Мстители двенадцатого года

Петр Алексеевич Щербатов незаметно для себя, но явно для других стал в партии значительным лицом. Много командовал, во все вмешивался, всем давал советы. И надо сказать, все бывало в пору. И команды были правильны, и вмешательства своевременны, и советы разумны.

Взял за правило, после сшибок с неприятелем, после сдачи пленных и трофеев отводить партию на отдых и тренировки.

– На войне, – говаривал он, – солдат и конь должны биться в меру, а отдыхать вволю. Иначе быстро износятся как худо плетенный лапоть.

Выдался тому удобный случай: Давыд со взводом егерей отправился на главную квартиру, к фельдмаршалу. Похвалиться победами – этого Давыд никогда не упускал, чтобы выхлопотать либо награду, либо новый чин, – согласоваться планами. Фельдмаршал его любил и называл курносым.

Алексей отвел эскадрон на печальное поле возле сгоревшей деревушки Горюново. Жито с поля не убрано – потравлено на корню неприятельской конницей, скошено на фураж. Голое, одинокое, неряшливое, готовое покорно уйти под зиму, – оно будто оживилось под веселыми голосами гусар, отогрелось дымками походных костров.

Под вечер приехал старый князь – он остановился в уцелевшей избе, у веселой вдовушки – старостихи, решил проверить эскадрон. Осмотрел трепаные палатки, лохматые шалаши, покачал головой, потрогал ус, сказал Алексею через плечо:

– Худой бивак все лучше доброго похода.

Распорядился:

– Завтра к обеду траншею копать, барьер из хвороста сложить и «болванов» поставить. Пускай молодые обучаются – не все ж балалайками греметь. – Проехался еще от костра к костру, пошумел, погрозил, вернулся. – Сам-то где ночуешь? А то приходи в мою избу.

Алексей отказался, привык всякую минуту при эскадроне быть.

– Что смурной-то? – Отец раскрыл ташку, достал много раз сложенное письмо: – На-ка, порадуйся. – И не удержался съязвить: – От француженки твоей. Поди, из Парижа.

Алексей взял письмо, дрогнувшей рукой сунул его в карман.

– От матушки что-нибудь есть?

– Вспомнил! Я им отписал, чтобы не сидели под Калугой, чтобы на Волгу подались. Наполеон отступать на Калугу намерен. Этот край для него сытный, разоренным путем не пойдет. Да надеюсь, фельдмаршал на Калугу его не пустит. Тем же путем, что сюда шел, и отправит. Пусть не только от сабель, но и от голода дохнут.

Отец верно говорил. Гнать француза тем же путем, большой резон выйдет.

– Лешка! – Отец повернул коня. – Все ж приходи ко мне ночевать. А то что ж… И не видимся вовсе.

Алексей молча кивнул, посмотрел вслед. Рука, сжатая в кулак, так и оставалась в кармане.

Вскоре по-осеннему затемнело. Укрылся в облаках месяц. В роще, что окружала поле, угомонились сытые вороны.

Алексей в задумчивости сидел возле костра на куче хвороста, ворошил ножнами угли. Студеный ветер со злостью трепал огненные языки, метал в темноту искры, гнал по пустому полю сорванные с деревьев листья.

За спиной послышались шуршащие в сухой траве шаги. Деликатно кашлянул в ладонь дядька Онисим.

– Чего тебе? – Алексей с неохотой обернулся.

– Так что, ваше благородие, ребята туточки балаган состроили…

– Какой еще балаган? – Алексей сощурился, наморщил лоб, изгоняя невеселые думы. – Зачем балаган? Что за балаган?

– Оченно просто. Составили пики, плащами накрыли да унутре соломки натрясли. Знатно получилось – тепло в ём и сухо. Вам бы отдохнуть. С лица совсем спали…

– Спасибо, Онисим. Сейчас приду. Ты иди.

Алексей сунул руку в карман, достал сжатое в комок письмо, бросил в огонь. Лист развернулся в угольном жаре, разом вспыхнул. Бросились в глаза черные, исчезающие в пламени строки: «Я так несчастна, Лёсик… Если ты любишь меня, то непременно поймешь. Если поймешь – непременно простишь…». Алексей отвернулся от огня, глянул в ночь, где расцветали костры его солдат, слышался говор, звон струн, мелодия песен. Вот здесь ему верны. Тут каждый отдаст за него свою жизнь. Не рассчитывая на награду, а так – по сердцу.

Он тяжело поднялся, пошел искать балаган. Его окликали от костров, предлагали отведать ужин.

– Нет уж, братцы, – отшучивался Алексей, – если я у каждого костра отужинаю, наутро мне на коня не сесть.

– Не сумлевайтесь, ваше сиятельство, – смеялись гусары, – подмогнем. Подсадим.

– И то! А там уж тротом (легкой рысью) пойдем – оно и растрясется.

Возле балагана вольно развалились вояки. Кто уже спал, кто седло починял, кто жалил зазубренную саблю. А молодой гусар, еще без усов и с тонким голосом, все шарился по карманам и сокрушался:

– Братцы, кудый-то кремни задевал – никак не найти.

– Ты, Ванька, небось их с чаем заместо сахара схрумкал, – пробасил сквозь дрему Онисим под общий смех.

Алексей улыбнулся, нырнул в балаган. Здесь теплился свечной огарок, сильно пахло прелой соломой. Но было тепло и не донимал ночной ветер.

Алексей стянул сапоги, лег на спину, закинув руки за голову. «Поймешь – простишь». Раньше, может, и простил бы. Но солдат измены не прощает.

Говор и смех снаружи стихли. Не то угомонились, не то не хотели беспокоить командира.

Не спалось. Мутно на душе, тоскливо в сердце. Да и холодок начал заигрывать. Алексей натянул на себя попону, задул огарок.

«А ведь я еще молод, – вдруг подумалось. – Войну переживу – много впереди еще счастья будет». Может, и будет счастье, а заноза в сердце останется, нет-нет да кольнет. Впрочем, счастья без бед не бывает. Иначе и не заметишь его, мимо проживешь, не догадываясь.

Едва задремал Алексей, послышался близкий топот. Кто-то соскочил с коня, зашагал к балагану.

– Господин поручик здесь обитает? – Волох разыскал. – К полковнику требуют. Ну-ка, седлай ему коня. А я побужу.

Алексей обулся, вылез наружу.

– Ты уж побудил, – проворчал Волоху. – Что там у вас?

– Велено доставить ваше благородие к его светлости. Сей же час. Они еще не ложились.

Алексею подвели коня. Тот долго не давался, пятился, вскидывая голову – тоже, значит, побудили.

Избу эту, видать, успели потушить. В темноте урон от огня не виделся, но гарь поганая чувствовалась – нехороший запах, тревожный и безысходный. Да что там изба – вся Русь занялась.

У крыльца сохранились обугленные перильца, к ним привязали коней, вошли в избу. Тепло и светло. Свечи всюду, где можно, прилеплены. У печи хлопочет дородная хозяйка. На печи, из-под тулупа, торчат маленькие голые пятки. Хозяйка поклонилась, стрельнула молодым еще шальным глазом. На лавке у окна – Параша; сидит строго. За столом не видно отца за бутылками.

– Садись, Алексей, – он встал, чуть качнувшись, – я ведь знаю – муторно тебе. А ты завяжи да плюнь. Красавиц хватит на твой век. – Опять качнулся. – И на мой тоже.

Хозяйка, натужась, двумя руками через чистые тряпицы, пронесла через избу от печи сковороду (с тележное колесо) с яичницей, бухнула на стол – дрогнули и зазвенели на нем бутылки.

– Кушайте на здоровье, – отшагнула назад, сложила на груди полные руки.

Волох пошевелил носом:

– Это где ж ты, хозяюшка, яичком разжилась? Поди француз-то до курей большой охотник.

Старый князь усмехнулся:

– Трофейные. Вместе с коньяком в одной телеге прятались.

Отец трофеями не брезговал. Все, что надо, под свою руку брал. Приговаривая: «Что в бою взято, то свято». Однако в сундук не прятал. Тут же все раздавал офицерам, не забывал солдат, да и себя не обделял.

– Садись, Алексей. Хозяюшка Марья, окажи господам уважение: прими чарочку, чтоб веселее жилось, светлее смотрелось, легче думалось.

Старый князь был хмелен, а потому весел и обаятелен. Отказа ему в таком разе – никакого.

– Параша! Ну-ка, рядом с князем! Гляди, как хорош! Не румян только, да ус еще не пробился. А хват!

Странный получался ужин. За одним столом и офицеры дворянского сословия, и есаул-казак, и девка крепостная. Война всех объединила, сблизила. Сейчас вот за один стол посадила, а завтра, может, на одном поле рядышком положит. Совсем ровней станут.

На запах яичницы тулуп на печи ожил. Вместо пяток появилось детское любопытное и черноглазое личико.

– Дочка? – спросил Волох. – Похожа.

– Кака доча? – хозяйка всплеснула руками. – В лесу подобрали. Чуть живую. Зверьком жила. Голодная так, что пальцы на себе грызла. Потерял ее француз. Или бросил как лишний рот.

Не бог весть какая редкость. Валили в Россию на верную победу, на прочное житье целыми семействами. Особенно маркитанты. Чтобы поживиться не в одну пару рук. При гибельной ретираде растерялись семьи. Прячась в лесу, иной раз забывали своих детей. К чести нашей заметим, что крестьяне их подбирали и кормили под своим кровом не хуже детей собственных.

– Но девка смышленая. По-нашему говорить начала. Спросишь бывало: «Маша, хороша каша?». Смеется: «Наша каша!».

Волох слушал, качал головой:

– И что будет?

– Не в лес же прогнать. Прокормимся с Божьей помощью. Трудно однако – ить я теперь вдовая. И угостить вас нечем. Хлебушко-то у меня третьего дня, – сетовала хозяйка. – Не пекла я нынче, да и с чего печь-то. До Покрова хватило бы… А с чем зимовать?

– Не печалься, – щедро разливал по чашкам коньяк старый князь. – Вот завтра тебе есаул подводу с мукой доставит, трофейную тож. Ты уж его приголубь.

Хозяйка притворно смутилась, зарделась, но смело ответила:

– Да я б такого лихого и щас бы приголубила. Что ж до завтрева ждать.

Петр Алексеевич расхохотался, а Параша бросила на хозяйку сердитый взгляд.

Алексей, почувствовав хмель, вышел из избы. Лошади у крыльца заволновались, затоптались, зафыркали. Откуда-то появилась лохматая собачонка, просяще тявкнула, постояла и снова безропотно исчезла.

Ветер немного стих, но облака в небе бежали быстро, куда-то торопились. Сзади прерывисто вздохнула Параша и положила голову ему на плечо. Алексей обнял ее.

– Лёсик, не забудешь меня?

– Не забуду. Как можно?

– А уж я-то… Ты для меня и солнышко в небе, и свет в окошке. Да, знать, не судьба нам любиться.

– Отчего ж?

– Сам знаешь. Порченая я. Брезговать станешь.

– Глупости говоришь, Параша. Разве твоя вина? Зачем мне тебя обижать? Жизнью тебе обязан. Всегда буду любить.

– Молод ты еще, чтобы все понимать, не в обиду тебе говорю. При горячем-то сердце, позабудешь мой грех, а как остынешь, так и навалится тоска ревнивая.

С этими словами почувствовал Алексей, насколько умнее и старше его простая девка Параша. Чуткое сердце.

– А эта… любушка твоя… Мне про нее Петр Лексеич сказывали… – Ох, батюшка, прикусил бы ты свой язычок. – Она, что ж, не дождалась тебя?

– Она и не обещалась.

– Чай, обручились?

– Не успели, война помешала.

– А, может, и не война…

И еще раз поразился Алексей мудрости ее сердца.

– Не будем мы больше видаться, не надо этого.

– Что ж так-то? – голос Алексея против воли дрогнул.

– А так… Все одно: обнявшись, веку не просидеть. Любовь-то рядом, да разлука еще ближе. – Долго молчала, держа его руку. – Не знаю, сказать ли?..

– Да что такое?

– Сдается, в тягости я…

Алексей промолчал. Да и что сказать?

– Думаю опростаться. У меня от бабки травка такая осталась. Да вот не решаюсь: не твой ли росточек во мне?

– Потерпи – увидишь, – легкомысленно, тут же пожалев об этом, посоветовал Алексей.

Параша усмехнулась в темноте:

– Тогда уж поздно будет – к сердцу прикипит… Пойду я… Озябла. Да и батюшка ваш дурное думать станет. Прощайте, Лексей Петрович… Лёсик…

Хлопнула дверь. Алексей сошел по ступеням, побрел в раздумье. Его лошадь Стрелка, заменившая Шермака, сумела размотать повод и по-собачьи преданно пошла за ним, время от времени касаясь его плеча и уха мягкими губами. Было приятно слышать за спиной ее неторопливую спокойную поступь.

Ну, случилось – и случилось. Дело-то обычное по любым временам. Обрюхатил барин крепостную девку – что ж, не он из первых, не он и последний. Мало ли таких-то ребятишек на Руси? Но интересно другое – ведь многие из них вышли в знаменитые люди, стали гордостью России, умножили ее славу. Поэты, артисты, композиторы, ученые, художники, полководцы. Закономерность какая-то. На жизненной силе основанная. Можно это принять: крепость в теле мужицкая, тонкость в душе дворянская. Кость, может, и не белая да прочная, да кровь голубая. Хотя на войне она у всех одинаковая – алая да горячая…

Подумалось невольно Алексею, что ведь, наверное, бегают и где-то его босоногие братишки или сестренки. А, скорее всего, на батюшку глядя, уж не мужики ли осанистые да бабы статные.

Впервые так-то думалось. На многое война глаза открывает. И не случайно походы и схватки сближают офицеров и рядовых – все они, получается, равные люди. Одна боль на всех, одни раны, общая радость побед и горечь поражений…

– Алешка! – послышался от избы голос отца. – Где пропал? Замерзнешь! А ну, иди грейся.

– Здесь я, батюшка. Прошелся немного.

– Постой. Я ведь не зря тебя позвал. Хочу сказать: не кручинься изменой. – Старый князь на холодке потрезвел. – Смотри на меня. Мне, знаешь, сказать страшно – сколько любовниц изменяло. Без числа. А я до сей поры жив и в здравии. Ты на наших францужниц плюнь. Нет от них ни тепла, ни радости. Спать с ней рядом – еще куда ни шло, а спать с ней вместе – тьфу! Жеманницы и дуры! Отдаться – и то без фокусов да манер не умеют. Одна мне так и сказала: «Вы, князь, полегче, у вас ус колючий». То ли дело девка либо баба, особливо солдатка. От души любится, беззаветно, со свистом.

Алексей рассмеялся. Полегчало.

– А Парашу не обидь. Она к тебе насмерть присохла. Такую бы женку тебе. Да где ж взять-то? Ну, пойдем-ка, согреемся.

Далеко за полночь, получив на крыльце горячий поцелуй Параши и увесистый шлепок в плечо от отца, Алексей сел на лошадь, поправил повод и, покачиваясь в седле, направился к биваку. Издалека увидел туманный дымок над полем над загашенными кострами; кое-где вспыхивали угольки, метали в ночь яркие искры.

– Слушай! – издалека донеслось. Видать, услышал караульный легкий конский топ. – Кто идет? Каков пароль будет?

– Ты, что ль, Евсеев? Молодец, что не спишь.

– На посту, ваше благородие, не спится. Да и ночь больно хороша. Развиднялось. Месяц гуляет. Совсем как дома. Вспоминается. У нас завсегда месяц над домом стоял. Яркий такой, радостный. Бывалоча с поля едешь, а он тебе светит. – Евсеев подошел ближе, ласково сунул ладонь под узду. – Конь у меня был в хозяйстве. Не строевой, конечно дело, разлапистый. Но на работу лютый. А как с работы, с поля, домой, шагает миленок строевым, ушами стригет, ажно похрапывает. Ласковый…

– Скучаешь?

– А как же не скучать, ваше благородие? Поди и вам печально от дома вдали. У вас дом, поди, большой, у меня избенка – а для нас обоих родимое гнездо. За него мы с вами и бьемся.

– И за государя.

– Государь – что? У него вся держава под рукой. За все такое сердце болеть не станет, не хватит его.

Осекся Евсеев, лишнее сказал.

– Это я так, господин поручик… В размышлении. От месяца в небе. Над самой головой. Вы уж не серчайте. Проводить вас до балагана-то?

– Найду. Ты правь свою службу.

– И то. Стоишь один в поле, а в голове много чего копошится. Иной раз и не совладаешь, лишнее слово скажешь.

– Да не печалься, – устало обронил Алексей. – Мы ведь с тобой одного эскадрона бойцы.

– Оно и верно. Сегодня вы смолчали, а завтра я за вас слово скажу.

Алексей вздрогнул, дернулся, нагнулся:

– Что ты говоришь, Евсеев?

– Всяко можно сказать, – потоптался на месте, – да не всяко думается.

– Ты что юлу запустил? Ты прямо говори.

– Ваше благородие, адъютант у нас нынче был. Все про вас расспрашивали. Мол, как и что?

Алексей со злостью воздух из груди выпустил через туго сжатые губы.

– Ты прямо можешь сказать?

– Не осмеливаюсь.

– Ну и дурак из тебя. Что расспрашивал?

– Мол, оченно вы с нижними чинами добродушны. Что полюбовницу в наш стан приголубили. И что есаула Волоха прикрыли, когда он у пленного француза часы с кармана взявши.

– Пусти, – сказал Алексей, высвобождая повод. – Глупости. Ты как Волоха судишь?

– А никак. Они ему всю семью сничтожили, а он с них часы взял. То на то и получилось, ваше благородие. Или не то?

Осмелели солдатушки. Силу свою почувствовали. И достоинство. Что с этого будет, как знать?

Адъютант. Майор Измайлов. Его не любили. Ни офицеры, ни солдаты. Солдаты за жестокость, офицеры за что? Никто бы не ответил на этот вопрос. За неискренность? За мелочность? За мелкие подлости? В карты не играл, а если и проигрывал, то долг карточный месяцами не отдавал. Был однажды вызван на дуэль – отказался с высокомерием. Другого бы после такого в тот же день из полка вымели, а этот Измайлов удержался. Поговаривали, что тетушка его, старая графиня, имела влияние на государя. Что государю не в честь было.

Вот как однажды случилось. После трудного боя, с большими потерями собрались командиры в одной палатке. Поднять горькую чару за победу, за павших, за раненых. Ну и как у нас бывает, грусть и печаль закончились веселым разгулом. Ну вот такие мы, что с нами сделаешь. Зазвенели гитары, зазвучали озорные песни, зашлепали карты по столу, слаженному из двери, невесть с какого дома снятой. Измайлов, сидя в сторонке с трубкой, все замечал, но ни в чем не участвовал. А наутро доложил полковнику, что его офицеры всю ночь пьянствовали, непотребно пели, а под утро девок искали.

Полковник рапорт (донос) со всем вниманием прочел, положил его на стол, прижал малым ядром, что в бою его коня сгубило, и тихо, беззлобно, даже с грустью молвил:

– Ну и дурак.

– Я дурак? – уточнил Измайлов.

– Ты не дурак, ты подлец. А дурак я. Дурак, что в это время к ним не наведался.

– Государю отпишу, – пригрозил Измайлов.

– Хоть Господу Богу. Только вряд ли он к такому прислушается. Писал бы ты отставку, а?

– Я на службе Отечеству!

– Из штаба – вон. Вагенбург (тыловое обеспечение) тебе вотчина. Там непременно по своей натуре проворуешься, мы тебя перед строем расстреляем.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

В вагенбург Измайлов не был отправлен, оставлен при штабе. И подличал как и прежде. Что ж, война порождает не только героев, но и подлецов. И кого из них больше – той армии и судьба…

– Спасибо, Евсеев. Только я его не пугаюсь.

– Пошел бы он с нами в бой, ваше благородие, так уж из него и не вышел бы.

– Ты не говорил, я тебя не слышал. Пусти, я устал, спать хочу.

Алексей отдал коня ординарцу, что дожидался у балагана, забрался внутрь, устало, с наслаждением вытянулся на прелой соломе. Легко подумал: хватит для меня на сегодня. Спать…

Он быстро уснул. Но кто ему снился? Несчастная Мари? Бедная Параша? Или босой мальчуган с голубыми глазами? Кто скажет?

Чем свет зашумел возле балагана корнет Буслаев. Отнекивался ему вполголоса Волох:

– Спят еще, ваше благородие. С вечера поздно легли, уж в полную ночь. – Кашлянул, прошептал: – Да и под хмельком.

– Буди, буди! Позицию будем оборудовать. Не поспеем к обеду – полковник уши надерет.

Алексей почувствовал цепкую буслаевскую руку на своей ноге, отбрыкнулся, вышел наружу.

– Хорош! – рассмеялся Буслаев. – Ты ровно в скирде ночевал. – Сам он был свеж, бодр, умыт.

Алексей скинул рубаху. Возле балагана, на чурбачке, – ведро с водой, жестяная кружка, обмылок на кленовом листе. С удовольствием умылся, нагнулся, скомандовал:

– Слей!

Волох щедро окатил ему голову из ведра, протянул расшитое полотенце.

– Где умыкнул-то?

– Гостинец вам, от Параши. Своей рукой расшила. Сама-то передать застеснялась.

Ведро с чурбачка исчезло, появился вместо него деревянный кружок. На нем – полкалача, серебряный стаканчик, куриная ножка.

– Откуда курица? – удивился Алексей. – Тоже от Параши?

– Коли яйца есть, так и курица найдется, – уклончиво объяснил Волох.

– Себя-то не обидел?

– Никак нет. Мы с господином полковником уже по чарке приняли, еще с рассветом. Ради солнышка.

– Не рано ли?

– Как знать. Добрые люди сказывают: одна утренняя чарка двух вечерних стоит.

– Одна ли? – усомнился Алексей.

– Да кто ж их считал? Чай, они не ворóны. Кушайте, Алексей Петрович.

В поле пошли с Буслаевым пешком. Алексей заметил, что непривычно ему шагать своими ногами – все дни ведь в седле. Буслаев шел рядом, насвистывал. Но насвистывал фальшиво. Остановился, когда отошли достаточно.

– Алексей, хочу предупредить. Измайлов на тебя кляузу написал. Говорят, до командующего она дойдет. Разжалованием пахнет это дело. Я бы его вызвал…

– Тогда и тебя разжалуют. Если не хуже. – Алексея почему-то совершенно не тревожили донос и его возможные последствия. В отставку не отошлют, а воевать и рядовым можно не хуже. – Знаешь, Буслай, как в народе говорят? Не тронь – не завоняет.

– Так кто ж его тронет? Его все стороной обходят, а все одно воняет! Неуж управы на него нет?

– Сказывают, граф Аракчеев ему протежирует. Со своим интересом. Чтобы в штабе нужный ему человек находился.

– Доносчик и соглядатай! А мы мириться станем? С этой скотиной?

Интриги… Да где их нет? А уж на войне – тем паче. Война все отношения, все человеческие чувства острит. Смелый героем становится. Робкий – трусом. Недобрый человек – подлецом.

– Чем же я ему дорогу перешел? – задумчиво, самого себя, спросил Алексей.

– Завидует он тебе, – объяснил Буслаев. Он не зря бахвалится, что все ему известно.

Алексей даже остановился.

– Мне? Завидует? Моим мозолям на заду? Не чисто брешешь, Буслай.

– Ты сам об себе мало понимаешь, Алеша. Командующий тебя хвалит, Давыд души в тебе не чает. Днями новый чин тебе выйдет, я знаю. К Георгию тебя хотят представить. Мало для зависти? Да тут еще… – Буслай помялся. Но он ведь все знает. И промолчать – выше его сил. – С Парашей майор заигрывать попробовал.

– Да он глуп!

– И подл. Ты поостерегись его. Сейчас шипит, а наступишь – и ужалит.

– Хватит об этом! Повоевать – и то не дают.

Подошли к месту, которое старый князь определил для учений. Здесь уже вовсю кипела работа. Голые по пояс, белотелые гусары заканчивали траншею, равняли бруствер. Такая работа им в охотку. Пехотинец, артиллерист – ему лопата по ночам снится. Как самый злой враг. А рядовой гусар – вчера крестьянин – в охотку мирную работу исполняет, ровно с ней к дому поближе.

За траншеей уже сладили плетень, а за плетнем стояли два «болвана» – соломенные чучела. Перехваченные по верху кушаками – что-то вроде голов получилось. На одну из них нахлобучили французский кивер.

Гусары между тем укладывали на бруствер жерди – вроде торчащих из траншеи ружейных стволов. Переговаривались.

– Ровнее клади. Чтоб хороший вид был. Не то полковник осерчает.

– Строг. Оченно даже строг.

– Однако не лют. Вот господин майор – те уж больно лютые. Надысь Федоту-трубачу два зуба, как не было, выбил. А почто? – и сам не скажет.

– А ты, Федот, полковнику, его высокоблагородию, пожалься. Он приструнит.

– Солдату жалиться ни к чему. Служба тяжела, да польза от ней большая.

Когда офицеры подошли поближе, говорок затих. Гусары выбрались из траншеи, начали одеваться.

– Ладно построили, – похвалил их Алексей. – Сам сегодня попробую.

– Точно так, господин поручик. Покажите молодым свою руку.

Буслаев рассмеялся:

– Вот ты и попал в старики, Алексей. В двадцать лет-то. Славно!

– Что ж, ваше благородие, – дядька Онисим взялся набивать трубку, – война не годами возраст отмеряет, а боями да ранами. Тревогами да трудом.

– Ишь ты! – похвалил его Буслаев. – Умен. Кто ж тебя научил-то?

– Война и научила, ваше благородие. Как мачеха учит.

Из поредевшей березовой рощи вышли корнет Александров и Параша. Корнет вел в поводу навьюченного коня. Стало быть, ученье началось.

Алексей пригляделся. Стал прислушиваться. Подошел поближе, вроде бы по другому делу, стал вполоборота, бочком.

Александров сбросил наземь вьюки, расседлал лошадь.

– Запоминай, – сказал Параше строгим голосом. – Начнем седловку… Ты верхом-то когда ездила?

– Бывалоча. Батюшка в ночное посылал. Да и барин тож.

– Но в седле…

– Какое там седло? Рогожку набросишь, а то и без ней задним местом ерзаешь.

– Запоминай, – сказал Александров Параше строгим голосом и стал показывать седловку по порядку. – Сперва кладем потник. Гладко, ладонью расправляем, чтоб ни складочки. А то за полверсты так холку намнешь – хоть бросай коня. Теперь – чепрак, а уж на него седло. Затягиваешь подпруги. Туже тяни, не бойся. А то в самый момент не на коне, а под конем окажешься. Тяни, тяни. И поглядывай: иной хитрый конь брюхо надувает, так ты его кулаком в бок, либо коленкой придави. Вот, хорошо.

Алексей шаг за шагом подбирался поближе – интересно было. Буслай тоже не отставал, усмехался в усы.

– Стремена подгоняй.

– Это как?

– А вот так: чтобы встав на них, между седлом и этим… местом было четыре пальца.

– С вершок, значит? А зачем? Сидя-то на ж… удобнее ехать, чем стоя на ногах.

– Смотря сколько ехать, – чуть зарумянившись, объяснил Александров. – В дальнем походе при таких стременах и ноги и… это место меньше устают. Да и в бою рубиться стоя способнее. Ты ведь дрова сидя не рубишь?

– Дрова колют, господин корнет.

– Когда – колют, когда – рубят. Давай дальше. Бери повод в левую руку. Так. Закинь его на холку, стань левым боком, лицом к хвосту, левую ногу – в стремя.

– Что ж так-то? Задом к переду?

Буслай за спиной Алексея хмыкнул в кулак.

– Строптивая…

Александров имел большое терпение. А, может, ему нравилось учить других тому, чему сам недавно научился.

– Параша, лошади бывают разные…

– Это нами знамо. Одна копытом бьеть, другая норовит зубами дерануть, и третья…

– А третья, горячая, норовит сразу с места взять. Ногу в стремя вздеть не успеешь, а уж она далеко. Поняла ли?

– Как не понять! Она тронулась, а ты с разворота и садись.

– Умница! И правую ногу тоже сразу в стремя. Повод вот так вот держи: через четыре пальца, а большой сверху. Мотнет конь головой – и повод не вырвет, и пальцы не поломает.

– Это все по-вашему, – отмахнулась Параша. – У нас проще. Я как в свой кулак возьму – попробуй вырви.

– Как же ты-то вырвался? – тихо засмеялся Буслаев. – Крепка девка. И любовь ее крепка.

Алексей смолчал. Вырвался? Так ли?

Параша между тем уже в седле. Александров – в ужасе.

– Ты что? На заборе? А ну-ка, спина прямая, голова вверх, ноги уперты. Красиво надо сидеть. А коли красиво, то и твердо.

– Не боись. Коли я села, так не упаду. Дальше чего?

– Дальше делай круг, шагом. Управляй не только поводом, но и коленями. Спину, спину держи. Вот так.

Лошадь послушно шла по кругу, поматывая головой. С каждым ее шагом Параша все увереннее держалась в седле. Природная грация, привычка к работе, гибкость и умение подчинять свое тело сказали свое слово.

– Тротируй, тротируй! – подсказывал Александров, довольный своим учеником. – Переводи на рысь. Да не трясись сама по себе, к коню приноравливайся! Про стремена не забывай.

Алексей и не заметил, как возле них с Буслаем собрались гусары, весело поглядывая, как скачет Параша.

– А ловка девка. Коня понимает.

– Этак она и сабле обучится – берегись, хранцуз! Сшибеть и не пожалеить.

– Стой! – Александров взял коня под уздцы. – Слезай. Ты молодец, Параша. Сейчас вьючить станем. Это дело куда как хитрее.

Буслай хлопнул Алексея по плечу.

– В хорошие руки Параша попала. Ты не ревнуешь? – тонко усмехнулся.

– Поди-ка ты прочь.

Параша зрителей не смущалась. Старательно слушала корнета и старательно делала, но тут вдруг заупрямилась.

– К седлам, вот здесь пристегиваем ольстры. Пистолеты в них вкладываем плотно, но не туго. Чтобы в пути не потерять, а в бою в миг выхватить. Поняла ли? За седлом укладываем фуражный мешок, на него – сакву. Прямо за ней – чемоданец для провианта. На него торочишь рульку – вязка сена, крученная в канат. Вот здесь – баклага с водой, торба с лошадиным припасом – скребница, щетки, пучки бечевок. Что еще? Артельные вещи – палатка, колья, котел, коса, топор, клещи, молоток. Ну, это тебе не очень надо. Это по очереди мы возим.

– Мне и все это не надо. В Париж не собираюсь. В своем селе воевать буду. Скидывай это все, учи сабле и пистолету.

Буслай расхохотался до того, что согнулся и зашлепал себя ладонями по коленям. Параша обернулась сердито; увидев Алексея, смутилась и засияла. Красота ее не только на лице цвела, она в сердце ютилась.

Офицеры немного отошли в сторону, чтобы не мешать учителю и не смущать ученика. Волох, ревниво не отходивший ни на шаг, подал набитые трубки. Бросил на землю бурку. Буслаев с надеждой взглянул на него, но Волох грустно развел руками. И прислушался к звонкому голосу Александрова.

– Саблей, Параша, не рубят. Это не топор. Саблей режут. Скользящий должен быть удар. Смотри – рублю. – Александров ударил в ствол березки. Она дрогнула и сухо, с трудом переломилась. – А надо вот так. – Свистнул клинок, и другая березка лишилась вершинки. Она скользнула вниз и острым срезом, дрожа, вонзилась в землю рядом со своим стволом.

– Браво, корнет! – Буслаев ударил в ладони. – А говорят, у тебя рука слаба. Что-то много врать стали без моего догляда.

Александров строго глянул на него и сказал:

– Попрошу вас не мешать, господин корнет.

– Миль пардон! Остаюсь молчаливым зрителем.

С саблей у Параши не шибко ловко получалось – не ухват все-таки. И не топор.

Не желая ее смущать, офицеры поднялись и, кстати; пошли навстречу полковнику, который не спеша ехал полем, поглядывая по сторонам, ища, к чему бы придраться. За ним тянулись цепочкой коноводы с лошадьми.

– Здорово, Алешка! Здоров, Буслай! Готовы? Вот посмотрю. А что не так, не обессудьте, своей рукой выпорю. Ну-ка, Щербатов, ставь во фрунт свой взвод. Что за молодцы у тебя, гляну.

Тут неожиданно грянул в стороне пистолетный выстрел. Князь гневно обернулся:

– Кто посмел? Что втемяшилось?

Увидел растерянного Александрова, Парашу с еще дымящим пистолетом в руке – размяк.

– Парашка, сукина дочь, в меня метила? В самое сердце попала!

Гусары в строю заржали ровно жеребцы перед кобылами. Парашка не сробела.

– В вашем сердце, барин, таких дырок – как в решете.

– Вот я тебя высечь прикажу. Или своей рукой выпорю.

– Своей-то рукой вам, конечное дело, любезнее. Да на мне портки крепкие, в обтяжку. Не всякому стащить.

Грохнуло в строю словно майская гроза ударила. Князь аж в седле качнулся. Обернулся к сыну:

– Вот, Алексей. Еще один нахальный Волох у тебя вырос. Не зря майор Измайлов рапорта пишет.

– Вот его бы и посечь, – подсказал Буслаев. – Можно прямо в портках. Саблею, плашмя.

Полковник вдруг стал строг и хмур. И на шутку Буслаева не отозвался. Выпрямился, крутнул ус:

– Ставлю задачу. Атака взводом укрепленного редута противника. Исходная позиция – развесистый, отдельно стоящий дуб. Корнет Буслаев, принимайте командование взводом.

– По коням! – заорал Буслаев. – Левое плечо вперед! Марш! Марш!

У «отдельно стоящего дуба» взвод рассыпался. Донеслось: «Сабли вон! Сабли к атаке! Рысью – марш!».

Застучал, нарастая, дробный конский топот. Пронзил его тонкий заливистый свист. Взвод сменил аллюр, мчался галопом. Стремительно стелились над землей лошади, привстали на стременах всадники. Сверкали над их головами блестящие беспощадные клинки. Казалось, не остановят их напора ни пули, ни картечь, ни встречная атака.

– Молодцы! – кликнул старый князь, азартно крутивший лошадь на месте – так бы и сам влился в атакующий строй.

Один за одним взлетали над траншеей, ровно на мощных крыльях, гулко ударяли копытами по ту ее сторону. Иной гусар, низко наклоняясь с седла, успевал рубануть саблей по жерди, выбивая из рук «пехоты» ее «ружья».

За траншеей изгородь, не меньше двух аршин в высоту. Тяжелые кони перемахивали ее с легкостью диких ланей. И только один вдруг замешкался. Неопытный всадник не точно послал его в прыжок на препятствие. Конь сбился с ноги, затоптался и в азарте сделал прыжок с места. Ему прыжок удался, лишь слегка задел брюхом верхушку плетня, а всадник вылетел из седла и кубарем покатился ему под ноги. Вскочил, прихрамывая, догнал и поймал лошадь, неловко – видно, сильно ушибся – взобрался в седло.

Старый князь вспылил.

– Буслаев! В обоз его! Пока к седлу не привыкнет! Зови его сюда, пред мои грозны очи.

Незадачливый гусар соскочил с коня, отдал честь, тяжело дыша.

– Кто таков? – сурово спросил полковник.

– Рядовой Ефрем Кольцов, ваше высокоблагородие.

– Ты что же, мерзавец, всех славных гусар позоришь? С коня падать взялся? Да ты знаешь, скотина, что гусар с коня падает только с пулей в сердце? Тебе бы плетей хороших, да твое счастье, что я с утра весел. В обоз его, корнет! Сей же час.

Гусар понурился, ковырнул землю носком сапога.

– Как стоишь, обормот? У тебя что, в ж… зудит? Так я бы тебя плетью почесал! Кругом! Марш!

– Батюшка, – вполголоса обратился Алексей, когда гусар отошел, – уж больно круто. Новобранец…

– Я вам не батюшка! – взлетел над полем гневный бас. – Извольте обращаться по чину! Не в кабаке, милостивый государь!

– Я вам не милостивый государь, господин полковник! Извольте…

– Что?! Бунтовать? Не зря, видать, на вас доносы пишут. Развели в эскадроне миролюбие! Я вас научу дисциплину воинскую блюсти! Щенок! А ну-ка, на конь, живо! Покажи, каков ты в деле есть! – А то он не видел, бок о бок с сыном воюя.

Буслай, смеясь, делал Алексею отчаянные гримасы за спиной полковника. Да не в добрый час. Обернулся полковник.

– Что рожи корчишь, корнет? Ты офицер русской армии или обезьяна? Ступай по своим делам, только и знаешь на гитаре романсы бренчать! Цыган!

Волох подвел Алексею Стрелку, сочувственно придержал стремя. Алексей наклонился к нему, шепнул:

– Вы что с ним пили поутру? От бешеной коровки молочко?

– Никак нет, господин поручик, коньячком завтракали. Но маленько. Потому, видать, и серчают. Вы уж не оплошайте.

Алексей остановил лошадь под поредевшей сенью старого дуба, проверил пистолеты, подвигал саблю в ножнах, опустил ремешок кивера. Полковник взмахнул перчаткой.

Капризная Стрелка на этот раз без обычных фокусов пошла в галоп. Легко перемахнула траншею, еще изящнее взяла плетень. И вот тут Алексей, доверившийся ей полностью, бросил повод, выхватил оба пистолета и разом влепил по пуле в брюхастых «болванов» – только труха соломенная полетела. Мгновенно кинул пистолеты в ольстры, выхватил саблю – один «болван» остался без головы, другой – без половины кивера.

– Отменно! – похвалил его полковник. – Вот бы все твои молодцы так-то. А то они у тебя только с коней падать горазды.

– Я, батюшка, – напомнил Алексей, – тоже падал.

– Ты вместе с конем пал, это не зазорно. Ладно, – сделал вид, что смягчился, хотя в душе и без того мягок, – не гони его в обоз. А вот пристегни его в обученье к Александрову. Это ему большой стыд будет, вместе с девкой обучаться. Да, а кто ж в атаке так славно свистел?

– Да он и свистел, батюшка. И песельник славный.

– Вот-вот, к бабам его. Пусть им свистки свистит и песни играет. Пока к седлу не прирастет. – Повернулся к строю.

– Вот что, братцы, слушать всем. Я вами доволен. Живет во всех вас суворовский дух русского солдата. И офицеры у вас хороши. Вы берегите их. В бою, коли офицер погибнет, всем плохо придется. Это помните. И еще крепче помните, что говаривал Александр Васильевич. Пуля – дура, штык – молодец, а солдат должен думать. – Говорил ли такое Суворов, как знать. Но командиру лучше верить, чем в его словах сомневаться. – Скачете хорошо, рубитесь отменно, а думать не умеете. Иной раз смотрю – лошадь умнее всадника выходит. – Слушали, конечно, со всем вниманием, но и с досадой. Кому понравится, коли тебя глупее скотины бессловесной почитают.

– А вы не жмурьтесь. Я пустые слова не сказываю. Я всегда дело говорю. Или не так?

– Точно так, ваше благородие!

– Третьего дни ходили вы в атаку на неприятельский резерв. Смяли и рассеяли француза. Однако могли вообще смести, коли думать умели. Слушать всем: в атаку идти следует рысью, а в карьер «марш! марш!» – в ста шагах. А вы, братцы, за версту галопом пошли. Многие кони задохнулись, строй разорвался, один только взвод на неприятеля налетел. Ясное дело, молодцы?

– Точно так!

– «Ура» кричать до поры тоже не след. Весь пыл из себя выдохнешь. «Ура» кричать – как неприятель спину покажет. Ладно я говорю?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – смело выступил вперед дядька Онисим.

– Ну, поучи полковника. – Князь отставил ногу, закрутил ус.

– Ежели, ваше высокоблагородие, гнать неприятеля на «ура!» в спину, то никак его не догонишь. Шибко он нашей «ура!» опасается. Как заяц от гончака летит, пулей – и то не достать.

– Хитер! А я хитрее. Вот тогда и гоните его под «ура!» без остановки до самого Парижа. Ни пожрать ему, ни водицы испить, ни оправиться не давайте – и так уж сколько на нашей родной земле нагадили.

Да, культурная нация. В церквах конюшни да отхожие места устраивали. Нет им прощенья и не будет пощады.

– Корнет Буслаев! Велите обед трубить. Коли щи будут, так и по чарке выдать.

– И свистуну? – скрывая улыбку, спросил Алексей.

Старый князь нахмурился, но натура взяла свое. Молча кивнул, потянул было руку покрутить ус, да передумал. Кинул Буслаеву вслед:

– Буслай! А кашеварам от меня скажи. Увижу еще, что шомполами варево в котлах мешают, так шомполов и получат. Горячих и досыта. – Обернулся к Алексею, улыбнулся легко: – А денек сегодня славный! Такие погоды по осени только на Руси святой бывают. Журавли-то, я чай, уже отлетели?

– Не видал, батюшка.

– Их не видать надобно, а слушать… Дождемся ли?

Кто скажет? И в мирное время человек в своей судьбе не волен, а уж на войне-то…

Что-то загрустил вдруг батюшка.

– Вернутся ли на родину? Путь не близок и опасен. Добрую птицу всяк обидеть может.

– Батюшка, ну какая им тут родина? Каждый год туда-сюда мечутся…

– Дурак ты еще, Лешка! – вспылил. – Не зря тебя дуры-девки Лёсиком кличут. Родина у них здесь! Тут они гнезда ладят, цыплят высиживают…

– Батюшка, цыплят куры высиживают.

– А журавли кого? Собак, что ли, по-твоему? Где родился, где отец-мать тебя на крыло поставили – вот там твоя родина! Ай тебе не слышно, сколь грусти в их прощальных кликах? Я вот тебя сейчас плетью перетяну, чтобы знал, кого слушать!

Вот таким ему батюшка боле по сердцу был. Алексей поставил ногу в стремя – Стрелка затопталась на месте.

– Как ты с ней? – кивнул на нее отец. – Ладитесь? А то она у тебя все траверсой ходить норовит. Вроде майора Измайлова. – Траверсой ходить: лошадь идет не впрямь, а всем боком в сторону. Красиво, но смешно. – Видать, берейтором у нее циркач был.

– Ничего, попривыкли.

– А то смотри. Конь у гусара должон быть надежен и верен. Как сабля. Обедать к себе зову. Волох, верное дело, к обеду что-нибудь украл. Не ревнуешь?

Волох и в самом деле с старому князю прикипел. Ну что ж – души родные. Рубаки, пьяницы да бабники.

– Александров! Два дни тебе на обучение Парашки. Потом доложишь и покажешь.

В палатке у старого князя было домовито. Параша чистила тряпочкой с мелом самовар, Волох щипал тесаком лучину на растопку. Князь, вошедши, сбросил сапоги, стянул чулки, улегся на скрипнувшей под ним кровати. Устал.

– Волох, подай-ка трубку.

– Не чищена. Обождать придется.

– Зачем не чищена?

– Некому было.

– Ну-ка Ваську кликни, я ему наглецу…

– Нету денщика вашего, господин полковник. И не скоро будет.

– На деревню отправился? Мародерствовать? – Князь привстал, раздул щеки.

– Под арестом он.

– Кто посмел?

– Господин майор изволили им по морде дать и арестовать приказали. За неуважение.

– Что за черт? Что ты несешь? Опять без меня пьян?

– С чего ж это я пьян? Не с чего вроде.

– Он, барин, правду говорит, – вступилась за Волоха Параша. – Приезжали до вас со штабу господин майор. Помнилось ему, что Васька честь не так отдал.

– Что?! – Щербатов вскочил, натянул сапоги на босу ногу. – Коня мне! Шпагу!

– И коня нет, – мудрец Волох отложил тесак. – Ковать его отвели.

Нельзя князя таким отпускать, пусть остынет немного. А то ведь сгоряча такое наделает, что и не поправишь.

– Чаю желаете? Сейчас самовар будет.

– Сам пей! Денщика нет, коня нет, один чай есть! Почто майор приезжал?

– Пакет оставил.

– А то ординарца послать не мог. Любит в скважину подглядеть! Где пакет?

– Сидите вы на нем. Помялся небось.

– Волох! Я не пойму: дурак ты или пройдоха?

Волох не спешил с ответом, начал раздувать самовар.

– Поровну, ваша светлость. Однако не пальцем сделан.

– А чем? – не понял князь.

Парашка прыснула в кулак.

– Как раз чем надо.

– Ну и дурак. Пошел вон! Сколько тебе говорил, не дымить самоваром в палатке. И трубку набей.

Князь сломал печати, развернул пакет, пробежал глазами, покачал головой.

– Волох! За Алешкой слетай.

– Парашка слетает. Польза ей будет.

Князь поморщился, потрогал ус. Подумал: что за польза? Лишний раз верхом прокатиться или лишний раз Алексея повидать? Стало быть, две пользы разом. А ведь хитер Волох. Никак не дает наедине князю с девкой остаться.

– Вот что, Алешка. Разведка сообщает – резервный полк на Москву идет. Нам приказ – перехватить. Давыда нет, самим надо управиться. Роту соберем?

– Немногим поболе. Полбатальона почти.

– А у них полк. – Покрутил ус. – Ну да что тут будем думать? Как Суворов сказывал: врага не числом бьют, а умением. Готовь людей, послезавтра выступаем. В самый раз подле Горюнова и перехватим. Место удобное: брод непростой, вязкий, да по флангам болота.

За пологом покашлял Волох, вошел.

– Дозволите взойти?

– Взойди, солнце красное. Чего тебе?

– Так что, ваше благородие, шпиона привели. Сразу повесим или допросить изволите?

– Какого, к черту, шпиона? Откуда он взялся?

– На дороге поймали, прятался там.

– Да говори толком! Как это он там, на дороге, прятался?

– Наш пикет с поста ворочался. Заметили его, окликнули. Он – в кусты, затаился. Ну, ротмистр его за шиворот вытащил. Привесть?

– Ну веди. Одни хлопоты с тобой.

– Вот и я думаю, – проворчал Волох, – проще повесить.

– Тебя, что ли? И, вправду, всем проще станет. Веди.

Привели шпиона. Грязен, худ, заросший бородой до глаз, во французской шинели. Но взгляд смелый, твердый.

– Кто такой? – спросил его Алексей на французском. – Что ты молчишь?

– По-вашему не разумею.

– Так ты русский?

– Так точно.

– Дезертир?

– Никак нет. Пленный. Шестой роты Брянского полка рядовой Сбруев.

– А почему во французской форме?

– Шинельку мою они отобрали. Пришлось чужую отобрать.

– Да говори толком! – вспылил полковник. – Ты солдат или кухарка?

…Сбруева взяли в плен уже давно. Накопилось таких как он горемык до полста человек. Французы не знали, что с ними делать. Гоняли с места на место, исполняя противоречивые приказы командиров. Обобрали до последних ниток. Кормили из рук вон.

– Им самим жрать нечего. А нас, бывало, бабы кое-чем потчевали. Только нам мало оставалось, шаромыжники все отбирали. Они до того отощали, что друг у друга куски рвали.

– Волох! – вдруг крикнул полковник. – Слетай, братец, в эскадрон, каши, что ли, ему доставь. А то я смотрю на него – и самому голодно.

– Слушаюсь, ваше благородие. И чаркой его порадовать?

При этих словах солдат заметно оживился. Полковник глянул на него коротко, испытующе.

– Это после. А то он сомлеет.

– Что ж раньше не бежал?

– Случáя не было. Охраняли. Да и боязно, правду сказать.

Но все-таки «случáй» выдался. Заняли французы брошенный барский дом. Обшарили весь – от подвала до чердака, кое-как поживились. Да пригнали вдруг откуда-то корову. Праздник получился, тем сильнее, что в подвале вино нашли. Наладили в камине двухведерный котел, стали суп варить. А как котел опростали, велели Сбруеву отмыть его и от копоти очистить. Взял он котел, пошел до колодца. Там часовой, что-то ему начал говорить и ружьем грозить.

– Ну, я по-ихнему уже научился. Два слова хорошо запомнил. Говорю ему: «пардон-мерси» и котлом по башке. Ружье подобрал и – деру.

– А где ж ружье-то?

– Да там же, в кустах, где меня взяли. Я ведь не знал – кто такие, опасался.

Алексей слушал его внимательно, и какие-то соображения в голове у него складывались.

– Каков у них отряд?

– Да, почитай, полная рота. Пехота, кавалеристы есть, одна пушка с зарядами.

– Пленных сколько, ты сказал?

– Человек с пятьдесят будет. Многие поранетые. Но многие на своих ногах. В анбаре заперты, при часовом.

– В котором месте этот дом?

– Название не знаю – откель знать, а дорогу укажу.

«Не ловушка ли? – подумалось. – Да не похоже. Не врет солдатик».

Вернулась Параша с котелком и ломтем хлеба.

– Поешь, – сказал Алексей. И даже потупился, увидав голодный блеск в глазах солдата. – Только не спеши, а то дурно станет.

Какое там – не спеши. Торопливо застучала ложка, ровно дятлом в сухой ствол, заходили желваки на запавшем лице, дрожала грязная, в ссадинах рука, сжимавшая ломоть.

Алексей думал. Похоже, отбилась часть от войска и не собирается вернуться в строй. Дезертиры. Таких случаев уже много было. Из отставших, заблудившихся, бежавших солдат складывались банды. Углублялись в нетронутые, далекие от дорог местности, захватывали дом, а то и деревню, мастерили оборону и намеревались отсидеться в ней до любой победы – своей ли армии, русской ли – не так важно. Важно выжить и домой вернуться.

Французское командование формировало специальные отряды для отлова этих беглецов. Их разыскивали, но результата почти и не было. Добром они не возвращались, а силой их взять было не просто. Сражались они отчаянно (за себя ведь, а не ради славы императора), потери наносили такие, что их предпочитали в иных случаях и не трогать вовсе.

– Батюшка, – предложил он, – не искурить ли нам по трубочке на свежем воздухе?

– И то, – согласился, поняв его, старый князь. – Да и ноги разомну – сомлели сидючи.

Они вышли из палатки. Воздух и в самом деле был свеж и по-осеннему морозен. Листва под ногами хрустела словно первый снежок. Ветви берез, уже безлистые, покрылись колючками инея. Дышалось вольно, легко, с летучим паркóм изо рта. Солнце еще только клонилось окунуться в лес, а месяц напротив него уже радостно сиял своими острыми рожками в свободном и чистом небе.

Так славно было кругом, что и про трубки забыли. Но не про дело.

– Не врет, батюшка? Как вы полагаете?

– Правду говорит, – уверенно отозвался князь.

– А если правду – то вот нам и еще полроты солдат. Ружья у нас есть. Заводных лошадей в достатке. Как смотришь, господин полковник?

– Я, Алешка, совсем в другую сторону смотрю. Кто там, в штабе, распорядился два эскадрона на перехват полка послать? Ровно погибели нашей захотел.

– Дураков, батюшка, и в штабе полно.

– А подлецов, видать, и того больше. – Вздохнул прерывисто. – Но мы солдаты, Алешка, а первый солдатский долг – исполнять приказ. Как бы ни был он глуп и зловреден. Пойдем-ка, Алешка, разработаем стратегию с тактикой.

Сбруев, сытый и довольный, сидел, покачиваясь, на чурбачке и пялил мутные, засыпающие глаза на Парашу.

– Ишь, – добродушно посмеивалась Параша, – ты, видать, не токо по хлебушку изголодалси.

– Как же! Ить я жанатой, а почитай с полгода у бабы под бочком не грелся. Вот кабы…

– И не думай! Где тебе! Так на бабе и сомлеешь.

– Смотря по тому, какая баба, – нашелся солдат. – А то давай и попробуем, не пожалеешь.

Когда князья подходили к палатке, с треском распахнулся полог, вылетел наружу и пробежал на четвереньках рядовой шестой роты Брянского полка Сбруев.

– Ты куда? – искренне удивился Алексей.

– До ветру, ваше благородие. Живот схватило.

Полковник заглянул в палатку. Посреди ее, раскрасневшаяся от гнева, руки в боки, стояла Параша. С глазами разъяренной газели. Полковник с пониманием усмехнулся.

– Повезло тебе, братец. Одного такого она уже ухватом пришибла. Ты ее сторонись.

– Строга, ваше благородие, виноват.

– Ну, иди назад, больше не тронет. Да, Параша?

– Больше и нельзя. Слабой, навроде таракана. Лаптем можно пришибить. Вертайся, кобель, не бойся.

– Ну-ка, Сбруев, расскажи нам, как отыскать тот барский дом, где засели французы и держат наших солдат? Дорогу-то запомнил?

– Не шибко, конечно. Однако вспомню. Стало быть, отсюдова по дороге, где меня поймали, верст с пятьдесят наберется. Дале так. Речка, малая, с мосточком. С речки дорога все вверх и вверх. А посля верха все вниз и вниз. Еще одна речка, ручей вроде, в брод – по щиколку. За ней сразу друга дорога, вправо, леском березовым. По краям – дерева. Еще верст пять набежит. И тут старые ворота, каменные. Одна верея покосилась, другая вовсе упала. И, видать, давно – все каменья проросли. Где бурьяном, где кустом…

– Постой-ка, болезный, – вдруг прервала его Параша. – В сторонке от ворот не лев ли каменный лежит?

– В самый раз угадала. Оченно на собаку похожий.

– Олсуфьево! – сказала Параша. – Нашего барина усадьба.

– Вот и славно! – порадовался полковник. – Не заблудимся. Поручик, снаряди туда разведку. Пусть посмотрят, как поспособнее нам эту крепость взять.

– Буслаева пошлю.

– Дозвольте и мне, – поднялся Волох.

– Добро.

– И я с ними, – вступила Параша. – Эти места хорошо знаю. Может, что и подскажу. С мальства при кухарках в людской состояла.

– Мало тебе досталось? – поморщился старый князь.

– Так досталось, барин, что теперя и бояться нечего.

Разведка ушла. Затих вдали конский топот. Совсем тихо стало, только несмело попискивали вблизи малые птахи, да нахально и грубо, будто ругались меж собой, хрипло каркали вдали ненасытные вороны.

Воздух был холоден и свеж. Он словно ждал той поры, когда закружат в нем первые снежинки – колючие и невесомые, разведчики наступающей зимы.

– А хорошая пора подступает, Алешка, – тихо, с удовольствием проговорил старый князь, подбрасывая носком сапога послушно шуршащую листву. – Сейчас бы в поле, в рощу – по чернотропу. Лес прозрачен, тих, дремлив. Висит над ним ранний месяц. Солнышко светит мягко, будто тоже задремывает, клонясь к деревьям. Вдруг, Алеша, сороки застрекотали, гончаки залились – русака подняли! Славно.

Алексей слушал с улыбкой.

– А на Покров! Первый снег… Чистый, как сон младенца. Пороша… Эх! Я прошлой осенью разом четырех косых заполевал. Праздник! Бивак устроили. Матушка твоя тоже подъехала, в коляске еще, не в санях. Румяная, веселая, да закапризничала. От почек заячьих отказалась наотрез. Это, сказала, безнравственно – беззащитных зайчиков убивать. «Эх, Таша, – говорю ей, – а цыпляткам головы рубить и для того их выращивать – это нравственно?» Обиделась…

Соскучился старик. Не хватает ему с матушкой поругаться.

– Устал ты, батюшка. Надо бы тебе домой ехать. Поезжай в Братцево. Поправишь дом, наведешь своей рукой порядок, отпишешь матушке. Вернутся они – и тебе спокойней станет. Болит ведь за них душа тревогой, я вижу – не скроешь.

– Болит… Болит… Скажешь ты… Да я их обеих в первую голову высеку. По-нашему, по-дворянски. За все ихние фокусы. А уж потом на охоту.

– У нас, батюшка, сейчас другая охота… Войне-то скоро конец. Езжай.

– Не поеду. – Упрямо мотнул головой, едва не сбросив с нее кивер. – Пока супостата за порог не выкину, домой не вернусь.

Разведка удалась. Прошла скрытно, без потерь. Буслай подробно расписал положение дома в окрестностях – Параша ловко провела отряд тропкой в роще на зады усадьбы. Откуда все удалось хорошо рассмотреть и придумать план нападения.

– Диспозиция, господин полковник, такова. Барский дом стоит в ложбиночке…

– Эк, несуразно как он дом-то постановил.

– Это не он, – объяснила Параша. – Дед его строил.

– Ну и дурак. Издавна барские дома на взгорках становили.

– А тут на взгорке церква стояла. Старый барин и рассудил: негоже, мол, человечьему жилью над Божьим домом возвышаться.

– Вон как! Знать, не дурак.

– Разрешите продолжить? – Буслай взял перо, стал черкать на обороте карты. – За домом – взгорок, вот здесь барский пруд. Охвачен в этой части плотиной.

– Это ты к чему?

– Сейчас объясню, господин полковник. Оружие ихнее с зарядами за домом спрятано…

– А чуть выше – плотина? – смекнул полковник. – Алешка, саперы у нас есть?

– Найдутся.

Выступили рано утром. Кони осторожно ступали по твердой траве, покрытой инеем. Позади колонны, замыкая, тарахтела бричка с двумя бочонками пороха, плотно накрытыми от сырости рядном. Алексей и Буслаев ехали рядом. Буслай был весел и беспечен. То напевал, то насвистывал.

– Знаешь, о чем думаю, поручик? Я думаю, как мы после войны жить будем?

Алексей поправил на плечах плащ, зябко поежился.

– Что ты молчишь, Алешка? Что ты не спрашиваешь? Я много об этом думаю. Знаю: теперь я совсем другой стал. Понимаешь? Что-то во мне зародилось новое. А старое, Алеша, как-то перевернулось. Черт! Не могу объяснить! Но будто у меня третий глаз во лбу раскрылся.

– Повзрослели мы. Многое повидали. Многое испытали. Многое поняли. Повзрослели…

– А может, постарели? Я Заруцкого о том же спросил. Знаешь, что он ответил?

– Откуда мне знать?

– Он так сказал, Алеша. «На войне я понял, что жизнь не только одна, но она еще коротка и неустойчива. Если останусь в строю, буду жить новой жизнью».

– Это как же? – Алексею стало интересно.

– Говорит: «В первую очередь закажу благодарственный молебен, а потом – во все тяжкие. Мало я пользовался жизненными дарами, буду восполнять. По всем стезям. Вино, цыгане, карты, женщины, театры»…

Алексею стало смешно и грустно. Даже нелепо как-то. Да для того ли дана человеку его бесценная жизнь? И он тут же подумал, что всего несколько месяцев назад он сам жил такой жизнью и не задавался трудными вопросами.

– Что ты молчишь, Алешка? – настаивал Буслай.

– Добавить нечего. А слова твои повторить нет нужды.

– Ты знаешь, – Буслай заговорил тихо, словно боялся, что его может услышать кто-нибудь еще кроме Алексея. – Я на войне совсем по-другому увидел наших солдат, крестьян. Особенно после Бородина. И озадачился. Ну, вот мы с тобой – дворяне, служилые люди, сражаться и умирать за Отечество наш долг. А они? За что сражаются и умирают эти люди? За свою нищету, за свое бесправие, за вековое рабство свое? Нет! Значит, за что-то высокое и светлое, что они чувствуют в своей простой душе. Но вот что? Нам не понять.

– Да ты бунтовщик, Буслай, – улыбнулся Алексей. – Смотри, вот так-то при Измайлове не проговорись.

– Не шути, Алешка. Что-то не так у нас устроено на Руси. Что-то нужно сделать. Да вот что?

– Где ж мне знать?

– Пустые мы люди. Пусто жили.

Алексей не успел ответить – их нагнал Волох.

– Ваши благородия, осмелюсь доложить: подъезжаем.

Остановились. Уже смеркалось, разгоряченные лица остужал резкий ветерок. У Алексея ныла спина и затекли ноги: весь день в седле, раз только остановились оправиться и покормить лошадей.

– Вон в той сторонке, – Волох указал плетью, висевшей у него на руке, – овражек пологий, с дороги не видный. Затишок. Там до утра перебудем. Ладно ли?

На дороге, в оба конца, оставили пикеты, свернули, прошли еще неубранным полем с две версты. Расположились, расседлали коней. Коневоды отвели их на лужайку, стреножили.

– Костры палить малые, – распорядился Буслай. – Песен не играть, пляски позабыть.

– И вина не пить? – вполголоса спросил Волох.

– Если только в меру.

– И то добре. Мера у каждого своя.

– Как совсем затемнеет, – сказал ему Алексей, – берешь своих добрых хлопцев и – лесом выходите к усадьбе. Бочонки – навьючить, фитили не забыть…

– Не пальцем делан, господин поручик, – проворчал Волох. – У моего бати…

– Завидуешь бате? – усмехнулся Буслай.

– Никак нет, ваше благородие, я от него не отстал. Вот ежели… как посмотреть на это дело…

– Потом расскажешь. А сейчас слушай. Фитили – покороче. Со светом, как услышишь наши выстрелы, поджигай. И со своей партией – к амбару. Уберешь часового, собьешь замок, если он там есть.

– А если нет?

Алексей внимательно взглянул в его простодушные хитрые глаза.

– А если – нет, то не сбивай. Выведешь пленных. Которые на своих ногах – построишь. Раненых разместить по телегам.

– Откель я их возьму?

– Корнет Александров подойдет со своим взводом. Все запомнил?

– Так точно! Кушать когда изволите?

– Да вот расположение обойду…

– Отдохнули бы сперва.

– Ночь впереди. Длинная, осенняя.

В такую ночь, подумалось Алексею, хорошо сидеть, вытянув ноги к пылающим в камине дровам, с книгой на коленях, с длинной трубкой в одной руке и со стаканом красного вина в другой. Слушать, как бросает осень в стекла мелкие дробные капли, как скрипит где-то за диваном неуловимый сверчок – все его слышали, но, кажется, никто не видел. Прислушиваться к хроменькому стуку старых каминных часов, к их сбивчивому, лживому бою, к шаркающим шагам старика Бурбонца, который бродит по комнатам и, ворча, гасит лишние свечи.

А осеннее утро после осенней ночи? Неохотное, сырое, все в низких облаках, что не бегут по небу, а разлеглись на мокрых, без листьев, ветках старых лип, яблонь, загрустивших кустов сирени. В доме зябко, еще не топили печи, вставать не хочется, под одеялом тепло и уютно. Но в столовой уже позвякивают чайные ложечки, из людской тянет самоварным дымком. Тихонечко стучит в дверь Бурбонец: «Алексей Петрович, пожалуйте к чаю». Славно…

Алексей словно очнулся. Гудят от усталости ноги, ломит поясницу, кивер тяжело давит голову, клонит ее на грудь. Ташка колотит по мокрым сапогам, сабля путается в ногах. Чтобы не показать слабости, Алексей присел у первого же «не шибкого» костра. В котле над костром булькало и парило – варили картошки. Кто-то из солдат, отвернувшись от огня, потыкал шомполом, снял котел и слил воду. Артель приблизилась тесным кружком к огню. Дядька Онисим выхватил картофелину, кидая с ладони на ладонь, облупил ее, положил на ломоть хлеба и протянул Алексею:

– Отведайте, господин поручик. Федька, ну-ка солюшки его благородию передай.

Появилась на тряпице крупная серая соль. Алексей почувствовал голод – уж так вкусно пахла горячая картошка, так мягок был черный хлеб.

– А вот водички испить, ваше благородие. – Возле костра кособочилось кожаное ведро. – Водичка чистая, не сумлевайтесь. Мы с этого ведра коней поим. Конь грязну воду пить не станет, гребует. Пейте, ваше благородие. – И щедро зачерпнул оловянной кружкой.

– Благодарствуйте, братцы, за угощение. – Алексей встал, хотя ему страх как хотелось улечься тут же, у костра. – Что ж, завтра своих выручать пойдем. Вы уж не оплошайте.

– Как не так! Рази ж мы своих-то кинем? Сам погибай, а товарища выручай, знамо!

– Француза здесь впятеро больше нашего, – сказал Алексей.

– Вот и ладно: впятеро больше его и набьем.

– Управимся, ваше благородие. Француз, он и вовсе нынче не тот стал.

– Правильно сказал, дядька Онисим. Бьется мусью без охоты.

– Зато, братцы, бегает с охотой.

– Ослаб француз, ослаб. Да и то, сказывал мне ктой-то – ворóн начал исть.

– А ты б не стал? С голодухи так пузо подведет, что и ворона курицей покажется.

– Не, дядька Онисим, я б погребовал. Нечистая птица. А француз привычный, у себя в Париже, сказывают, лягушек и тех жреть.

– Видать, больше нечего. Оттого к нам и приперси. Ничо, ребяты, он к зиме и вовсе друг дружку кусать станет.

– А мы – хлебушко аржаной да с луковичкой.

– Да где ж вы, братцы, – удивился Алексей, – хлеба-то добыли?

– Маркатант объявился, очень справный. У него в заводе и печушка для хлебов имеется.

– Сказывали, что немец родом. С самой Москвы-первопрестольной пристал.

– Давно ли?

– Давеча, два дни назад, ваше благородие.

Удивился Алексей. Маркитанты обычно за войском тянулись, а вот чтобы к партизанам пристать – необычно.

– Вернемся, дядька Онисим, покажешь его мне.

Утро началось рано, еще до света. В низинку мягко опустился туман, вяло бродил низко над землей, рисуя смутные фигуры. Заржала вдали нетерпеливая лошадь. Легкий шум пошел: говор вполголоса, звяканье – седлали, разбирали ружья. Кто-то принес Алексею горячую кружку с чаем. Тронулись, потянулись к дороге, выстраиваясь на ходу. Алексей и Буслаев ехали в авангарде, почти не разговаривая. Сажень за триста до поворота к усадьбе выслали вперед разведку – двух конных. Они скоро вернулись, доложили, что путь впереди свободен.

Туман у тому времени разрядился, поднялся над деревьями и словно занавес открыл поваленные ворота, льва, похожего на собаку, редкую березовую аллею и, в конце ее, небольшой барский дом.

Выглянувшее из-за леса солнце полоснуло косыми лучами по ржавой кровле, отразилось в давно немытых и кое-где битых стеклах. Было тихо.

Спешились, рассыпались в цепь, приладили ружья. Алексей громко позвал часового. Тот не спешил. Наконец отозвался, простучал сапогами по крыльцу, волоча ружье прикладом по ступеням:

– Кто идет?

– Русский офицер, – сказал Алексей и выстрелил ему в грудь.

И сейчас же сзади грохнул дружный ружейный залп по окнам. В ответ вразнобой ударили из дома ответные выстрелы. Из окон потянуло наружу пороховым дымом. Пошла перестрелка…

Волох, услыхав первый выстрел, скомандовал саперам:

– Фитили!

Фитили зашипели, затрещали, задымились, разбрасывая искры. Волох и саперы бросились в укрытие, скорчились за мохнатым валуном.

Грянуло! Бочки вкопали удачно – плотина разом взлетела и рухнула. Ледяная вода вздыбилась и неукротимой волной ринулась вниз. Смела, как игрушечную, пушку вместе с зарядными ящиками, бросила ее на дом, разрушив простенок, ворвалась в окна, вдавив внутрь искрошенные стекла, пробежала по комнатам и, почти не ослабев, выплеснулась наружу на фасаде, выкинув заодно на лужайку перед домом несколько человек.

Волох, едва схлынула вода, подбежал к амбару, скользя по мокрой земле, сбил замок прикладом карабина и распахнул одну створку ворот. Изнутри дохнуло тяжелым смрадом: нечистотами, загнившими ранами, запекшейся кровью, потом и грязью немытых тел.

– Выходи, братцы! – закричал он во внутренний сумрак. – Помогай нам супостата добить.

Стрельба меж тем заглохла. Из приоткрытой двери настороженно высунулся сабельный клинок с белым платком на кончике.

– Выходи! – крикнул Алексей. – Без оружия.

Вышел опасливо нижний офицер, кинул ко лбу два грязных пальца.

– Предлагаю сложить оружие и сдаться в плен. – Алексей брезгливо осмотрел его – замызганный и заляпанный мокрый мундир, клочковатая и неопрятная борода.

– С кем имею честь? – Видимо, опасался соотечественников, отряженных для отлова дезертиров.

– Русские солдаты.

Француз немного помедлил.

– Мы сдаемся.

– Выходить по одному. Оружие складывать в доме.

Еще раз отдав честь, унтер-офицер скрылся за дверью. После минуты тишины в доме загомонили, застучали брошенные в пол ружья, стали выходить по одному. Грязные, оборванные, щурились на солнце, сбивались в кучу, тревожно переговариваясь и со страхом поглядывая на окруживших их русских солдат.

– Постройте своих людей, – приказал унтеру Алексей, – и отведите в амбар.

Кое-как, не соблюдая ранжира, выстроились, потянулись к амбару. Навстречу им тянулся «отряд» Волоха. Почти все шли на своих ногах, одного несли на шинели, а нескольких вели, просто поддерживая с двух боков. Когда разминались, кое-кто из русских, сердца не сдержав, наградил ближайших французов затрещинами, а кто и пинком.

Подоспел обоз под командой Александрова. Погрузили трофейное оружие, перевязали и усадили в телеги раненых. Для охраны пленных оставили двоих солдат. Тронулись обратной дорогой.

В лагере Алексей, отдав необходимые команды, захватив с собой несколько человек, поскакал «смотреть» немца-маркитанта.

Возле березового колка, клином вошедшего в брошенную пашню, увидели двуконную фуру. К задку ее привязана неоседланная, но – сразу видно – верховая лошадь. В сторонке стояла двуколка с железным кузовом и закопченной трубой – полевая пекарня.

Хозяин фуры – рыхлый немец в мундире без эполет и пуговиц, перехваченный по брюху офицерским шарфом, поспешно спустился с передка по приставной лесенке, дружелюбно улыбаясь и кланяясь, пошел навстречу.

– Бонжур, мсье, – умышленно сказал Алексей.

– Пусть господа не затрудняются – я говорю по-русски. Что вам угодно?

– Им угодно, – сказал Волох, – седла посмотреть. Показывай, – а сам спешился и – будто от нечего делать – подошел к лошади у задка, стал ее осматривать, словно прицениваясь.

– Седел у меня всего два осталось, – как бы извиняясь, поспешил хозяин. – Да и те простые, не для господ офицеров. Извольте взглянуть. – Он ловко раздернул брезент, поднялся внутрь, покопался, показал одно седло, отложил, поднял на руки другое.

Подошел Буслай, подержал седло, покачивая, будто взвесил:

– Тяжеловато. Да и не новое.

– Тяжеловато, не спорю. А что не ново, корнет, так это еще не беда. Старое бывает удобнее – обмятое, притертое.

Буслаев засмеялся:

– Смотря кем обмято.

Они говорили по-французски. Алексей исподволь наблюдал немца. И не ошибся: заметными оказались искорки в глазах на равнодушном, якобы не понимающем лице. Знал немец французский, знал. Да и немец ли? По-русски говорил правильно, но не совсем чисто, с чуть заметным акцентом.

– Что у тебя еще есть?

Товар был хороший: мука, крупа, соль-сахар, сало, даже каменно твердые пряники. Иголки с нитками, топоры, кремни для пистолетов и ружей.

– И не боязно с таким-то товаром по военным дорогам? – спросил Буслаев. – Француз ведь тебе платить не станет. И мерси не скажет.

– До француза, господин офицер, я не касаюсь. Держусь возле русского солдата.

– А почему не с армией? Зачем к нам пристал?

Немец добродушно и широко развел руки.

– Возле армии своих коммерсантов хватает.

Подошел Волох, шепнул Алексею в ухо:

– Уздечка на той лошади совсем не нашей работы. Смекай, Алексей Петрович.

Раздвинув тонкостволые березки, из лесочка вышел богатырь с глупым лицом, подтягивая штаны, валко подошел к фуре.

– Кто таков? – спросил Алексей немца.

– Сын. Убогой. Немтырь.

– Да еще и глухой?

– Беда, господин офицер. Не говорит и не слышит с мальства. Но понятливый.

Это Алексей заметил. Парень, по-всему, прекрасно понимал их разговор.

– Немой, – вставил свое слово Буслаев, – не очень большая беда. Не проговорится, глупого слова не скажет. Глухому хуже: не услышит «Стой! Кто идет?» и на штык напорется.

Немец угодливо рассмеялся. Алексей незаметно подмигнул Волоху и указал глазами на пистолет. Тот не стал спешить, но деловито спросил хозяина:

– А вино-то у тебя есть? Господам офицерам пить хочется.

– Простите со всем великодушием, – опять широко развел руки, выпятив живот, – кончилось вино. Могу предложить по стакану воды.

– Воды мы и дома напьемся. – И Волох, словно потеряв интерес к разговору, отошел, стал бесцельно шагать кругами, пиная носком сапога кротовые кучки.

Зайдя за спину богатыря, неожиданно выдернул пистолет и выстрелил в воздух. Немец вздрогнул и заморгал, а глухой немтырь подпрыгнул так, будто его шилом ткнули.

– Вяжите их! – приказал Алексей соскучившимся гусарам.

Немой богатырь взревел, нагнулся было схватить лежащий под ногами сук, но Волох ударил его коленом в лицо, рубанул кулаком по склонившейся шее.

– Господа, господа! – залепетал в голос немец. – Это недоразумение! Я имею разрешение от вашего командования! Мне обещали орден!

– Будет тебе орден, – зло бормотал Ефрем, стягивая ему руки. – Анна на шее. В самый раз придется: Наполевону своему на том свете похвалишься. – И он продолжал яростно обматывать кисти, а потом и все обильное тулово шпиона.

– Да куда мотаешь? – осерчал, не вытерпев, Волох. – Обрежь!

– Как же! Жалко: длинная веревка получше короткой. А ну как повесить не хватит.

Схваченных забросили в фуру. Волох, ранее других забравшись туда и по углам пошарив, вытащил на свет едва не двухведерный бочонок.

– А врал супостат, что вина не держит! За одно за это повесить надо.

Волох выбрался наружу, выдернул затычку и, запрокинув голову, поднял над ней бочонок. Фыркнул, зло сплюнул:

– Тьфу! Постно масло! И тут соврал шельмец!

Сорвал пучок сухой травы и стал оттирать залитый на груди мундир. Гусары хохотали: «На шаромыжку стал похож», а Ефрем забрал у него бочонок и аккуратно закупорил.

– Вот оно и славно. С таким маслицем уж как хороша каша!

– Казаку от каши мало пользы, – проворчал Волох. – Ловите коней, запрягайте.

– Алексей, – тихо сказал Буслаев, – кажется, нам сегодня большая удача выпала.

– Я тоже так думаю. Не зря он по лагерю бродил. Ну что ж, я полагаю, мы с ним добром договоримся.

– Это о чем? Что ты задумал?

– Не спрашивай, а то спугнешь.

– А я догадался! – засмеялся Буслаев своим хорошим смехом.

– Господин полковник, – доложил, входя в отцовскую палатку, Алексей, – поймали шпионов. Ввести?

– А зачем? – удивился князь. – Повесить их. Только где-нибудь подальше. Чтобы не смердили.

– От них большая польза может быть.

– От шпиона, Алеша, только одна польза – патроны на него не тратить, веревкой обходиться.

– Постой, батюшка. – Алексей присел рядом. – Сдается мне, что этот немец вовсе не случаем здесь.

Отец с недоверием поиграл бровями, привычно поправил непослушный ус.

– Что за притча, Алексей?

– А вот мы проверим. – И он зашептал в волосатое отцовское ухо.

Отец отстранился, покачал головой.

– Дело говоришь? – спросил, а не одобрил. – Давай-ка его сюда.

– Волох! – крикнул Алексей. – Веди немца. Да развяжи его, не убежит.

Волох ввел немца, подтолкнул в спину. Стал значительно сматывать веревку в кольцо через кисть к локтю.

– Обыщи его.

Немец сбросил на землю шапку, готовно еще шире распахнулся, стал выворачивать карманы. Кисет, кошель на медных кольцах, трубка, огниво, носовой платок в цветочках.

– Сапоги сымай, – мрачно приказал Волох. Перевернув, потряс каждый сапог. Но кроме сенной трухи ничего не вытряс.

– Кто вы такой? – строго спросил князь.

– Моя фамилия Шульц. Купец, у меня была в Москве лавка. Она сгорела и разграблена. Я честный человек, господин офицер. Я на стороне русской армии и российского императора.

– Вы немец?

– Так точно. Мои предки приехали в Россию еще при государе Петре.

– Волох, покличь корнета Александрова.

Шульц с облегчением поднял с земли шапку, зажал в кулаке.

– Зачем выдавали своего сына за глухонемого?

Шульц растерялся, покраснел.

– Моя вина, господин офицер. Но вы можете понять мои чувства, как любящего отца. Я опасался, что его могут забрать на войну.

Князь горько, с презрением усмехнулся.

– Я тоже любящий отец. Но если бы мой сын в годину испытаний шмыгнул бы за мою спину, своей рукой бы удавил. Как, Алеша, правильно говорю?

Шульц вскинул голову, взглянул на Алексея, отвернулся.

– Позволите? – В палатку шагнул корнет Александров.

– Корнет, известны ваши познания в языках. Послужите нам толмачом.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие.

– Подойдите ко мне. Поближе.

Полковник дружески взял корнета за талию и что-то нашептал в ухо. Александров зарделся и кивнул, нетерпеливо освобождая талию от ухватистой руки князя.

– Корнет, спросите у этого достопочтенного маркитанта по-немецки: зачем он выдает какого-то глупого мужика за своего сына?

Шульц изменился в лице, толстые щеки его побледнели. Корнет сказал ему короткую фразу.

– Господин офицер, – голос его дрожал, щеки тряслись, – это есть мой настоящий сын…

– Отвечайте на вопрос, сделанный вам корнетом. Он неточно перевел мою фразу. Он спросил вас: где в Москве, на какой улице находилась ваша лавка? Не забыли? Но у вас дурная память, вы не помните даже родной язык. Но, надеюсь, вы помните, как поступают со шпионами в военное время?

Шульц рухнул на колени, выронил шапку, но тут же подхватил и прижал ее к груди.

– Я не шпион. Это временное недоразумение. Оно поправится, не надо спешить. Сгубить невиновного – это грех!

– Волох! Ну-ка, доставь сюда этого молодца немого. Пусть поговорит напоследок.

Волох втолкнул богатыря – с разбитым лицом, скособочившегося головой на замлевшей шее.

– Ну, милостивый государь, – ехидно произнес по-французски полковник, – что скажете?

Парень развел руки, сделал улыбку непослушными губами: мол, рад бы сказать, да не могу.

– Ну вот, – Алексей с улыбкой повернулся к Шульцу, – а вы говорили, что он понятливый.

Князь махнул рукой, будто отогнал надоедную муху:

– Волох! На осину их. Обоих.

Шульц бросил наземь шапку, сел на нее и зарыдал в голос. Волох, что-то смекнув, поднял его за шиворот, схватил шапку и, вспоров тесаком подкладку, вытащил на свет много раз сложенный листок. Шульц затих, белые щеки его налились краснотой.

– Ну-ка, – князь стал брезгливо разворачивать бумагу. – А провоняла-то… Ишь! – он весело покрутил ус и прочитал всем: – «Нижеозначенные господа… исполняют миссию французского командования… подлежат к оказанию им всяческого содействия, помощи и защиты».

Шульц безропотно сознался. Сам он не московский купец, а французский маркитант; сын его дезертировал и был пойман. Дабы избежать расстрела согласился вместе с отцом «исполнять» шпионскую миссию в местах, где действовали партизаны. Собирать сведения и доставлять во французские части. Что да как, а шпионы у Бонапарта работали исправно.

– Я не кат, – сказал Волох, – но своей рукой их повешу. На одном дереве. Чтоб не скучали. Ефим добрую веревку припас…

– Успеешь, – прервал его Алексей. И повернулся к Шульцу. – Вот что, нижеозначенный, отправишься к Горюнову… Знаешь это село? Вот и ладно. Завтра там будет проходить резервный полк твоего императора. Донесешь, что за Семеновской рощей стоит биваком на отдыхе большой отряд партизан. Тебе за это донесение сыновьи грехи простят и Почетного легиона дадут. Скажешь, главные силы у них – казаки. И что самое лучшее – ударить по биваку всеми орудиями. А потом уж остатки добрать кавалерией. Все понял? Сын твой останется у нас. Если что не так соврешь, повесим.

– Лучше я его на кол посажу, – пообещал Волох.

– А что? – одобрил князь. – Я бы посмотрел. Не приходилось видать. Что скажешь?

Шульц поклялся исполнить все в точности.