Этот человек являлся помощником Ардавурия при заключении мирного договора с Персией в 422 году и при Маркиане должен был сделаться главным управляющим и, следовательно, одним из четырех основных министров государства. Гиббон называет его «мудрым и красноречивым Максимином», он, безусловно, являлся одним из самых способных воинов и дипломатов своего времени.
П. Фр. 8. Когда евнух Хрисафий предложил Эдекону убить Аттилу, император Феодосий и магистр оффиций Марциал, которые строили планы об этих предложениях, посчитали, что лучше отправить послом к Аттиле не только Бигилу, но и Максимина. Они велели Бигиле под видом исполнения обязанностей переводчика делать все, что Эдекон посчитает нужным, а Максимину, который ничего не знал о задуманном ими, передать письма императора. О людях, отправленных в посольство, было записано, что Бигила – переводчик, а Максимин выше Бигилы по положению, человек прославленного рода и советник императора по важнейшим вопросам. Затем было сказано, что человеку, нарушающему мир, не стоит вторгаться на землю римлян. Император добавил: «Я послал тебе семнадцать беглецов в дополнение к уже выданным, поскольку больше нет». Так было сказано в послании. Император велел Максимину на словах передать Аттиле, что последний не должен просить послов высокого достоинства приходить к нему [56] , ибо так не делалось ни при его предках, ни для других правителей Скифии, а вестником в посольство отправлялся любой случайный воин. Для улаживания спорных дел лучше было бы послать к римлянам Онегесия, ибо с тех пор, как Сардика была разрушена, невозможно было ему (то есть Аттиле) прибыть в этот город с человеком консульского звания.
Своими просьбами Максимин убедил меня отправиться с ним в это посольство. И вот мы пустились в путь вместе с варварами и достигли Сардики, находящейся от Константинополя в тринадцати днях пути для путника, путешествующего налегке. Остановившись там, мы подумали, что правильно будет пригласить Эдекона и сопровождающих его варваров на обед. Вслед за тем жители дали нам овец и быков, которых мы зарезали и приготовили трапезу. Во время пира, когда варвары прославляли Аттилу, а мы императора, Бигила сказал, что не следует сравнивать бога и человека, подразумевая под человеком Аттилу, а под богом Феодосия. Тогда гунны рассердились и, разгорячась, пришли в ярость. Однако мы повернули разговор к другим темам, и благодаря дружеским попыткам они успокоились. После обеда, когда мы разделились, Максимин осыпал Эдекона и Ореста подарками: шелковыми одеждами и индийскими камнями [57] .
Дождавшись ухода Эдекона, Орест сказал Максимину, что он умен и весьма благороден, поскольку не обидел их, как люди при императорском дворе. Он говорил, что те, приглашая Эдекона без него на пир, оказывали ему почтение подарками. Эта речь показалась нам бессмысленной, поскольку он ничего не знал о том, что было открыто выше. Он ушел, так и не ответив нам, хотя мы не раз спросили, как и когда он был обойден, а Эдекон почтен. На следующий день, тронувшись в путь, мы рассказали Бигиле, что поведал нам Орест. Тот ответил, что Оресту не следует сердиться из-за того, что к нему относятся иначе, чем к Эдекону, ибо он является слугой и писцом Аттилы, а Эдекон – первым человеком в воинских делах, поскольку он гуннского происхождения [58] и во многом превосходит Ореста. Произнеся это и переговорив с Эдеконом наедине, позднее он сообщил нам, говоря то ли правду, то ли ложь, что передал тому рассказанное и с трудом его успокоил, поскольку тот сильно разгневался.
Приехав в Наисс, мы нашли город брошенным жителями, поскольку его разрушили враги. В христианских приютах обнаружились люди, пораженные болезнью. Остановившись на открытом месте недалеко от реки – ибо каждое место на берегу было усеяно костями убитых на войне, – на следующий день мы прибыли к Агинтею, командиру войск в Иллирии, находившемуся рядом с Наиссом, чтобы передать приказания императора и получить беглецов. Он должен был отдать пятерых из семнадцати, о которых было написано Аттиле [59] . Мы поговорили с ним и условились, что он отдаст гуннам пятерых беглецов, которых пошлет с нами, обойдясь с ними милостиво.
Переночевав, мы отправились от пределов Наисса к Дунаю и вступили в какое-то темное место, где дорога имела множество поворотов, изгибов и извивов. Когда наступил рассвет, восходящее солнце показалось перед нами, хотя мы думали, что путешествуем на запад, так что, незнакомые с местностью той страны, мы закричали, полагая, что солнце движется в обратном направлении и это предвещает удивительные и необычные события. Из-за переменчивости местности эта часть дороги была обращена к востоку.
После такого трудного пути мы вышли к лесистой равнине. Нас встретили варвары-перевозчики и переправили через Дунай на лодках, которые они делают сами из одного дерева, срубая и выдалбливая его изнутри. Они приготовили их не ради нас и уже перевезли на другую сторону толпу варваров, которая встретилась нам по пути, поскольку Аттила хотел прийти на римскую землю будто бы для охоты. Однако на самом деле царственный скиф собирался сделать это для приготовлений к войне под тем предлогом, что не все пленники были выданы.
Переправившись через Дунай и проехав с варварами около семидесяти стадиев, то есть примерно восемь миль (почти 13 км), мы были вынуждены ждать в определенном месте, чтобы Эдекон и его спутники могли отправиться к Аттиле и известить о нашем прибытии. Варвары, служившие нашими провожатыми, остались с нами. В конце дня, когда мы трапезничали, услышали топот приближающихся коней. Вскоре показались два скифа, которые велели нам отправляться к Аттиле. Мы предложили им сначала поужинать с нами, и они, спешившись, получили хорошее угощение, а на следующий день показали нам дорогу. В девятом часу дня, то есть в три пополудни, мы прибыли к шатрам Аттилы – оказалось, что у него их множество, – но когда мы захотели разбить свои шатры на некотором возвышении, то этому воспротивились встретившие нас варвары, потому что шатер Аттилы стоял ниже. Мы разместились там, где скифам показалось лучше, а Эдекон, Орест, Скотта и другие избранные мужи гуннов пришли и спросили нас, чего мы хотели бы добиться этим посольством.
Удивившись неожиданному вопросу, мы переглянулись, но они продолжали настаивать на ответе. Мы сказали, что император велел нам говорить с самим Аттилой и ни с кем другим, но Скотта, рассердившись, заметил, что таков был приказ их повелителя, ибо по своей воле они не пришли бы из праздного любопытства.
Мы ответили, что нет такого закона касательно послов – вести переговоры о предмете своего посольства через других людей, не встретившись и не представившись тому, к кому они были отправлены. Мы отметили, что скифам к тому же это небезызвестно, так как они часто приезжают послами к императору; правильно было бы, если бы и к нам относились так же, а иначе мы не сообщим о цели нашего посольства.
Тогда они оборвали разговор, отправились к Аттиле и вернулись уже без Эдекона. Они сообщили нам все, для чего мы отправились послами, и приказали уехать как можно скорее, если нам больше нечего добавить. От таких слов мы пришли в еще большее недоумение, ибо трудно было понять, как стали известны тайные решения императора.
Мы подумали, что нашему посольству не будет пользы, пока мы не увидим самого Аттилу. Поэтому мы сказали: «Вопрос вашего повелителя в том, прибыли ли мы в качестве послов, чтобы решить дела, упомянутые скифами, или какие-то другие, но в любом случае мы не будем обсуждать их с другими людьми». Тогда они велели нам уехать.
Пока мы готовились к путешествию, Бигила стал бранить нас за ответ, говоря, что лучше быть пойманным на лжи, чем вернуться ни с чем. Он заметил: «Если бы я поговорил с Аттилой, то легко убедил бы его прекратить разногласия с римлянами, ибо я стал его другом во время посольства Анатолия » [60] . Он сказал это, а также отметил , что Эдекон весьма расположен к нему. С такой целью посольства и делами, которые в любом случае следовало обсудить, он старался, искренне или притворно, воспользоваться случаем и осуществить планы, задуманные против Аттилы, и принести золото, которое, как сказал Эдекон, было необходимо разделить между нужными людьми. Однако он не знал, что его предали, ибо Эдекон дал лживое обещание или же испугался, что Орест передаст Аттиле, что тот сказал нам после пира в Сардике. В таком случае он страшился, что его обвинят потому, что он разговаривал с императором и евнухом без Ореста и открыл Аттиле заговор против него, рассказав о количестве золота, которое должны прислать. Он также поведал о цели нашего посольства.
Наша поклажа уже была навьючена на животных, и мы, не имея выбора, готовились отправиться в путь ночью, когда пришли другие варвары и сказали, что Аттила ввиду позднего часа приказывает нам подождать. В то самое место, откуда мы пустились в путь, какие-то люди доставили нам от Аттилы быка и речную рыбу, так что мы поужинали и отправились спать.
Когда наступил день, мы подумали, что варвар мог отдать какие-то более мягкие указания, но он опять прислал тех же самых людей и приказал нам уехать, если нам нечего сказать, кроме того, что им и так известно. Мы не ответили и готовились к путешествию, хотя Бигила настойчиво убеждал, что мы должны сказать, будто у нас есть для них и другие сведения. Когда я увидел Максимина в большом унынии, то позвал Рустиция [61] , хорошо знавшего язык варваров и приехавшего с нами в Скифию не в составе посольства, а по делу к Констанцию [62] . Он был родом из Италии, и Аэций, полководец западных римлян, послал его к Аттиле в качестве секретаря. Я пришел с Рустицием к Скотте, ибо Онегесий в то время отсутствовал. Обратившись к нему через переводчика Рустиция, я сказал, что он получит от Максимина множество даров, если устроит ему встречу с Аттилой. Я утверждал, что посольство Максимина будет полезно не только римлянам и гуннам, но также и Онегесию, который, как желает того император, прибудет к нему для улаживания разногласий меж двух народов и получит богатые подарки. Поскольку Онегесий отсутствовал, я сказал, что Скотта должен помочь нам – а точнее, своему брату – в этом благородном деле. Я говорил, что знаю, как Аттила доверяет ему, но рассказы о нем не заслуживают доверия, пока на собственном опыте мы не убедимся в его влиянии. Он ответил, что мы не должны сомневаться, когда он у Аттилы, то говорит и поступает так же, как брат. Затем он сразу сел на коня и поскакал к шатру Аттилы.
Я вернулся к Максимину, который в сложившихся обстоятельствах вместе с Бигилой пребывал в унынии и растерянности. Я передал, что сказал Скотте и что услышал от него, и заявил, что нужно приготовить для варвара подарки и обсудить, что мы ему скажем. Оба они вскочили, так как лежали на траве, похвалили мой поступок и позвали обратно людей, уже выступивших с навьюченными животными. Затем они стали обсуждать, как будут обращаться к Аттиле, как передадут ему дары императора и те, что Максимин привез лично от себя.
Пока мы занимались этим, Аттила через Скотту позвал нас, и мы отправились в его шатер, который охраняла целая толпа варваров, стоящая вокруг. Войдя, мы увидели Аттилу сидящим на деревянном кресле. Когда мы остановились поодаль от трона, Максимин вышел вперед, приветствовал варвара и передал ему письмо императора, сказав, что император молится, чтобы он и его близкие были живы и здоровы.
Аттила ответил, что со своей стороны желает, чтобы у римлян было все, чего они желают. Он сразу же обратился к Бигиле, называя того бесстыдным зверем и спрашивая, зачем он хотел приехать к нему, если знал условия мира, заключенного между ним и Анатолием, к тому же сказано было, что к нему не должны являться послы, пока варварам не будут выданы все беглецы.
Бигила ответил, что у римлян нет ни одного беглеца из скифского народа, ибо всех их передали. Аттила разгневался еще больше и, осыпая его бранью, кричал, что посадил бы его на кол и отдал бы на съедение птицам, если бы не считал, что нарушит закон о посольстве, подвергнув его такому наказанию за бесстыдство и безрассудные речи. Он утверждал, что у римлян много беглецов из его народа, чьи записанные на листе бумаги имена он велел прочесть секретарям. Когда те упомянули обо всех, Аттила приказал Бигиле уехать без дальнейших промедлений. Он послал с ним Эслу, дабы передать римлянам, что те должны отправить с ним всех варваров, бежавших к ним со времен Карпилеона, который, будучи сыном полководца римлян Аэция, стал заложником при его дворе [63] . Он не позволит собственным слугам идти против него войной, даже если они и не смогут помочь тем, кто передал им защиту родной земли, ибо, говорил он, какой город или какую крепость из тех, что он собирался захватить, спасли бы эти беглецы? Когда Бигила и Эсла объявят его решения касательно беглецов, он приказал им вернуться и сообщить, намерены ли римляне выдать их или же собираются начать из-за них войну.
Он также велел Максимину остаться, чтобы он мог передать с ним ответ императору относительно написанного, и принял дары. Передав их и вернувшись в свой шатер, мы обсудили все сказанное с глазу на глаз. Бигила выразил удивление, что Аттила теперь грубо бранит его, хотя, когда он участвовал в прежнем посольстве, тот казался спокойным и добрым по отношению к нему. Я высказал опасение, что кто-то из варваров, пировавших с нами в Сардике, настроил Аттилу против него, сообщив, как он назвал императора римлян богом, а Аттилу человеком. Максимин посчитал это объяснение вероятным, поскольку на самом деле не являлся участником заговора, устроенного евнухом против варвара. Однако Бигила сомневался и, как мне показалось, недоумевал, почему Аттила набросился на него. Как он сказал нам позже, он не думал, что Аттиле сообщили о произошедшем в Сардике или о подробностях заговора, поскольку никто из толпы не осмеливался заговорить с ним из-за обуявшего всех страха, а Эдекон должен был сохранить мир из-за своих клятв и сомнительности дела, чтобы его как участника этих планов не посчитали сочувствующим им и не предали смертной казни.
Пока мы пребывали в великих сомнениях, пришел Эдекон и отвел Бигилу в сторону от нас, притворяясь, будто и вправду участвует в заговоре. Он велел, чтобы принесли золото для тех, кто вместе с ним будет участвовать в этом деле, и ушел. Когда я стал подробно допытываться, что Эдекон сказал ему, он постарался обмануть меня – будучи сам обманут – и, скрывая истинную причину, ответил, будто Эдекон сообщил ему, что Аттила гневается на него из-за беглецов, ибо ему было нужно или получить их всех, или чтобы к нему прибыли послы из самой высшей знати.
Пока мы обсуждали это, несколько людей из свиты Аттилы пришли и сказали Бигиле и нам, чтобы мы не покупали римских пленников, варваров-рабов, лошадей или чего-нибудь еще, кроме необходимых для пропитания продуктов, пока разногласия между римлянами и варварами не будут разрешены.
Варвар проделал это так ловко, что Бигилу легко можно было поймать на деле, направленном против него, – ведь ему было бы трудно назвать причину, по которой он привез золото, – также он (Аттила) воспользовался ответом, который должен был дать послам, как предлогом, чтобы мы могли дождаться Онегесия и он получил дары от императора, которые мы желали передать.
Так случилось, что Онегесий со старшим сыном Аттилы был послан к акатирам [64] . Это гуннское племя подчинилось Аттиле по следующей причине. Этот народ имел множество вождей согласно племенам и родам, и император Феодосий отправил им дары, чтобы с его поддержкой они отказались от союза с Аттилой и заключили союз с римлянами. Однако человек, привезший дары, раздал их разным царям, не сообразуясь с их положением. В результате Куридах, старший по власти, получил дары вторым и, будучи обойденным и лишившись своих почестей, призвал Аттилу против своих соправителей. Аттила без промедления выслал войско, истребив одних и подчинив других, и пригласил Куридаха разделить с ним плоды победы. Однако тот, подозревая заговор, ответил: «Человеку трудно явиться пред ликом бога; ведь если невозможно смотреть прямо на солнечный диск, то как же можно без страданий смотреть на величайшего из богов?» Так что Куридах остался на собственных землях и сохранил власть, тогда как остальная часть акатиров покорилась Аттиле. Желая поставить царем этого народа своего старшего сына [65] , Аттила послал к ним с этой целью Онегесия. Поэтому, как было сказано, он вынудил нас ждать, пока Бигила и Эсла отправились в римские земли под предлогом возврата беглецов, но на самом деле, чтобы Бигила мог привезти для Эдекона золото.
Когда Бигила пустился в путь, мы ждали после его отъезда один день, а на следующий отправились с Аттилой в северные области страны. Какое-то время мы ехали с варваром, а затем свернули на другую дорогу, нам велели сделать это скифы, бывшие нашими провожатыми, поскольку Аттила собирался приехать в какую-то деревню, где хотел жениться на дочери Эскама [66] . У него было много жен, но он согласно скифскому обычаю взял еще и эту женщину. Отсюда мы отправились по ровной дороге, идущей по равнине, и пересекли судоходные реки, из которых самыми большими после Дуная были Дрекон, так называемый Тигас и Тифезас. Нас переправили через них на таких же лодках, сделанных из единого ствола дерева, какие используют жители на берегах этих рек. Другие реки мы пересекли на плотах, которые варвары везли на повозках, чтобы использовать в затопленных местах.
В деревнях нам щедро приносили продовольствие, просо вместо пшеницы и «мед» – как он называется на местном языке – вместо вина. Сопровождающим нас слугам тоже приносили просо и давали изготовленный из ячменя напиток, который варвары называют «камон». Окончив свое долгое путешествие вечером, мы устроили привал у озера с чистой водой, откуда ее берут жители ближайшей деревни. Вдруг поднялся ветер, и началась буря с громом, частыми вспышками молний и проливным дождем; она не только повалила наш шатер, но и покатила наши пожитки в воды озера. Напуганные царившей в воздухе стихией и всем, что случилось, мы покинули это место и в темноте под дождем отделились друг от друга, ибо каждый избрал ту дорогу, которую считал для себя легкой. Добравшись до хижин деревни – ибо мы вернулись к ней, все разными путями, – мы встретились в одном месте и с криками стали разыскивать необходимые вещи. На шум выскочили скифы и зажгли тростник, который они используют для разведения огня; принеся свет, они спросили, отчего мы так кричим. Бывшие с нами варвары ответили, что мы испугались бури, и потому скифы пригласили нас в свои хижины и, запалив множество тростников, предоставили нам приют.
В этой деревне правила женщина – одна из жен Бледы, – она прислала нам еду и красивых женщин для отдыха. Таков скифский обычай оказания почтения [67] , но мы, когда кушанья были выложены, проявили к женщинам доброту и отказались от общения с ними. Мы остались в хижинах до утра, а затем обратились к поиску своих пожитков. Мы нашли все: некоторые на том же месте, где нам случилось остановиться, другие на берегу озера, а третьи в воде. Тот день мы провели в деревне, суша свои вещи, ибо гроза прекратилась и светило солнце. Позаботившись о лошадях и других вьючных животных, мы отправились к принцессе, поприветствовали ее и передали ей подарки, три серебряные чаши для питья, красные кожи, перец из Индии, плоды пальмы и другие лакомства – дары, которые варвары ценят, поскольку те попадают к ним нечасто. Мы поблагодарили ее за доброту и гостеприимство.
Через семь дней пути мы остановились в какой-то деревне, наши скифские провожатые велели нам сделать это, поскольку Аттила собирался ехать той же дорогой, и нам надлежало следовать позади него. Там мы встретили несколько западных римлян, которые также прибыли к Аттиле в качестве послов. Среди них были Ромул, человек, удостоенный звания комита, Промот, управлявший провинцией Норик, и Роман, командующий войсками в звании дукса . Вместе с ними были Констанций, которого Аэций послал к Аттиле в качестве секретаря, и Татул, отец спутника Эдекона Ореста; эти люди совершали путешествие не с посольскими обязанностями, а из дружбы с остальными: Констанций благодаря своему прежнему знакомству с этими людьми в Италиях, а Татул из-за родства. Его сын Орест женился на дочери Ромула, который был родом из Патавиона – города в Норике.
Они предприняли посольство, дабы укротить гнев Аттилы, желавшего, чтобы ему выдали Сильвана, управляющего банком Армия [68] в Риме, так как тот получил от Констанция несколько золотых чаш. Этот Констанций родом из западных галатов или галлов, был послан к Аттиле и Бледе в качестве секретаря, так же как и Констанций после него. Когда скифы осаждали Сирмий в Паннонии [69] , он получил эти чаши от епископа города с уговором, что выкупит его, если случится так, что город захватят, а он уцелеет, или же спасет тех горожан, что будут уведены в плен, если его убьют. Однако после покорения города Констанций не позаботился о выполнении этого договора и, приехав по какому-то делу в Рим, получил золото от Сильвана, отдав ему чаши с тем условием, что в течение установленного времени либо выплатит деньги, данные под проценты, и получит свой залог обратно, либо Сильван распорядится им по своему усмотрению. Однако позднее Аттила и Бледа, заподозрив Констанция в предательстве, распяли его.
Спустя какое-то время, когда Аттиле стало известно о чашах, он захотел, чтобы Сильвана выдали ему как человека, укравшего его собственность. Поэтому от Аэция и императора западных римлян были отправлены послы, дабы передать, что Сильван, будучи заимодавцем Констанция, получил чаши в качестве залога, а не как украденные вещи, и обменял их на деньги, отдав священникам, а не обычным людям [70] , ибо людям негоже использовать для обычного питья чаши, посвященные богу. Если же эта праведная причина или благоговение перед божеством не удержат Аттилу от требования чаш, то они обещали прислать вместо них золото, но отказались выдать Сильвана, ибо они не выдадут человека, не совершившего ничего дурного. Такова была причина их посольства, и они следовали за Аттилой на небольшом расстоянии, чтобы варвар мог дать им ответ и отправить их обратно.
Совершая такое же путешествие, мы ждали его, чтобы пропустить вперед, а затем вместе со всеми двинуться следом. Мы пересекли какие-то реки и пришли в очень большую деревню, где жилище Аттилы, говорят, лучше, чем в других местах [71] . Оно было построено из плотно пригнанных, тщательно отесанных бревен и досок и окружено деревянным забором, задуманным не для безопасности, а для красоты. Рядом с жилищем царя выделялся дом Онегесия, также окруженный деревянным забором, но не украшенный башнями, как дом Аттилы. Недалеко от ограды располагались большие бани, которые Онегесий, уступающий в своей власти у скифов лишь Аттиле, построил, получив камень из земель Паннонии. У варваров, живущих в тех местах, нет ни камня, ни дерева, и они используют привезенное дерево. Строитель бань, захваченный в плен в Сирмии, думал, что в качестве награды за свою искусную работу получит свободу. Однако он был разочарован и попал в рабстве у скифов в еще большую беду, ибо Онегесий сделал его банщиком, и тот был вынужден прислуживать ему и его домочадцам, когда они мылись.
Когда Аттила въезжал в деревню, его вышли встречать девушки, шедшие перед ним рядами под тонкими белыми льняными покрывалами, такими длинными, что под каждым из них, по обе стороны поддерживаемым руками женщин, следовали семь или больше девушек. Таких рядов женщин под льняными покрывалами было много, и они пели скифские песни. Когда Аттила приблизился к дому Онегесия (ибо дорога ко дворцу вела мимо него), вышла жена Онегесия с толпой слуг, часть которых несла лакомства, а часть вино (это у скифов знак величайшего почтения), они приветствовали его и просили вкусить пищу, принесенную ему с дружеским радушием. Чтобы порадовать жену своего близкого друга, Аттила, сидя на лошади, ел, а прислуживавшие ему варвары высоко подняли серебряное блюдо. Попробовав поднесенного ему вина, он проследовал во дворец, который был выше остальных домов и располагался на возвышении.
Мы остановились в доме Онегесия, поскольку он сам пригласил нас, ибо уже вернулся вместе с сыном Аттилы [72] . Там мы пообедали, нас принимали его жена и главные члены его семьи; сам он по возвращении сразу отправился на встречу с Аттилой, чтобы рассказать ему об итогах дела, ради которого был послан, и о несчастном случае, произошедшем с сыном Аттилы (последний поскользнулся и сломал правую руку), так что у него не было времени обедать с нами. После обеда мы покинули дом Онегесия и разбили свои шатры близ дома Аттилы, чтобы Максимин, когда ему придется пойти к Аттиле или встретиться с другими мужами его двора для беседы, не был отделен от них большим расстоянием.
Мы переночевали в месте, избранном для жилья. Когда начался день, Максимин послал меня к Онегесию, чтобы вручить тому дары, которые он давал лично и которые прислал император, и узнать, где и когда тот желает с ним поговорить. Придя со слугами, несшими эти дары, я терпеливо ждал, так как двери были заперты, пока кто-нибудь не выйдет и не объявит о нашем прибытии.
Пока я ждал и прогуливался у ограды дома, ко мне подошел человек в скифской одежде, которого я принял за местного жителя. Однако он приветствовал меня на эллинском языке, сказав «здравствуй» (хере), и я удивился, что скиф говорит по-эллински. Будучи смесью разных народов, в дополнение к собственному варварскому языку те, кто ведет дела с римлянами, изучают язык гуннов или готов и даже латинов, но на эллинском языке им нелегко говорить, кроме тех, кто был уведен пленниками из Фракии и с морского побережья Иллирика. Однако их легко узнать при встрече как людей, которых постигло несчастье, по изорванной одежде и нечесаным волосам. Этот же человек походил на хорошо одетого скифа, живущего в роскоши и остриженного в кружок [73] .
Поприветствовав его в свою очередь, я спросил, кто он, откуда пришел в эту варварскую землю и (почему) принял скифский образ жизни. Он же в ответ задал вопрос, почему я так хочу узнать это. Я сказал, что причиной моего любопытства является его греческий язык. Тогда, рассмеявшись, он сообщил, что происходит из греков; приехав по торговым делам в Виминаций, город в Мезии на реке Дунае, и прожив там долгое время, он женился на очень богатой женщине. Однако когда город перешел к варварам [74] , у него отняли все имущество; из-за принадлежавшего ему богатства его при дележе добычи выбрал Онегесий – ибо скифская знать выбирала после Аттилы пленников из числа зажиточных людей, поскольку продавала их за большие деньги. Он храбро сражался в последующих битвах с римлянами и народом акатиров и, отдав, согласно обычаю скифов, своему хозяину-варвару то, что сам добыл на войне, получил свободу. Он женился на варварской женщине и имеет детей, делит трапезу с Онегесием и ведет ныне лучшую жизнь, чем прежде.
Он сказал, что мужчины у скифов после войны привыкли жить спокойно, каждый доволен тем, что у него есть, вовсе не вызывая или вызывая очень мало неприятностей и сам не тревожимый. Однако у римлян война легко ломает людей, прежде всего потому, что они возлагают надежды о безопасности на других, поскольку из-за своих тиранов людям не позволено использовать оружие. Для тех же, кто использует его, опаснее трусость военачальников, которые не могут выдержать ведения войны. К тому же в мирное время события еще печальнее, чем бедствия войны, из-за очень больших налогов и притеснений, испытываемых от рук дурных людей, ведь законы не распространяются на всех. Если нарушитель закона – богач, он едва ли поплатится за свое преступление; если же он беден и не знает, как вести дела, то понесет наказание согласно закону – если только не уйдет из жизни раньше, чем закончится его суд, ибо такие судебные дела тянутся долго и на них тратится много денег. Возможно, самое тяжкое во всем – получать за плату то, что полагается по закону. Никто не начнет суда против дурного человека, пока не даст денег судье и его помощникам.
Когда он изложил эти и многие другие доводы, я в ответ спокойно сказал, что он должен выслушать и мои речи. Потом я заметил, что основатели римских порядков были мудрыми и благородными мужами, желавшими, чтобы дела не велись случайно. Они назначили одних быть охранителями законов, а других уделять внимание оружию и исполнять воинскую службу; им не поставили иной задачи, кроме как быть готовыми к битве и отправляться на войну уверенно, как на привычное занятие, поскольку страх заранее исчезает благодаря тренировкам. Третьим, занятым земледелием и заботой о земле, было назначено содержать и себя, и тех, кто воюет за них, путем собирания налога продуктами для войска [75] . Об обиженных они поручили заботиться иным: людям, которые поддержат утверждения не способных по слабости своей природы защитить свои права, и судьям, помогающим предписаниям закона. Нет недостатка и в заботе о тех, кто приходит к судьям, – среди этих людей некоторые пекутся о том, чтобы тот, кто добился решения судей, получил требуемое, а того, кто виновен в нарушении, не заставляли платить сверх определенного судьями. Если бы тех, кто заботится о таких вещах, не было, то повод для нового суда возникал бы из прежнего; выигравший тяжбу вел бы себя со своим противником жестоко, а получивший неблагоприятное решение упорствовал бы в своем незаконном мнении. К тому же для таких людей назначена определенная сумма денег, которую платят спорящие стороны, подобная той, что земледельцы платят солдатам. Разве не справедливо, вопросил я, содержать того, кто приходит тебе на помощь, и вознаграждать его за доброту? Точно так же пропитание лошади представляет выгоду для всадника, забота о скоте – для пастуха, о собаках – для охотника и о прочих созданиях – для людей, держащих их для собственной защиты и помощи. Когда люди платят за отправление правосудия и проигрывают тяжбу, то пусть приписывают эту неприятность собственной несправедливости и ничему иному.
Что касается слишком большой продолжительности тяжб, то пускай так и будет, ведь это происходит благодаря заботе о справедливости, чтобы судьи не нарушили аккуратности, действуя поспешно. Лучше, когда они, рассуждая, оканчивают тяжбу поздно, чем когда в спешке не только вредят людям, но и оскорбляют Бога, основателя справедливости. Законы устроены для всех – даже император повинуется им, – и неправда (как было сказано в его обвинении), что богачи безнаказанно нападают на бедняков, разве только кто-то на самом деле избежит наказания, укрывшись от разбирательства. Это избавление существует не только для богатых, любой бедняк может также обрести его, ибо хотя они и виновны, но не получают возмездия из-за отсутствия доказательств, однако это случается у всех народов, а не только у римлян. Что касается полученной им свободы, то я сказал этому человеку, что он должен благодарить судьбу, а не хозяина, который повел его на войну. И действительно, он мог по неопытности погибнуть от рук врага или, сбежав, подвергнуться наказанию своего господина. Римляне даже со слугами обращаются лучше. Они являют им отношение отцов или наставников, так что слуги, удерживаемые от дурных наклонностей, добиваются того, что считается для них лучшим, а хозяева наказывают их за грехи так же, как наказывают собственных детей. Их запрещено предавать смерти, как у скифов. Также есть много способов даровать свободу, которую они даруют легко, и не только при жизни, но и находясь при смерти и распоряжаясь своим имуществом как хотят. И как бы человек при смерти ни решил поступить со своей собственностью – это становится законом.
Мой собеседник заплакал и сказал, что законы прекрасны, а римское устроительство справедливо, но правители разрушают его, не заботясь о нем, подобно своим предшественникам [76] . Пока мы обсуждали подобные предметы, появился кто-то из слуг и открыл ворота ограды. Я подбежал и спросил, что делает Онегесий, ибо я хотел бы передать ему кое-что от посла, прибывшего от римлян. Тот ответил, что я встречусь с ним, если подожду немного, так как он собирается выходить.
И действительно, прошло немного времени, и я увидел, как он выходит. Приблизившись, я сказал, что римский посол приветствует его и я пришел с дарами от него, а также что у меня есть золото, присланное императором. Я спросил, когда и где он желает поговорить с Максимином, так как последний стремится встретиться. Он приказал своим слугам принять золото и дары и велел мне доложить Максимину, что придет к нему тотчас же. Вернувшись, я объявил, что Онегесий близко. И тут он зашел в наш шатер.
Обращаясь к Максимину, он поблагодарил его и императора и спросил, что Максимин желал сказать, раз позвал его. Римлянин ответил, что пришло время, когда Онегесий обретет большой почет среди людей, если поедет к императору и, используя свой ум, разрешит противоречия и установит согласие между римлянами и гуннами. Он сказал, что [от этого] будет польза не только обоим народам, но что он сам также получит множество выгод для своего семейства, поскольку и он, и его дети всегда будут друзьями императора и его народа.
Онегесий спросил: «Какие же поступки доставят удовольствие императору и как можно уладить для него разногласия?» Максимин ответил, что, приехав на римскую территорию, он заслужит благодарность императора и уладит разногласия путем тщательного изучения их причин и устранения их согласно условиям мира. Тот сообщил, что передаст императору и его министрам, чего желает Аттила. «Или, – спросил он, – римляне считают, что тронут меня просьбами настолько, что я предам своего господина, пренебрегу своим воспитанием у скифов, своими женами и детьми и не посчитаю рабство у Аттилы лучшим, чем богатство у римлян?» Он добавил, что ему выгоднее, оставшись в своей стране, усмирять дух своего господина относительно причин, по которым тот гневается на римлян, чем, перейдя к ним, подвергнуться проклятию за то, что сделал противное тому, что кажется Аттиле лучшим.
Сказав так, он вышел, велев прежде, чтобы я поговорил с ним о предметах, которые мы желали бы обсудить с ним, поскольку продолжающиеся посещения не подобали Максимину – человеку, выступающему в официальной должности.
На следующий день я пришел к ограде Аттилы с дарами для его жены. Ее звали Крека [77] , и от нее у Аттилы было трое сыновей, причем старший был правителем акатиров и других народов, живущих в Скифии вдоль Черного моря. Внутри ограды стояло множество домов, часть которых была из красиво прилаженных друг к другу досок, а другая из гладко отесанных до прямизны бревен; они были положены на брусья, создававшие круги. Начинаясь на уровне земли, круги поднимались до средней высоты. Здесь жила жена Аттилы. Я добился прохода у варваров, стоявших у двери, и увидел ее возлежавшей на мягком покрывале. Пол покрывали ковры из свалянной шерсти. Вокруг нее в ожидании стояло множество слуг, а служанки, сидевшие перед ней на полу, цветными нитями вышивали тонкие ткани, которые для украшения накидывают поверх варварских одежд. Приблизившись, я поприветствовал ее, передал наши подарки и вышел. Я отправился к другому дому, где случилось остановиться Аттиле, и ждал, пока выйдет Онегесий, поскольку тот покинул свой дом и был внутри. Стоя среди людей, ибо меня никто не задерживал – я был знаком и стражам Аттилы, и тем, кто сопровождал его, – я видел, как толпа подалась вперед, вокруг начались шум и суета, поскольку Аттила собирался выйти. Он появился из своего дома, шагая гордо и бросая по сторонам взгляды. Выйдя, он остановился вместе с Онегесием перед своим домом, и многие, имевшие разногласия друг с другом, подходили и узнавали его решение. Затем он вернулся в дом и принял прибывших к нему варварских послов.
Пока я ждал Онегесия, приблизились Ромул, Промот и Роман, приехавшие к Аттиле из Италии в качестве послов по делу о золотых чашах. Вместе с ними пришли Рустиций, бывший в свите Констанция, и Константиол, человек из паннонской земли, управляемой Аттилой. Они приблизились, чтобы поговорить и справиться, отпустили нас или заставили остаться. Я ответил, что жду у ограды, дабы узнать это у Онегесия. Затем я, в свою очередь, спросил, дал ли Аттила спокойный и благосклонный ответ относительно их посольства, а они сообщили, что он не изменил своего решения и собирается объявить войну, если ему не пришлют Сильвана или чаши.
Мы дивились варвару и его неразумности, а посол Ромул, опытный во многих делах, прекратил разговор, сказав, что большой успех и могущество, происходящие от удачи, возвеличили его, так что он не терпит простых предложений, если только не считает их исходящими от себя. Никто из тех, кто правил Скифией или какой-либо другой землей, не добивался таких больших успехов за столь короткое время, поскольку он правит даже островами Океана и вдобавок ко всей Скифии заставляет римлян платить дань. Он сказал, что Аттила стремится к еще большим достижениям, помимо прежних, и желает пойти против персов, чтобы еще больше расширить свои владения.
Когда один из нас спросил, какой путь он может избрать против персов, Ромул ответил, что землю мидийцев от Скифии отделяет небольшое расстояние и гуннам этот путь небезызвестен. Давно [78] , когда их страну охватил голод, они напали на нее, а римляне не противостояли им из-за войны, которую сами вели в то время.
Басих и Курсих, люди, позднее прибывшие в Рим для заключения союза, принадлежа к скифскому царскому роду и правя огромным количеством людей, вторглись на территорию мидян. Перебежчики рассказывали, что они пересекли пустынную страну, переправились через какую-то топь, которую Ромул считал Меотидой, провели пятнадцать дней, пересекая некие горы, и спустились в Мидию. Когда они грабили и разоряли страну, подошли полчища персов и, заняв более высокое место, наполнили воздух стрелами, так что гунны, пребывая в опасности, поспешно отступили, уйдя через горы. Они захватили мало добычи, ибо большую часть забрали мидяне. Опасаясь преследований врага, они пошли по другой дороге и, двигаясь… дней [79] от огня, что изливался из скалы, находящейся под водами моря, прибыли домой. Поэтому они знают, что страна мидийцев находится недалеко от Скифии. У Аттилы, если он пожелает отправиться туда, не будет больших трудностей и долгого путешествия, так что он подчинит мидян, парфян и персов и заставит их покориться выплате дани, ибо у него есть армия, которой не может сопротивляться ни один народ.
Когда мы стали молиться, чтобы он пошел против персов и начал войну с ними вместо нас, Константиол сказал, что опасается того, что Аттила, с легкостью покорив персов, вернется тираном, а не нашим другом. Ныне мы привозим ему золото из-за его звания, но если он победит парфян, мидийцев и персов, то больше не потерпит, чтобы римляне правили самостоятельно, а, считая их своими слугами, открыто станет отдавать им жестокие и невыносимые приказы. Звание, о котором упомянул Константиол, – римский полководец, магистр армии, и благодаря этому Аттила получал от императора дань, скрываемую под этим предлогом. Поэтому выплаты посылались ему под видом военных снабжений, выдаваемых полководцам. Так что, сказал Константиол, после того, как мидяне, парфяне и персы будут завоеваны, он избавится от имени, которым желают называть его римляне, и от титула, которым, как они считают, они его почтили, и заставит их обращаться к себе как к императору, а не как к военачальнику. Даже сейчас, гневаясь, он, бывает, говорит, что его слуги – это полководцы того правителя (императора) и что у него самого есть командиры, равные по достоинству императорам римлян. Вскоре случится увеличение его настоящего могущества, и Бог открыл это, явив меч Ареса. Это священный предмет, чтимый скифскими царями, поскольку посвящен господину войн. В древние времена он был спрятан, а затем найден при помощи быка.
П. Фр. 10. Пастух, заметив, что одно животное в его стаде хромает, и не найдя причины для такой раны, встревожился и пошел по следам крови. В итоге он набрел на меч, на который корова неосторожно наступила, пока щипала траву. Он выкопал его и принес прямо к Аттиле. Тот обрадовался такому подарку и решил – поскольку был человеком высокомерным, – что ему предназначено быть царем над всем миром и что благодаря мечу Марса ему будет даровано превосходство в битве.
П. Фр. 8 (продолжение). Каждый из нас желал сказать что-то о нынешнем положении дел, когда вышел Онегесий, и мы пошли к нему, чтобы узнать о занимавшем нас вопросе. Поговорив сперва с несколькими варварами, он велел мне спросить у Максимина, кого из людей консульского достоинства римляне отправили послом к Аттиле. Придя в шатер, я передал, что было мне сказано, и посоветовался с Максимином, как следует отвечать относительно предметов, о которых варвар собирает от нас сведения. Я вернулся к Онегесию и сказал, что римляне желают, чтобы он приехал к ним, дабы обсудить разногласия, а если им не удастся достичь этого, то император отправит послом того, кого пожелает. Он тотчас приказал мне позвать Максимина, и когда тот пришел, отвел его к Аттиле. Немного погодя Максимин вышел и сказал, что варвар желает, чтобы послом отправили Нома, консула 445 года , или Анатолия, или же Сенатора [80] , и не примет никого, кроме названных людей. Когда Максимин заметил, что, называя людей для посольства, он обязательно выставит их подозрительными перед императором, Аттила ответил, что если они не сделают, как он желает, то разногласия будут разрешены с помощью оружия.
Когда мы вернулись в свой шатер, пришел отец Ореста Татул и сказал: «Аттила приглашает вас обоих на пир, который начнется в девятом часу дня». Мы подождали назначенного времени, и когда те из нас, кто был приглашен на пир, и послы западных римлян пришли, то остановились на пороге перед Аттилой. Виночерпии, согласно местному обычаю, поднесли нам кубок, чтобы мы могли помолиться перед тем, как сесть. Когда это было сделано, мы, отпив из кубка, подошли к местам, где нам назначено было сидеть за обедом.
Все стулья были поставлены вдоль стен дома по обе стороны. Посередине на ложе сидел Аттила, позади него стояло еще одно ложе, а за ним находились ступени, ведущие к его кровати, накрытой белыми тканями и разноцветными вышивками для украшения, совсем как эллины и римляне готовят для новобрачных. Положение обедавших справа от Аттилы считалось более почетным, вторыми были размещенные слева, где случилось быть нам и где выше нас сидел Берих, гот, считавшийся у скифов знатным. Онегесий сидел на стуле справа от царского ложа, а напротив Онегесия сидели два сына Аттилы. Старший сын сидел на его ложе, не рядом с ним, а на краю, смотря из уважения к отцу в землю.
Когда все было приведено в порядок, пришел виночерпий и поднес Аттиле деревянный кубок с вином. Тот взял его и приветствовал первого по положению, удостоенный такой чести приветствия человек встал. Ему не надлежало садиться, пока царь, пригубив или выпив вина, не отдаст кубок обратно виночерпию. Все присутствующие выражали ему почтение таким же образом, пока он сидел, беря кубки и отпивая из них после приветствия. У каждого гостя был свой виночерпий, который должен был выходить по порядку после ухода виночерпия Аттилы. После того как почести были оказаны второму человеку и остальным по очереди, Аттила приветствовал нас тем же ритуалом, согласно порядку мест. Когда каждому была оказана честь таким приветствием, виночерпии вышли, и рядом со столом Аттилы были поставлены столы для трех, четырех или большего числа людей. Каждый мог отведать с них кушанья, положенные на блюдо, не покидая своего места. Первым вошел слуга Аттилы, неся блюдо, наполненное мясом, а затем прислуживавшие остальным поставили на столы хлеб и яства. Хотя для прочих варваров и для нас были приготовлены великолепные кушанья, поданные на серебряных блюдах, у Аттилы не было ничего, кроме мяса на деревянном подносе. Он оказался воздержанным и во всем остальном, ибо гостям на пиру подавали золотые и серебряные кубки, а его кубок был деревянным. Его одежда тоже была простой и не выделялась ничем, кроме чистоты; висевший у него сбоку меч, застежки на его варварской обуви, уздечка его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, камнями или чем-то ценным.
Когда яства, положенные на первых блюдах, были съедены, мы все встали, и никто не возвращался на свое место, пока каждый в прежнем порядке не выпил кубок вина, поднесенный ему, с молитвой, чтобы Аттила здравствовал. Когда ему таким образом воздали почести, мы сели, и на каждый стол было поставлено второе блюдо с кушаньем. Попробовав это яство, все опять так же встали и снова выпили вина, потом мы сели.
Когда наступил вечер, зажгли сосновые факелы, и два варвара, выйдя вперед и встав перед Аттилой, запели песни, которые сложили, восхваляя его победы и храбрость в бою. Присутствовавшие на пиру смотрели на этих людей, некоторые восхищались стихами, другие, вспоминая войны, воодушевились, а третьи, чьи тела ослабели от времени, а дух принуждал к спокойствию, заплакали. После песен вышел какой-то помешанный скиф, который заставил каждого разражаться смехом, произнося нелепые, непонятные и неразумные слова. После него вошел Зеркон Мавр.
П. Фр. 11. Этот человек, так называемый скиф, принадлежал к народу мавров. Из-за уродства своего тела, шепелявости и облика он был объектом насмешек. Он был очень мал ростом, сутул, с кривыми ногами и носом, обозначенным лишь ноздрями из-за его невероятной приплюснутости. Он был представлен Аспару, сыну Ардавурия [81] , в то время, когда тот был в Ливии, когда варвары вторглись во Фракию, его захватили и отдали скифским царям. Аттила не мог выносить его вида, но Бледа был им чрезвычайно доволен не только когда тот произносил смешные слова, но и когда бродил в молчании и неуклюже двигался. Он оставался с ним во время пиров и во время походов, нося во время таких экспедиций оружие, которое должно было вызывать смех. Бледа высоко ценил его и, когда тот вместе с другими римскими пленниками бежал, полностью пренебрег остальными, приказав разыскивать его со всем усердием. Когда Бледа увидел, что его поймали и привели обратно закованным в цепи, он рассмеялся и, утратив свой гнев, спросил о причине его бегства и о том, почему тот считает жизнь у римлян лучше, чем жизнь у них. Зеркон ответил, что его побег был преступлением, но у него для этого преступления была причина, ведь ему не дали жену. Перестав смеяться, Бледа отдал ему в жены высокородную женщину, которая была из свиты царицы, но из-за проступка более не служила у нее. Так что Зеркон проводил все свое время в компании Бледы. После смерти последнего Аттила отдал Зеркона в качестве подарка Аэцию, военачальнику западных римлян, который отослал назад Аспара.
П. Фр. 8 (продолжение). Эдекон уговорил его приехать к Аттиле, чтобы вернуть супругу, которую он получил в жены в стране варваров, благодаря его влиянию, поскольку он был в милости у Бледы. Зеркон оставил ее в Скифии, когда его отправили к Аэцию в качестве подарка от Аттилы. Однако он разочаровался в своей надежде, ибо Аттила рассердился, что тот вернулся в его страну. Во время пира он вышел вперед и своим видом, платьем, голосом и словами, которые произносил невнятно (ибо мешал язык гуннов и готов и язык латинян), смягчил всех, кроме Аттилы, и вызвал неудержимый смех.
Однако Аттила остался неподвижным, не меняя выражения лица, ни речами, ни поступками он не показал, что ему сколько-нибудь смешно, пока его младший сын (мальчика звали Эрнах) не подошел и не встал перед ним. Он ущипнул мальчика за щеки и посмотрел на него нежным взглядом. Я был удивлен, что он обращает мало внимания на других сыновей, но дарит вниманием этого, а варвар, сидящий рядом со мной и знавший латинский язык, предупредил меня, чтобы я не повторял ничего из того, что он собирается сказать, и поведал, как провидцы предрекли Аттиле, что его род падет, но будет восстановлен этим сыном. Поскольку гунны затянули пиршество до ночи, мы ушли, не желая продолжать пить.
Когда наступил день, мы пошли к Онегесию и попросили отпустить нас, дабы мы не теряли времени понапрасну. Он ответил, что Аттила также хочет отослать нас. Спустя какое-то время он стал советоваться с избранными людьми относительно решений Аттилы и составлять письма, которые нужно было передать императору, – присутствовали его секретари и Рустиций. Этот человек, родившийся в Верхней Мезии, был захвачен на войне и благодаря своему искусству красноречия служил варвару, составляя для него письма.
Когда он вышел из собрания, мы попросили его об освобождении жены Сила и ее детей, проданных в рабство при захвате Ратиарии. Он не противился их освобождению, но желал продать их за большую сумму денег. Мы умоляли его пожалеть их несчастную судьбу и подумать об их прежнем благополучии, и он отправился к Аттиле и освободил женщину за 500 золотых монет, а детей – в качестве дара императору.
Тем временем Крека, жена Аттилы, пригласила нас отобедать в доме Адамия, который заведовал ее делами. Мы пошли с несколькими избранными мужами из местных и были встречены по-дружески радушно. Они приветствовали нас любезными словами и кушаньями. Каждый из присутствующих вставал и со скифской щедростью подносил нам полную чашу, а после, обняв и поцеловав выпившего, принимал кубок обратно. После обеда мы пошли в свой шатер и отправились спать.
На следующий день Аттила снова пригласил нас на пир, и, как и раньше, мы пришли к нему и пировали. Оказалось, что рядом с ним на ложе сидел не его старший сын, а Оэбарсий, его дядя по отцовской линии. Во время пира он обращался к нам с учтивыми речами и велел передать императору, чтобы тот дал Констанцию, посланному к нему Аэцием в качестве секретаря, жену, которую обещал. Констанций приехал к императору Феодосию вместе с послами от Аттилы и сказал, что устроит длительный мир между римлянами и гуннами, если император даст ему богатую жену. Император согласился и пообещал отдать ему дочь Сатурнина [82] , человека, славящегося богатством и родовитостью. Однако Сатурнина убила Афинаида, или Евдокия (ибо ее называли обоими именами), и Зенон не соглашался исполнить это обещание. Этот человек был консулом и командовал большим отрядом исавров, с которыми во время войны его назначили охранять Константинополь. Затем когда он командовал войсками на Востоке, то увез деву из ее жилища и обручил ее с неким Руфом, одним из своих приближенных [83] . Когда у него отняли деву, Констанций стал умолять варвара не оставить без внимания нанесенное ему оскорбление и просил, чтобы эту или иную деву, которая принесет приданое, отдали бы ему в жены. Поэтому на пиру варвар приказал Максимину передать императору, что Констанций не должен обмануться в своих чаяниях, зароненных императором, ибо императору не пристало лгать. Аттила отдал этот приказ, поскольку Констанций обещал ему деньги, если за него будет сосватана богатая женщина из римлян.
Мы ушли с пира с наступлением ночи, и прошло три дня прежде, чем нас отпустили, почтив приличествующими дарами. Аттила послал Бериха, знатного человека и правителя многих деревень в Скифии, который сидел выше нас на пиру, послом к императору по различным причинам, но главным образом потому, что в качестве посла тот мог получить подарки от римлян [84] .
Когда, путешествуя, мы остановились в какой-то деревне, был пойман скиф, который пришел с римской стороны в землю варваров, чтобы шпионить. Аттила велел посадить того на кол. На следующий день, когда мы ехали через другие деревни, схватили двух человек, являвшихся рабами скифов; их руки были связаны за спиной, поскольку они убили своих хозяев во время войны. Скифы распяли их, поместив головы обоих на двух перекладинах с рогами.
Пока мы ехали по Скифии, Берих сопровождал нас в путешествии и казался спокойным и дружелюбным, но как только мы пересекли Дунай, он усвоил враждебное отношение к нам из-за некоторых предшествующих случаев или из-за того, что узнавал от своих слуг. Он забрал коня, которого прежде подарил Максимину, – Аттила приказал всем знатным людям при своем дворе выказать расположение к Максимину подарками, и каждый, включая Бериха, прислал ему коня. Приняв нескольких, Максимин отправил остальных назад, стремясь своей скромностью показать благоразумие. Берих забрал коня обратно и более уже не ехал и не ел вместе с нами. Дошло до такого, хотя в земле варваров с нами был заключен договор о дружбе.
Оттуда мы продолжали свой путь через Филиппополь к Адрианополю. Остановившись там, мы поговорили с Берихом и упрекнули его, что он молчит, сердясь на людей, не сделавших ему ничего дурного. Оказав ему внимание и пригласив пообедать с нами, мы двинулись дальше. По пути мы встретились с Бигилой, собиравшимся возвращаться в Скифию; мы сообщили ответ Аттилы на наше посольство и продолжили путешествие обратно.
Прибыв в Константинополь, мы думали, что Берих оставил свой гнев, но тот не утратил своей дикой натуры. Он снова находился в ссоре, обвиняя Максимина, что тот, когда ехал в Скифию, будто бы сказал, что полководцы Ареобинд и Аспар [85] не имеют влияния на императора и он презирает их силу, ибо видит их варварское непостоянство [86] .
Когда Бигила прибыл туда, где случилось остановиться Аттиле, его окружили и схватили варвары, приготовившиеся к этому, и забрали деньги, привезенные Эдекону. Когда они привели его к Аттиле, тот спросил, зачем он привез так много золота. Бигила ответил, что оно для обеспечения себя и сопровождающих его, чтобы из-за недостатка припасов или нехватки лошадей или вьючных животных, которая могла случиться в долгом путешествии, он не отклонился бы от цели своего посольства. Оно также предназначалось для покупки пленников, ибо многие люди на римской земле просили его освободить их родственников.
Тогда Аттила воскликнул: «Презренная тварь (так он назвал Бигилу), ты больше не избежишь правосудия благодаря своим измышлениям. У тебя не будет никакого оправдания, чтобы избежать наказания. У тебя с собой больше денег, чем нужно для пропитания, чтобы купить лошадей или вьючных животных или освободить пленников, что я к тому же запретил делать Максимину, когда он пришел ко мне». Сказав это, он приказал, чтобы сына римлянина (который впервые сопровождал Бигилу в землю варваров) убили мечом, если только Бигила не ответит раньше, зачем и для какой цели привез деньги.
Когда тот увидел, что его сыну грозит смерть, то разразился слезами и причитаниями и громко кричал, что по справедливости меч должен быть обращен против него, а не против юноши, не сделавшего ничего дурного. Он без колебаний поведал о плане, задуманном им, Эдеконом, евнухом и императором, и беспрестанно умолял, чтобы его предали смерти, а его сына освободили. Когда Аттила понял из того, что рассказал Эдекон, что Бигила не лжет, то приказал заключить его в оковы и поклялся, что не освободит его, пока его сын не отправится назад и не привезет ему еще пятьдесят фунтов золота в качестве выкупа. Один был связан, а другой отправился на римскую землю; Аттила послал в Константинополь Ореста и Эслу.
П. Фр. 9. Здесь стоит привести более поздний рассказ об этом знаменитом путешествии, ибо он содержит кое-какие дополнительные подробности. Переправившись через действительно широкие реки – а именно через Тизию, Тибизию и Дрикку, – мы прибыли в то место, где когда-то из-за вероломства сарматов погиб Видигойя, храбрейший из готов. (Этот человек, также известный как Видикула, или Индигойя, являлся одним из героев ранних готских сказаний и, судя по упоминанию сарматоготской войны, умер, возможно, в 331–332 или 334 году, когда во времена Константина два племени враждовали друг с другом. Под «сарматами» здесь подразумевается германский народ, в который позднее влились вандалы, проживавший к северу от готов и обычно заключавший союз с Римом [87] .) Оттуда мы вскоре достигли деревни, где остановился царь Аттила; деревни, говорю я, похожей на очень большой город, где мы обнаружили деревянные стены, построенные из оструганных досок, скрепление которых казалось до того крепким, что стык между досками едва можно было заметить при близком рассмотрении. Там можно было увидеть залы для пиршеств, поставленные по кругу, и портики, устроенные со всей пышностью. Площадь двора окружала огромная стена, так что даже его величина указывала на царский дворец. Таков был дом Аттилы, царя, владевшего всем миром варваров, и он предпочитал это жилище городам, захваченным им.
П. Фр. 12. Когда Бигила был уличен в заговоре против Аттилы, Аттила схватил его и сотню фунтов золота [88] , посланных евнухом Хрисафием, и сразу же послал Ореста и Эслу в Константинополь. Он приказал Оресту повесить на шею суму, в которой Бигила держал золото, и явиться так перед императором. Показав суму ему и евнуху, он должен был спросить, узнают ли они ее. Тогда Эсла должен был передать на словах: «Феодосий – сын благородного отца; Аттила также благородного происхождения, и он, наследовав своему отцу Мундиуху, сохранил свое высокое происхождение. Феодосий же, поскольку платил ему дань, утратил свое благородство и является его рабом. Вот он и не поступает справедливо по отношению к тому, кто выше его – кого судьба назначила быть его господином, – поскольку напал на него тайно, как презренный раб. Аттила не оставит без наказания тех, кто согрешил против него, если только Феодосий не отдаст ему евнуха для наказания».
С такими повелениями эти мужи и приехали в Константинополь. Так случилось, что Хрисафия также требовал Зенон, возможно гневаясь из-за конфискации собственности жены Руфа и видя в этом поступке руку могущественного царедворца. Максимин действительно передал слова Аттилы, что императору нужно выполнить обещание и дать Констанцию жену, которая не должна быть сговорена с другим мужчиной против желания императора. Аттила говорил, что человека, посмевшего отдать ее, следует наказать, а иначе дела императора находятся в таком состоянии, что он не властен даже над своими рабами. Аттила сообщил, что готов заключить против них союз, если император пожелает. Феодосий был раздосадован и забрал у девушки имущество.
П. Фр. 13. Хрисафий пребывал в мучительном положении, ибо его требовали и Аттила, и Зенон. Поскольку все объединились в том, чтобы помочь ему, и были о нем высокого мнения [89] , то нашли, что лучше отправить послами к Аттиле Анатолия и Нома. Анатолий был магистром армии с резиденцией в Константинополе [90] и одним из тех, кто скрепил условия мира с ним в начале 448 года ; Ном занимал пост магистра оффиций [91] , и его вместе с Анатолием причисляли к патрикиям, превосходившим всех остальных по положению. Ном был отправлен вместе с Анатолием не только из-за своего высокого жребия, но и потому, что был расположен к Хрисафию и мог бы завоевать расположение варвара своей щедростью, ибо, когда он хотел устроить дело, с его стороны не бывало недостатка денег.
Этих людей отправили, чтобы усмирить его [Аттилы] гнев, склонить его сохранять мир согласно договору и передать, что Констанцию будет дана жена, не хуже дочери Сатурнина ни по рождению, ни по богатству. Та не желала этого брака и вышла замуж за другого мужчину, поскольку у римлян не разрешается обручать женщину с мужчиной против ее желания. Евнух также послал варвару золото, чтобы тот смягчился и унял свой гнев.
П. Фр. 14. Анатолий, Ном и их свита, переправившись через Дунай, доехали в Скифии до реки Дрекон. Аттила из уважения к этим мужам встретился с ними там, чтобы им не пришлось утомиться поездкой. Сначала он говорил высокомерно, но, смягчившись из-за множества даров и успокоившись от почтительных речей, поклялся сохранять мир согласно договору, уйти с римских земель, ограниченных Дунаем и даже удержаться от давления на императора по поводу беглецов, если римляне не станут впредь принимать тех, кто сбежал от него. Он освободил Бигилу, получив пятьдесят фунтов золота, которые сын того привез ему, прибыв в Скифию вместе с послами. Он также отпустил очень многих пленников без выкупа, поскольку был расположен к Анатолию и Ному. Он подарил им коней и шкуры диких зверей, которыми украшают себя скифские цари, и отправил их обратно вместе с Констанцием, чтобы император смог выполнить данное ему обещание. Когда послы вернулись и передали все сказанное и сделанное, с Констанцием была обручена женщина. Она была женой Арматия, сына Плинты [92] , который являлся римским военачальником и консулом. Арматий отправился в Ливию во время войны против авсориан [93] и добился успеха, однако заболел и умер. Император уговорил жену этого человека, выбранную из-за ее происхождения и богатства, выйти замуж за Констанция. Когда разногласия с Аттилой таким образом уладились, Феодосий начал опасаться, как бы Зенон, чьи требования выдать Хрисафия не были смягчены, не захватил власть [94] .
И. А. Фр. 199 (1). Феодосий Младший гневался на Зенона, ибо опасался, что когда-нибудь он тоже может устроить восстание, и считал, что ему грозит трусливое нападение. Этот человек глубоко беспокоил его. Хотя он легко прощал все остальные грехи, но был ожесточен и непреклонен против тех, кто замышлял переворот, и даже против тех, кто считал себя достойным императорской власти, и продолжал убирать их с дороги. Кроме уже упомянутых лиц, он также сверг Баудона и Даниилаза за то, что они участвовали в восстании. Поэтому в своем стремлении наказать Зенона, он с той же целью обратился к своему прежнему замыслу противодействия ему; потому Максимин и отправился к Исаврополю и заранее захватил там области; он послал армию морем на восток, чтобы покорить Зенона. Он не колебался, чтобы делать то, что казалось ему лучшим, но если его терзал сильный страх, он откладывал приготовления.
(2). В июне 450 года в Константинополь прибыл посланник с Запада, сообщивший, что Аттила вошел в царскую семью Рима, поскольку Гонория, дочь Плацидии и сестра Валентиниана III , правителя Запада, призвала его на помощь. Гонория, хотя и принадлежала к царскому роду и сама обладала знаками власти, была застигнута в том, что тайно делила ложе с неким Евгением, управлявшим ее делами. Его предали смерти за это преступление, а ее лишили царского статуса и обручили с Геркуланом, человеком консульского достоинства [95] , с таким добрым нравом, что его не подозревали в стремлении к царской власти или восстанию. Она привела свои дела в бедственное и ужасное положение, послав евнуха Гиацинта к Аттиле, чтобы тот за деньги смог отомстить за ее замужество. В дополнение к этому она также послала кольцо, вверив себя варвару, который был готов пойти против Западной империи. Он хотел сперва захватить Аэция, ибо думал, что не сможет достичь своих целей, если не уберет того с дороги. Когда Феодосий узнал об этом, он сообщил Валентиниану, чтобы отдать Гонорию Аттиле. Валентиниан схватил Гиацинта и тщательно расследовал все дело; подвергнув того множеству телесных истязаний, он приказал его обезглавить. Валентиниан отослал свою сестру Гонорию к матери в качестве дара, поскольку та постоянно спрашивала о ней. Так Гонория избегла опасности в тот раз.
Спустя всего несколько недель после этой последней трусливой уступки гунну 28 июля 450 года Феодосий умер [96] , и на трон взошел более сильный Маркиан. Одним из его первых действий стала казнь Хрисафия, и почти тогда же Аттилу предупредили, что Константинополь станет вести по отношению к нему сильную политику, которая стала осуществимой благодаря тому, что Аттила обратил внимание на Запад.
П. Фр. 15. Когда Аттиле сообщили, что после смерти Феодосия на римский трон на Востоке взошел Маркиан, гунн рассказал ему, что произошло с Гонорией. Он отправил послов к правителю западных римлян, чтобы заявить, что с Гонорией, которая была обещана ему в жены, никоим образом не должны обращаться дурно, ибо он отомстит за нее, если она не получит верховной власти. Он также отправил людей к восточным римлянам за назначенной данью, но его посланники вернулись из обеих поездок, ничего не добившись. Римляне Запада ответили, что Гонория не может выйти за него замуж, поскольку отдана за другого мужчину, и что царская власть не принадлежит ей, поскольку власть над Римской империей принадлежит мужчинам, а не женщинам. А римляне Востока ответили, что не подчинятся выплатам дани, назначенной Феодосием: тому, кто будет соблюдать мир, они пошлют дары, а против того, кто грозит войной, они обнажат оружие и выставят не меньше людей, чем есть в его власти.
Аттила пребывал в нерешительности и в затруднении, на кого он должен напасть сначала, но в конце концов ему показалось наилучшим начать большую войну и выступить против Запада, поскольку там он будет сражаться не только против италийцев, но и против готов и франков – против италийцев, чтобы захватить Гонорию вместе с ее деньгами, а против готов, чтобы заслужить благодарность Гейзериха, правителя вандалов.
П. Фр. 16. Поводом к войне Аттилы с франками послужила смерть их владыки [97] и спор за власть между его сыновьями: старшим, который решил взять в союзники Аттилу, и младшим, (который привлек на свою сторону) Аэция. Я видел этого юношу, когда он был с посольством в Риме (65) [98] , – юношу, на щеках которого еще не пробивался пушок, а светлые волосы были такими длинными, что струились по плечам. Аэций усыновил его, вместе с императором дал ему множество даров и отправил обратно, пообещав дружбу и союз. По этой причине Аттила и выступил в поход и снова отправил избранных мужей из своего окружения в Италию, чтобы римляне могли отдать Гонорию. Он утверждал, что она должна соединиться с ним в браке, и в доказательство отправил посланное ею кольцо, чтобы его можно было показать. Он также говорил, что Валентиниан должен отказаться в его пользу от половины империи, поскольку Гонория получила власть над нею от отца и была отторгнута от нее из-за жадности своего брата. Поскольку западные римляне остались при своем прежнем решении и не обратили внимания на его предложение, он целиком отдался подготовке к войне и собрал всех воинов своей армии.
Последовавшую войну не случайно называют одним из важнейших событий в европейской истории, хотя ее подробности и точное место решающей битвы нельзя установить точно, как в случае с поражением Вара в Тевтобургском лесу. Нужно помнить, что Аттила представлял угрозу не только римской власти, но и римской цивилизации и христианской религии. Несмотря на то что разные германские племена, поселившиеся в Галлии, могли в то время считать себя политически независимыми, большинство их были не только христианами, но и полностью принимали материальные, духовные и культурные основы римской цивилизации. Поэтому неудивительно, что, помимо неких личных причин вражды с гунном, германские вожди Запада с готовностью стали союзниками Рима и пришли под начало великого римского полководца Аэция. Хотя в течение нескольких предшествующих лет этот выдающийся человек являлся военачальником армии, выступавшей против франков, бургундов и вестготов, теперь он обнаружил, что большая часть этих племен, подобно другим, стала его верными, хотя и временными союзниками.
Аттила с огромным войском монголов и подвластных ему германцев вторгся в центральную Галлию, где его конница могла действовать лучше и где существовали огромные возможности для грабежа. Некоторые города покорились ему, но его войско не было обучено и не стремилось вести осады, поэтому многие города устояли перед этой бурей, хотя и вынуждены были смотреть, как опустошают земли вокруг них. В течение нескольких недель, пока взаимные подозрения задерживали образование большого христианского союза, никто не мог устоять перед этими нападениями, но в конце концов Теодорих со своими вестготами присоединился к Аэцию и другим союзникам, и стало возможно противостоять Аттиле. Обе армии встретились, вероятно, около Труа в Мавриакской, или Каталаунской, долине, куда Аттила ушел от осажденного Орлеана. Как писал Гиббон, «собрались народы от Волги до Атлантического океана».
В последовавшей битве, как утверждают наши источники, погибли 162 000 или 300 000 человек [99] , и это количество, хотя и преувеличенное, показывает, как много с обеих сторон было убитых. Сначала гунны прорвали римский центр и всей мощью обрушились на вестготов, находившихся на правом фланге. Их король, благородный Теодорих, был смертельно ранен, а его войско дезорганизовано, когда в битву с фланга вступила конница вестготов под командованием Торисмунда. Гунны, вынужденные в беспорядке отступить в круг своих повозок, ожидали истребления с наступлением ночи, но их враги также понесли серьезные потери. Кроме того, новый король вестготов Торисмунд, опасаясь за свою власть, покинул поле боя, и большой союз распался. Тем не менее Аттиле в этой битве был причинен столь серьезный урон, что, проведя несколько дней в своем лагере, он отошел за Рейн, за ним предусмотрительно последовали оставшиеся союзники, и так, по словам Гиббона, «признали последнюю победу, которая была одержана во имя Западной империи».
Это поражение в Галлии, несомненно, серьезно ослабило огромную власть Аттилы или его жестокий нрав. В следующем, 452 году он напал на Италию и осадил Аквилею, богатый и укрепленный город на северном побережье Адриатического моря. Через три месяца трудной осады, в течение которых его армия испытывала серьезную нехватку продовольствия, город наконец был взят и так сильно разорен и разрушен [100] , что спустя сотни лет с трудом удалось обнаружить даже его развалины. С другими городами он поступил так же, или они сдались (самым значительным из последних был Милан). Двор императора переехал из Равенны в Рим, а Аэций не решился вступить в битву без союзников.
П. Фр. 17. Хотя разум Аттилы и стремился к тому, чтобы пойти на Рим, как рассказывает историк Приск, его приближенные удерживали его, но не потому, что были расположены к этому городу – они были его врагами, – но имея пример Алариха, который когда-то был королем вестготов. Они опасались удачи собственного царя, ибо Аларих после захвата Рима прожил недолго, а почти сразу покинул людей. Пока ум Аттилы метался в сомнениях между тем, идти или не идти, из Рима прибыло посольство, ищущее мира. Сам папа Лев прибыл к нему в Амбулейскую область в Венетии, где реку Минций пересекают вброд. Аттила вскоре усмирил свой жестокий нрав и ушел туда, откуда пришел с обещанием мира, – за Дунай. Однако прежде он объявил, угрожая, что принесет Италии еще большие бедствия, если Гонорию, сестру императора Валентиниана и дочь Плацидии Августы, не пришлют к нему с причитающейся ей долей царского богатства. Однако на решение Аттилы отступить гораздо большее влияние оказал голод в Италии, чем просьбы или подкуп со стороны посольства [101] .
П. Фр. 19. Вернувшись на север, он начал еще одно неудавшееся вторжение в Галлию, которое опять отразил король вестготов Торисмунд. Одновременно Аттила снова начал угрожать Восточной империи. После того как Аттила обратил Италию в рабство и вернулся в свои земли, он объявил тем, кто правил восточными римлянами, что будет вести войну и подчинит их страну, поскольку установленная Феодосием дань не была прислана.
П. Фр. 18. Когда Аттила стал требовать дань, установленную Феодосием, и угрожать войной, римляне ответили, что отправляют к нему послов, и отправили Аполлония. Его брат был женат на сестре Сатурнина [102] , женщине, которую Феодосий хотел выдать за Констанция и которую Зенон выдал замуж за Руфа. Однако императора уже не было среди живых, так что Аполлоний, являвшийся другом Зенона и получивший должность полководца, был отправлен послом к Аттиле.
Он переправился через Дунай, но не добился, чтобы варвар его принял, ибо тот гневался, что не была привезена дань, которую, как он говорил, установили для него люди более важные и более заслуживающие царства. Он не принял мужа, отправленного послом, и пренебрег тем, кто отправил его. В таком положении Аполлоний явил поступок отважного человека. Поскольку Аттила не позволял посольству прибыть и не желал говорить с ним, то, когда он приказал прислать ему все дары, которые тот привез от императора, и угрожал смертью, если он не отдаст их, Аполлоний сказал: «Скифам не подобает требовать того, что они не могут получить, ни дары, ни добычу». Так он дал понять, что дары будут отданы, если его примут как посла, и станут добычей, если его убьют и заберут их. Он вернулся, ничего не добившись.
П. Фр. 23. Однако великому гунну оставалось жить недолго. В 453 году, спустя несколько недель или месяцев ко времени своей кончины, как рассказывает историк Приск, Аттила после множества других жен, согласно обычаям своего народа, взял в жены очень красивую девушку по имени Ильдико. Ослабленный чрезмерным весельем на свадьбе и отягощенный сном и вином, он лежал на спине. В таком положении кровь, которая обычно шла у него носом, не могла излиться из обычных отверстий и хлынула по смертельному пути ему в горло и убила его. Так пьянство привело к постыдному концу царя, прославленного в войнах.
Согласно же романтическим слухам, ходившим среди римлян, его заколола ножом женщина [103] . Поздно на следующий день царские слуги, подозревая какое-то несчастье, после громких криков сломали двери. Они нашли Аттилу мертвым от излияния крови, но без ран, и печальную девушку, плачущую под покрывалом. Тогда, как требует обычай этого народа, они отрезали часть волос и ужасно изуродовали свои лица глубокими ранами, чтобы выдающийся воитель был оплакан не причитаниями и слезами женщин, а кровью мужчин. В связи с этим событием Маркиану, императору Востока, который был обеспокоен свирепым врагом, явилось чудо: во сне перед ним явилось божество, показавшее сломанный лук Аттилы в ту самую ночь, потому что гунны часто используют это оружие. Историк Приск говорит, что он принял это за истинное доказательство. Аттилу считали настолько страшным для империй, что сверхъестественные знаки в виде дара явили его смерть правителям. Мы не преминем рассказать немного о том, сколь многими способами его народ воздал почести его телу [104] .
Его тело было положено и торжественно выставлено в центре долины в шелковом шатре, чтобы внушать благоговение. Избранные всадники из всего гуннского племени объезжали кругом то место, куда его положили, наподобие цирковых состязаний, распевая погребальную песню: «Вождь гуннов, царь Аттила, рожденный от отца своего Мундиуха, повелитель сильнейших народов, который в одиночку с невиданным до его времени могуществом завладел скифской и германской землями и даже внушил ужас обеим империям римского мира, захватывал их города и, умилостивленный их мольбами, принимал ежегодную дань от них, чтобы спасти остальное от разграбления. Содеяв все это благодаря милости судьбы, он скончался не от вражеской раны, не от предательства друга, но когда его народ был защищен, среди удовольствий и счастья и не испытав боли. Кто же посчитает это смертью, за которую никто не считает нужным мстить?»
Когда его оплакали такими стенаниями, то справили над его могилой «страву», как они это называют, с большим пиром, соединяя противоположные чувства. Они выражали похоронную печаль, смешанную с ликованием, а затем ночью тайно погребли тело в земле. Они обшили его гробы первый золотом, второй серебром, а третий крепким железом, показывая таким способом, что это подобает могущественнейшему царю: железо потому, что он покорял народы, а золото и серебро потому, что он получал почести от обеих империй. Они положили и вражеское оружие, добытое в боях, дорогие украшения, сверкающие разными драгоценными каменьями, и всякого рода украшения, которыми утверждается царское положение. Чтобы уберечь такие сокровища от людского любопытства, они убили тех, кому поручено было дело, – страшная плата за их труд, – и смерть, накрывшая погребавших и погребенного, была мгновенной.
Итак, Аттила стал легендой, внушавшей ужас воображению и вошедшей в фольклор последовавших столетий. В «Песни о нибелунгах» Ильдико превратилась в Кримхильду, а Аттила стал Этцелем. Непрочное здание его империи скреплял лишь его гений, и с его смертью ее почти сразу разрушили раздоры. Подвластные Аттиле союзники, особенно гепиды и остготы, освободились; в битве при Недао в 454 году поссорившиеся сыновья Аттилы потерпели сокрушительное поражение, и старший из них, Эллак, был убит. Это сражение навсегда уничтожило единую гуннскую империю, и хотя время от времени известия о различных гуннских племенах появлялись, они больше не представляли серьезной угрозы для римлян.
Глава 4 Вандалы и падение западной римской империи
Валентиниан III, взойдя на трон еще ребенком, правил тридцать лет и был убит в 455 году; в течение следующих двадцати одного года, прежде чем власть в Италии перешла к королю варваров, здесь были провозглашены не менее девяти императоров, хотя лишь четверых официально признали в Константинополе. Это был период почти непрекращающихся трудностей, создаваемых варварами как внутри государства, так и за его пределами; наибольшую угрозу представляло королевство вандалов в Африке во главе с его великим правителем Гейзерихом. Захват Африки пришлым племенем стал для Рима и Италии более серьезной потерей, чем утрата Галлии, Испании или Британии, поскольку именно отсюда город веками ввозил весомую часть продовольствия. Более того, в то время на Западе вандалы наряду с германцами участвовали в масштабных и чрезвычайно разрушительных пиратских нападениях. Спустя шесть веков Рим снова ощутил угрозу со стороны Карфагена, и на сей раз суждено было победить Карфагену.
И. А. Фр. 201 (6). После того как Максим убил Валентиниана, Рим находился в смятении и хаосе, армия разделилась, некоторые желали, чтобы царскую власть принял Максим, а другие жаждали, чтобы трон захватил Максимиан. Сын Домнина, египетского торговца, нажившего состояние в Италии, он занял положение в свите Аэция. Кроме того, супруга Валентиниана Евдоксия весьма благоволила к Майориану. Однако власть во дворце получил Максим, раздавая деньги и заставив Евдоксию выйти за него замуж под угрозой смерти, считая, что его положение будет более прочным. Так Максим пришел к власти над Римской империей.
