Соната единорогов

— Она движется вместе с Шейрой.

Он немного помолчал, прежде чем заговорить снова, осторожно роняя слова в ошеломленное молчание Джой.

— Миров существует многое множество, но наш, Шейра, каким-то образом, а каким — я и доныне не понимаю, связан с вашим миром. Мы плывем с ним рядом, скользим над ним, как тень или облако. Мы можем оставаться на одном месте день, можем — тысячу лет, выбирает Шейра. Однако всегда существует Граница и тот, кто по-настоящему чувствует нашу музыку, способен пересекать ее — с любой стороны и в любую ночь, нужно лишь, чтобы луна стояла в зените.

— С ума сойти! — сказала Джой. — Нет, просто сойти с ума!

Она вдруг застыла на месте, вцепившись обеими руками в волосы.

— Бог ты мой, а сколько ж я здесь пробыла? Я и думать забыла о времени, не знаю почему, а там родители с ума сходят, я должна бежать туда прямо сейчас.

И вновь ласковое веселье Синти отозвалось, хоть она и не прикасалась к единорогу, во всем ее теле.

— В Шейре время течет по-другому. Когда ты вернешься, тебя еще никто не хватится. Это я тебе обещаю.

— Постойте, — сказала Джой. — Постойте-постойте-постойте-постойте. Постойте. Вы хотите сказать, что я могу проваландаться здесь сколько хочу, а когда вернусь, там так и будет стоять прошлая ночь? Ничего себе! — простите, я не хочу показаться невежливой, но это уж что-то совсем несусветное. У меня при одной мысли об этом живот сводит.

Синти не ответил. Джой шагала рядом с ним, пытаясь сосредоточиться только на музыке. Становившаяся в присутствии единорогов более близкой и ясной, она тем не менее оставалась странно уклончивой, с дразнящим вызовом взлетающей вверх из ручьев, камней и красных деревьев. Джой неуверенно спросила:

— Почему вы все слепнете? Ну, то есть, столетия все-таки, кто-нибудь мог бы хоть что-то придумать.

— Это связано с вашим миром, — ответил черный единорог. — С узами, которые нас соединяют. Вот и все, что я знаю, все, что я смог понять, а этого мало.

Голос внутри Джой чуть подрагивал от горечи.

— Я Синти, древнейший в Древнейшем. Предполагается, что мудрость моя безгранична. Я никогда не подводил мой народ, не подводил Шейру. Многие расстаются со зрением каждый день и продолжают жить в совершенной уверенности, что я отыщу целительное средство. А я не могу помочь ни им, ни себе. Я не могу им помочь.

— Мне жаль, — сказала Джой. — Правда. С глазами сейчас много чего делают — в моем мире, но, наверное, вам от этого толку не будет. В Шейре.

Синти промолчал, они пошли дальше. Джой видела как Закатный Лес согревается, встречая черного единорога, как наливается зрелостью, видела, как спешат раскрыться неведомые ей цветы, видела зверей и полузверей, затаившихся в подлеске, чтобы посмотреть, как Лорд Синти пройдет мимо; слышала, как сам лес издает звуки, настолько низкие, что почти уже и неслышные.

Внезапно Синти остановился и Джой вновь ощутила сладкое, насылающее слабость головокружение, возникающее, если долго смотреть в глаза Древнейшего, пусть даже они тебя и не видят.

— Выслушай меня, — сказал он. — Есть нечто, что следует знать о нас смертному. Слушай внимательно, Джозефина Ангелина Ривера.

Имя ее, произносимое беззвучным голосом Синти, струилось и позванивало, — Джой и вообразить не могла, что оно на это способно. Она смиренно кивнула, и Синти сказал:

— Мы умеем менять обличье. Нам дано выглядеть, как вы.

Джой покивала еще. Синти продолжил:

— Не часто, часто не получается. Я не Изменялся уже очень долгое время, а большинство из нашего народа и вовсе забыло, что способно на это. И все же это так — мы можем принимать человеческий облик и переходить через Границу в ваш мир, и по временам мы делаем это. Ты уже встречала Древнейшего прежде, Джозефина Ривера.

Сквозь деревья за его плечом Джой различала какое-то движение и зеленый простор, слышала летящую оттуда музыку Шейры. Синти продолжал:

— Во всю вашу историю между вами всегда жило несколько наших. Большинство задерживалось лишь ненадолго, на миг вашего времени, ровно настолько, чтобы их можно было заметить, не поверить в них и никогда не забыть. Но были и другие, немногочисленные… ты ведь слышала легенды о бессмертных скитальцах, известных в разных местах под разными именами во времена, превосходящие сроки человеческой жизни. То были Древнейшие, ученые, первооткрыватели, картографы вашего мира. Однако и они со временем возвращались в Шейру, как тому и быть надлежит. Ваш мир убивает нас, одних быстрее, других медленнее. И мы никогда не сможем об этом забыть.

Джой вспомнила юношу Индиго, яркого, как нож, в сумраке музыкального магазина Джона Папаса, наигрывающего первые ошеломительно радостные ноты музыки, увлекшей ее из одного мира в другой. Она пыталась набраться храбрости и спросить Синти об Индиго, но слова не шли к ней, так что она выпалила взамен:

— А когда вы… когда Древнейший меняет облик, что происходит с рогом?

— Когда мы Изменяемся, рога отделяются от нас, — ответил Синти. — Но мы всегда берем их с собой. Приходится, иначе нам не вернуться домой. А тот из Древнейших, кто не сможет вернуться в Шейру, умрет.

Джой поняла вдруг, что замерзла, что озноб колотит ее под утренним солнцем Шейры.

— А если кто-нибудь потеряет рог или даже продаст…

Черный единорог уже было стронулся с места, но теперь обернулся, чтобы взглянуть на нее. И Джой неожиданно испугалась сильнее, чем когда за ней гнались перитоны. Она отступала назад, слыша в себе его голос:

— Я не знаю, что значит продаст, Джозефина Ривера.

И он исчез, так же беззвучно, как появился, настолько стремительно, что Джой не могла бы сказать, в какую сторону он удалился. Она попыталась окликнуть его, но само это действие ощутилось как чуждое, как проявление самонадеянности. Недолго помешкав, она повернулась и пошла дальше одна. Шла она быстро и глядела прямо перед собой, пока не вышла на опушку Закатного Леса.

И здесь на залитой солнцем равнине, лишенной деревьев, но оживляемой лишь цветами, уходящими вдаль, вдаль, к зеленым, как море, холмам и синим, как море, горам за ними, Джой увидала Древнейших. Их были десятки, самых разных расцветок, не просто белых, какими Джой только и видела их на картинках, но карих, серых, как грозовая туча, черных, как Лорд Синти, темно-красных, как деревья Закатного Леса, некоторые из них отливали даже розовым золотом зари. Кто-то пасся, кто-то гонял друг дружку из никуда в упоительное никуда, самые юные, напористые, игривые, фехтовали еще не отросшими рогами; кто-то сбивался в небольшие табуны, укладывая один другому головы на спину, кто-то стоял, совершенно обособленно и недвижно — так сверкали они на равнине, наполняя и переполняя зрение Джой, и музыка их присутствия вливалась ей в сердце. Ослепленная, зачарованная, она, ни о чем не думая, пошла к ним.

Единороги не замечали ее, пока она не подошла довольно близко. Головы стали поворачиваться одна за одной, зыбь звуков потекла во все стороны. То было не встревоженное лошадиное ржание, но мягкий зов, всего о двух нотах, быстрый, похожий на птичий. Некоторые, поднимаясь на дыбы, отпрядывали от нее, однако в большинстве своем единороги стояли на месте или отступали в сторону, пропуская Джой. Впрочем, двое из них устремились прямо к ней. Таких она еще не видела: оба красные, рослые как Синти, но значительно более грузные, с толстыми мускулистыми шеями, поддерживавшими рога фута, пожалуй, в три длиной. Копыта у них были крупней, чем у прочих, хвосты и гривы гуще и жестче, и приближаясь к Джой, они издавали низкие, остерегающие звуки.

— Я Джой, — громко сказала она. — Я друг Синти — ну, то есть, я с ним знакома.

Она стояла, не двигаясь.

Красные единороги остановились на расстоянии едва ли большем длины рога. В такой близи, она ощущала исходивший от них — чего в других встреченных ею до сей поры единорогах не замечалось — сильный звериный запах, сыроватый, так пахнут в зоопарке львиные клетки. Они не произнесли ни слова, но переглянулись и снова уставились на Джой, и истекавший из горл их свирепый звук стал еще более низким. Джой произнесла:

— Я никому вреда не причиню.

Она так и не узнала, что собирались сделать эти здоровенные твари, потому что между ними внезапно протиснулась фигурка поменьше и голос Турика, сына Фириз, зазвучал в ее голове: «Ну вот, нашел наконец! Пойдем!».

Сопротивляться Турику было так же бессмысленно, как братцу Скотту; он повел ее прочь от двух красных единорогов, подпихивая, точно буксир-толкач. Единороги даже не шевельнулись, чтобы воспрепятствовать ему, однако, всякий раз, оглядываясь на них, Джой видела, что они не спускают с нее подозрительных глаз.

— Да плюнь ты на них, — сказал Турик. — Они — просто пустое место. Как и все каркаданны.

— Ну и страшилища, — сказала Джой. — Я так рада, что ты появился. Как ты их назвал?

— Каркаданны, — небрежно ответил Турик. Изогнув шею, он подтолкнул Джой плечом. И сказал: — слушай, а давай поиграем. Залезай ко мне на спину.

— Куда? — плечо Турика как раз доставало до плеча Джой.

— Я слишком большая, — сказала она. — Да и ноги у меня длинноваты, тебе будет тяжело…

— Залезай, — нетерпеливо повторил Турик. — Прижми ноги к моим бокам, держись покрепче и ни о чем не тревожься. Давай, я хочу показать тебя друзьям!

Джой легонько сглотнула, набрала в грудь побольше воздуха и неловко взгромоздилась на спину Турика, оказавшуюся шире, чем она полагала, и гораздо крепче. Она легла ему на шею и с изумлением ощутила как та вздулась от мощи, когда единорожик подогнул тонкие ноги и рванул с места вперед. Со вторым скачком он перешел на полный галоп, и Джой с ужасом поняла, что сейчас он непременно налетит на какого-нибудь из других, столь мирно пасущихся на его пути единорогов. Но те по большей части грациозно отскакивали, даже не поднимая голов, а несколько единорогов помоложе, поднялись на дыбы, заржали, пронзительно принимая его вызов, и понеслись за ним. Яркое поле звенело и мерцало под их копытами.

Джой медленно, в несколько осторожных приемов, выпрямилась. Турик мчал так стремительно, что глаза ей жгли выдуваемые ветром слезы. Поле сияло, текло, размываясь, громовый перестук единорожьих копыт заглушал всю прочую музыку. Тесно прижатыми к бокам Турика ногами она ощущала легкость его маха, ровность дыхания и понимала, что он даже не возбужден сверх обычного. Он играет. Он просто играет.

Слева от Турика скакал серебристо-серый единорог, справа черный, но ни тот, ни другой не обходили его. Насмелясь, наконец, обернуться, Джой ахнула от изумления, увидев их всех: друзей и товарищей Турика, буйство красок, разливавшихся по равнинам Шейры подобно весне. На скаку они перекликались и Джой сообразила вдруг, что ей знакомы эти высокие, пронзительные, западающие в память клики — она слышала их в музыке, которую Индиго играл в магазине мистера Папаса, в музыке, которая вытащила ее из постели и притащила сюда, в это место, в этот миг. Она откинула голову, забарабанила пятками по бокам Турика и пустила по ветру собственный безумный, вызывающий вопль.

Прежде чем единороги начали хотя бы сбавлять ход, они позволили скачке донести их до окружающих равнину предгорий. Их чистое наслаждение, их довольство собой вибрировало в Джой, она ощущала себя переполненной их голосами, сияющим смехом, видениями, для описания коих у нее не было слов, и более всего — музыкой, буйной, озорной, бесконечно успокоительной музыкой Шейры. Ко был прав, это их музыка. Это они сами.

Когда Турик наконец остановился, она соскользнула с его спины и припала к нему, задыхаясь и смеясь. «Чудесно, — в конце концов выдавила она. — Это было чудесно».

— Я могу скакать гораздо быстрее, — простодушно похвастался Турик. — Как-то, я тогда еще маленький был, я обогнал целую стаю перитонов.

Джой в тревоге взглянула в небо. Турик, проследив за ее взглядом, сказал:

— Когда мы все вместе, как сейчас, они к нам не лезут. Только к молодым и одиноким. Да и вообще, я их не боюсь.

— Зато я боюсь, — сказала Джой. — Я тут практически всего боюсь, кроме Ко и твоего народа. Одна эта двухголовая тварь чего стоит, не говоря уж о тех, с деревьев, которые меня чуть не сцапали, и как ее там, ялле, что ли, ну, той, в воде…

Турик расхохотался.

— Ручейная ялла? Как ты можешь бояться маленькой глупой ручейной яллы? — Он быстро огляделся по сторонам, толкнул ее плечом и сказал: — Пойдем, покажу.

Прочие молодые единороги принялись кто пастись, кто, по большей части в шутку, фехтовать рогами, Джой это уже видела. Некоторые улеглись погреться на солнце, не закрывая глаз — у большинства их, как у Турика, на глазах уже появились ранние признаки подступающей слепоты, — неподвижные, погружающиеся в покой, столь совершенный, что смолкала даже их музыка. Джой повернулась, чтобы последовать за Туриком и вдруг заметила, что один из единорогов следит за нею.

Он был белым, белым, как цветок ромашки, рог его пылал под солнцем, но замереть на месте Джой заставили его глаза. Ясные, незамутненные, они были глазами Индиго. Джой сделала шаг в его сторону, но единорог прыгнул и сразу же растворился среди других, да так, что она утратила даже уверенность, что вообще видела его.

Турик повел ее тенистой тропой вверх, в горы, навстречу звуку бегущей воды. Густая тень лежала на потоке, красные листья плыли по нему и одно голубое перо. Турик подошел к воде и испустил троекратный зов, низкий, вибрирующий. И ничего не произошло. Турик позвал еще раз.

Внезапно вода у его копыт забурлила, всплеснулась, и откуда ни возьмись появилась ручейная ялла, лежащая, опершись локтем о берег и хохочущая, выставляя напоказ тонкие, острые зубы. «Ну-ну, — сказал она, — Древнейший да еще и с Внемирницей, чудеса да и только». Она была миниатюрнее Джой, ростом примерно с десятилетку, и совершенно голой, и кожа ее переливалась в пятнах солнечного света зеленью и синевой. В ромбовидных глазах, сидевших на круглом детском личике, — они такого же цвета, как ее кожа, — мерцало вполне взрослое озорство. Джой ожидала увидеть русалочий хвост, но понять, имеется он у яллы или нет, пока не могла. Руки яллы посверкивали точно от мыльных пузырьков, и Джой поняла, что ее длинные пальцы оплетены нежной паутиной.

— Чудеса, — повторила ялла, — сроду Внемирницы не видала. Подойди поближе, деточка.

Джой взглянула на Турика, потом спустилась по гальке к воде и присела на корточки, чтобы глаза ее оказались на одном уровне с ромбическими глазами яллы. «Меня зовут Джой» — сказала она.

Ручейная ялла издала звук, похожий на тот, с каким пересыпались все вместе монеты Джона Папаса. «А это мое имя, — сообщила она и опять засмеялась, когда Джой попыталась его воспроизвести, а отсмеявшись сказала: — Давай поплаваем. Я научу тебя ловить пятнистых рыбок».

Джой торопливо потрясла головой и удивилась, увидев, как ручейная ялла потупила свои странные очи.

— Я тебе ничего плохого не сделаю, — пообещала она. — Нам, яллам, необходимо общество друг дружки, а я тут одна на весь поток. Иногда так одиноко становится.

— Прости, — сказала Джой. — И вправду, грустно. Но почему тебе не перебраться в другой ручей или речку, куда угодно?

— Мы живем и умираем там, где родились, — ответила ручейная ялла. — Я завожу, конечно, друзей, каких удается завести, — птиц, водяных змей, даже кое-кого из Древнего Люда, только они со мной не плавают, а я не могу гулять по их лесам.

Она встала, никакого хвоста у нее не было, ноги как ноги, вот только ступни крохотные, трехпалые, трогательно бесполезные.

— А для нас поплавать вместе, — сказала ручейная ялла, — значит стать близкими.

Она протянула руку и положила на плечо Джой паутинную ладошку, легкую, как поцелуй мыльного пузырька.

Джой еще раз глянула на Турика. Единорожик явно не собирался давать ей какие-либо советы. Ко говорил, что они безвредны. Речные, вот те и сожрать могут. И Джой начала раздеваться.

Вода была холодна, как и подумала Джой прежде чем нырнуть в нее с берега. Джой вынырнула, задыхаясь, и огляделась, ища ручейную яллу. Ни слуху, ни духу, но тут паутинная лапка уцепила Джой за лодыжку и потянула на дно. На миг она испугалась, забилась, уходя под воду — Господи, ну и сильна же она! — но рука тут же отпустила ее, а сама ялла с сияющими от удовольствия глазами оказалась бок о бок с Джой.

— Да! — крикнула она. — Вот так мы играем. А теперь давай ты.

Джой собиралась спросить: «Что давать?» — но ялла уже исчезла. В голове ее Турик, наблюдавший за ними с берега, разгоряченно крикнул: «Догони ее! Ну, давай!». Джой окинула взглядом поверхность воды, углядела совсем рядом дорожку серебряных пузырьков и нырнула.

Ручейная ялла метнулась ей навстречу, мускулистая, гладкая, обтянутая почти чешуйчатой кожей. Удирать она не пыталась, но выкручивалась и кувыркалась, выскальзывая из рук Джой, счастливо урча и булькая, по временам обращаясь в стремительный, неодолимый водоворот, утягивавший Джой на дно. Она могла оставаться под водой дольше, чем Джой, но всегда, по малейшему знаку, отпускала ее и всегда следила за тем, чтобы удерживать свою силу и проворство в отпущенных Джой пределах. Обе плескались, смеялись, вопили, умолкая лишь когда искали одна другую под водой, и Турик, следивший за ними с берега, время от времени задремывал на росшем между камней плотном желтом мху.

Джой и понятия не имела, сколько проплавала она с ручейной яллой. Угомонилась она, только когда сил у нее совсем уже не осталось, так что Джой просто плюхнулась на отмель, передохнуть. Ялла, ровно дыша, прилегла рядом, коснулась груди Джой, потом своей.

— Теперь мы сестры, — сказал она.

Джой заморгала.

— Правда? Здорово. Всегда хотела сестричку а получила дурацкого брата, Скотта…

— Сестры, ты и я, — повторила ялла. — Если будет что-нибудь нужно, ты только приди сюда и позови.

— Хорошо, я так и сделаю, — отозвалась Джой. — А если я тебе понадоблюсь…

Она примолкла, вспомнив ступни яллы.

— Все, мы сестры, — сказала она. — Буду знать.

— Да, — сказала ручейная ялла. — Ну, пока.

Она еще раз коснулась Джой и себя, а потом соскользнула на глубину и исчезла, даже не взволновав воду. Джой еще долго сидела, глядя на поток.

Уже одетая, встряхивающая волосами, чтобы те просохли, Джой спустилась с Туриком с гор. Они приближались к равнине, на которой происходила скачка, когда Джой увидела далеко впереди белого стоявшего в тени огромного валуна единорога. Даже на таком расстоянии она узнала его глаза.

— Индиго! — закричала она. — Индиго, подожди!

Белый единорог поколебался, он даже сделал шаг им навстречу, но потом развернулся и в два прыжка скрылся из виду. Джой хотела было еще раз окликнуть его, но не окликнула, обняла Турика за шею и сказала:

— Одно могу про вашу Шейру сказать. Все исчезают прямо на глазах.

— Я — нет, — горячо отозвался Турик.

Джой прижалась щекой к его голове.

Глава пятая

Она честно намеревалась в тот же день отправиться домой. Даже когда Турик легким галопом скакал, возвращаясь в Закатный Лес, она обдумывала слегка отличающиеся одна от другой истории, которые станет рассказывать родителям, учителям, Би-Би Хуанг и Абуэлите — ой, а Абуэлите, может, и стоит рассказать как все было на самом деле? — в случае, если ее все-таки хватились. Однако время проскальзывало мимо с таким неуследимым лукавством, что Джой по большей части чувствовала себя как в те утра, когда она просыпалась в темной еще спальне и, взглянув на часы, с невыразимым наслаждением понимала, что до школы остается целый час, а то и два. В такие утра она видела самые лучшие, самые странные свои сны, однако и будильник неизменно трезвонил в них с особым злорадством, и сама она до конца дня ощущала себя немного не в своей тарелке. Дни, проведенные ею в Шейре, походили на эти рассветные сны, во время которых некий маленький уголок сознания прислушивался, ожидая, когда затрезвонит будильник.

— Я знаю, что мне следует тосковать по дому, — сказала она, разговаривая с Ко, — да только трудно тосковать по нему, когда не знаешь, проснулась ты уже или нет.

И как в тех снах, дни в Шейре не делились на часы, минуты, секунды. Нередко она бродила по лесам с Ко и другими тируджа. Сатир по-прежнему называл ее «дочуркой», относясь к ней, как к своей подопечной и ученице во всем, что касалось Шейры. Многочисленные двоюродные братья и сестры его — каждый тируджа, с которым знакомилась Джой, похоже, приходился родственником всем остальным, причем родство их было настолько запутанным, что даже Ко не мог толком его объяснить, — все до одного, без колебаний, признали ее и принимали как свою. Джой с наслаждением поглощала плоды, ягоды, клубни, коими питались тируджа, и даже попробовала, хоть и с опаской, черную бурду, которую они изготавливали, кажется, из всего, способного быстро перебродить. Те, что помоложе, хлебнув ее, впадали в буйство, однако Джой почти сразу стала чувствовать себя в присутствии любого сатира так же легко и спокойно, как в обществе самих единорогов. Как-то раз Ко не без гордости объявил ей: «Мы, тируджа, похожи на Древнейшего, отчасти. Мы видим во всех направлениях сразу — впереди, сзади, там, здесь, — и он, помолчав, прибавил: — Мы правда живем не вечно. Думаю, это хорошо, я так думаю».

По временам она целые утра, или вечера, проводила с ручейной яллой. Они плавали вместе, играли в подводные прятки, дремали на солнечном бережку; русалка, как и обещала, обучила Джой ловить голыми руками рыбу. Яллу, правда, несколько озадачивало, что Джой, изловив рыбешку, не съедает ее, но отпускает, чтобы с восторгом ловить снова. Но больше всего, если не считать плавания, ялле нравилось рассказывать длинные, запутанные истории о страшных бурях, охотах, битвах и пиршествах, истории, которое ее мирное племя слышало от ялл речных, — ну, и еще слушать рассказы о чужом, диковинном мире, лежащем за Границей. Понять, что такое компьютер, магазин или торговля недвижимостью, она была не в состоянии, но слушала о них с удовольствием. Что такое братья, она тоже никакого представления не имела, и тем не менее сделала несколько леденящих кровь, но весьма увлекательных предложений касательно Скотта.

И все же, лучшими в Шейре днями были те, которые Джой провела в обществе единорогов. Спала она обычно, втиснувшись между Туриком и его матерью, Фириз, принадлежавшей, как выяснила Джой, к племени единорогов морских, ки-линов. «Лорд Синти происходит из небесного племени, ланау, — объяснила ей Фириз. — Каркаданны это каркаданны, земля и камень. Мы сотворены не одной и той же рукой, но всем нам была дана для обитания Шейра. А уж остальное мы сделали сами».

Третьим единорогом, с которым Джой познакомилась тогда же, когда и с Синти и Фириз, сизым, изящным, элегантно безмятежным, была Принцесса Лайша, дочь Синти. Она была молчаливее прочих, молчаливее даже своего отца, и все-таки Джой с самого начала чувствовала себя с нею уютнее, чем с остальными, хотя почему — сказать никак не смогла бы. Они часто прогуливались вдвоем по Закатному Лесу — перед самым рассветом или ночами, пахнувшими слишком хорошо, чтобы ложиться спать. Под звездным небом музыка Шейры всегда казалась более близкой и ясной, особенно в обществе единорога.

Как-то раз, когда уже смеркалось, Джой сказала: