегда и все под рукой, когда знаешь, где взять и куда обратно положить.

Волох тут же расстарался: набил мешок, как боров брюхо. Коробок свечей – не сальных, а чистого воска, наряды какие-то, сухари солдатские, сахарная голова, леденцы, небольшой походный самовар на складных ножках и три серебряных стакана к нему, даже зачем-то бутылка красного вина – для бабки, наверное. Туда же уместились роговой гребень, сережки с бирюзой, платочек в красных цветах, поясок тонкой кожи…

– Ты не казак! – в сердцах укорил его Алексей. – Ты – сваха! Ровно приданое собрал. Чем бы тебя поучить?

– Вам виднее, – Волох отвернулся. Покопался в возке, что-то еще выгреб из него, умял в сакву. – Вы – благородие, а мы – люди вольные. Что думаем, то и делаем. – Он затянул ремни. – Пойти доложить полковнику.

Алексей, пользуясь случаем, покопался в телегах, где навалом лежало оружие, выбрал саблю – тяжеловатую, но по руке, отобрал пистолеты.

В палатке, на столике, карты уже не было, а замерла в ожидании откупоренная бутылка коньяка и раскатились печеные картошки.

– Садись, Лешка. Корнет посошок возжелал выпить.

Алексей улыбнулся:

– Батюшка, кто же коньяк картошкой закусывает?

– А я не коньяк картошкой закусываю, – сердито поправил его отец, – а картошку коньяком запиваю. Корнет, прошу к столу.

Тут же на столике, невесть откуда, появились хорошие закуски.

Александров по-птичьи пригубил коньяк, что-то мелко поклевал и встал:

– Разрешите отправляться, господин полковник?

– В добрый час.

Волох откинул полог, проводил корнета долгим взглядом:

– Скачет ладно. По-нашему, по-казачьи. – Помолчал, сел на сундучок в угол, принялся облупливать печеное яйцо. – А всеж-ки не казак. Либо баба, либо девка.

– Да что ты заладил? – полковник разлил коньяк. – Какая тебе в том печаль?

– Жалею я его. Девке на войне все ить в большую тягость. Малую нужду справить – и то забота немалая.

– Да с чего ты взял?

– Кушает как мышь.

– Это как? – полковник в изумлении задержал бутылку над стаканом. – С писком, что ли?

– Ест все, но мало.

– Тьфу, дурак! Ты лучше командиру оружие в порядок приведи. А то все жрешь, пьешь да выдумываешь.

Волох взял саблю с кровати, куда бросил ее, войдя, Алексей, вытянул из ножен, осмотрел клинок.

– Железка хорошая. Навострить малость…

– Только не здесь, – предупредил полковник. – Иди к костру.

Волох забрал под мышку саблю, взял пистолеты, вышел.

– От матушки – ничего? – спросил Алексей, ошкуривая картофелину.

– Жду с оказией. Да ты об ней не печалься, она у нас бойкая, не пропадет. Да и Бурбонец с ней, этот не выдаст.

Снаружи доносился легкий говор, тренькала балалайка: гусары пекли в кострах картошку, варили кашу. Через откинутый полог в палатку потягивало бивачным дымком.

Алексей прислушался.

– Сказывали, дядька Онисим, что энтот Наполевон шибко малóй ростом. Так ли?

– Малой… – густо басил старый гусар. – И птичка мала, да коготок у ей востер. Однако, парень, сорока коготком воруить, а сокол клювом бьеть. Да без промаху.

– А наш государь куда виднее будет, – встрял в разговор третий.

– Да ты видал ли его?

– А вот как тебя – рукой подать. На смотру. Такой ладной, из себя красивый. И глаз у него добрый да ласковый. Так и сказать – всей России батюшка, всему народу отец родный.

Полковник наклонил голову к сыну, сказал тихонько:

– Тебе только, Алексей, признаюсь… Не люб мне наш государь.

– Что так? – удивился Алексей.

– Как мог допустить убийство собственного отца? Как мог не отомстить за него?

Алексей пожал плечами.

– Но он же главных заговорщиков – Палена и Зубова – отстранил…

Старый князь грохнул кулаком в стол – подпрыгнули стаканы, Алексей едва успел подхватить бутылку.

– Ты что, Алеша? Если бы, не дай бог, Волох твой меня сгубил бы, так ты его всего-навсего отстранил от себя, так?

– Батюшка, это их дело, семейственное.

– Это у нас с тобой семейственное. А у государей оно государево. Судьба России от таких-то дел вершится. При Павле-то, думаю, мы бы к этой войне подготовнее были бы. Не так?

Алексей не успел ответить. Снаружи сыграли тревогу. Он выскочил из палатки. Возле нее яростно вертелся на разгоряченном коне корнет Александров с бледным безусым лицом. От костра бежал Волох с саблей и пистолетами Алексея.

– Угнали! – кричал Александров. – Дом зажгли!

– По коням! – вскричал Алексей.

Все взволновалось. Гусары выводят лошадей седлают их как попало; уже в седлах поправляют на себе амуницию.

Алексей скакал рядом с корнетом. Справа – старый князь и Волох. Александров вырвался вперед.

– Куда? – закричал Волох. – Сворачивай!

– Здесь прямая дорога! – отвечал корнет, обернувшись.

– Прямо только вороны летают! Не в догон надо, а вперерез. Я знаю тут кривую тропку.

Вытянувшись цепочкой, влетели в рощу, скакали – морда в хвост, – уклоняясь от веток, перескакивая бурелом. Вылетели в поле.

– Вот они!

Краем леса тянулся драгунский строй, за ним несколько фур и телег. Завидя гусар, строй поломался, рассыпался и врассыпную ринулся навстречу.

– Сабли вон! – закричал Алексей. – Сабли к атаке!

Мгновенно перестроились, развернулись в цепь, начали охватывать французов полукольцом. Алексей вырвался вперед, домчал до хвоста обоза. В крайней телеге увидел Парашу. Сидела, свесив босые ноги, простоволосая. Лицо побитое, платье – рваное, руки связаны за спиной.

Алексей осадил коня, не спешившись, кончиком сабельного клинка подцепил и пересек веревку меж запястьев. Параша выпрямилась, стала жать и тискать замлевшие руки.

– Лёсик!..

– А бабка где?

– Бабка, Лёсик, в дому сгорела. Как его запалили, так она в ём и осталась.

– Ах! – у Алексея вырвалось ругательство. – Александров! Останься с ней. – И, не слыша ответа, развернув мигом коня, устремился встречь противнику, охваченному уже не полукольцом, а замкнутым строем.

И пошла страшная, жестокая, беспощадная рубка. На Алексея летел ловкий драгун. Алексей в страшной ярости, едва поравнялись, поднял коня на дыбы и, используя его вес и силу своей руки, наискось обрушил удар клинком в основание шеи, пониже уха. Голова драгуна слетела с плеч. Покатилась в одну сторону, разбрызгивая кровь, с изумленными глазами, кивер – в другую сторону, бренча по земле. Из шеи ударил фонтан, обильно хлынуло. Но Алексей уже этого не видел – бросился на другого. И с такой яростью, что тот не выдержал, повернулся и поскакал прочь, панически оглядываясь. Алексей нагнал его, воткнул кончик сабли в спину, с левой стороны. Драгун выронил повод, всплеснул руками и опрокинулся на круп коня, который в ужасе понес и сбросил всадника…

Третьего и четвертого Алексей сбил пистолетными выстрелами. Еще один живо соскочил наземь и поднял над головой безоружные руки. Алексей занес саблю, но кто-то сильно перехватил ее. Он безумно оглянулся: Волох, сжав его запястье, проговорил:

– Не гоже, ваше благородие. Мы безоружных не рубим.

Алексей вырвал руку, взмахнул саблей, сбрызгивая с клинка кровь, кинул ее в ножны. Бой кончился. Французы, спешенные, сбились овцами в кучку, подняв руки, опасливо озирались.

Алексей помчался к обозу. Корнет Александров и крепостная девка Парашка сидели рядышком в телеге и вместе плакали. Алексей спешился, радостно подбежал.

– Вот, Параша, и посчитались мы с тобой жизнями.

– Да, Лёсик, – слабо улыбнувшись, отозвалась Параша. – Токо ты припозднился самый чуток. – Она платком, который сунул ей в руку корнет, отерла со щек слезы. – Спортили меня.

– Кто? – Алексей сунул ногу в стремя. – Покажи его!

Параша прерывисто вздохнула:

– Кабы один-то… Опозорили…

– Это не твой позор! Это их позор! Порублю всю сволочь!

– И что с того? – Параша горько усмехнулась. – Снова честной стану?

Алексей вдруг впервые подумал, что и у простого люда есть свои понятия о чести и достоинстве. Как его ни унижай, а душа остается чистой, а злая рана не заживает годами. Он опустил глаза, уставясь в землю.

– Что потерял, господин поручик? – подлетел, еще возбужденный схваткой, Буслаев. – Что с пленными делать станем? Там офицеров много.

Алексей поднял голову и хотел сказать: «Отдать их Фигнеру, под расстрел». Но сказал другое:

– Сдайте Давыдову. Он распорядится.

– Александров! Возглавьте конвой. В пути не оскорблять и не допускать побоев. Ясно?

– Точно так. А по прибытии накормить, раненых перевязать, устроить ночлег?

Буслаев покачал головой: нужна нам эта морока…

Парашу взял к себе в палатку старый князь – он умел утешить обиженного. Туда же, по команде Александрова, внесли туго набитую сакву, распустили ремни. Волох разложил на койке полковника гостинцы. Подвел Парашу, стал нахваливать самовар:

– Его утром вздуешь, он до вечера жар держит. И вместо зеркала годится.

Параша долго молчала, наклонив в раздумье голову. Лицо ее, даже в синяках и в ссадинах, было красиво. Но уже не так свежо и молодо. От губ залегли морщинки.

Наконец промолвила:

– Чисто ярманка. Да товар-то все лежалый. Не к лицу мне теперь.

Волох взглянул на старого князя с вопросом в глазах. Тот его понял и молча кивнул. Волох выскользнул из палатки и вскоре вернулся, положив рядом с гостинцами легкую саблю и два небольших пистолета.

Параша оживилась, глаза ее блеснули.

– Мне бы портки еще…

– Будут и портки, – пообещал старый князь. – Александров! Обучить Парашку сабле, стрельбе и верховой езде. И портки справить. В обтяжку чтоб!