Соната единорогов

— Я здесь, дочурка, здесь твой старый Ко, никто тебя больше не тронет, ты только отдохни немного, — однако голос его дрожал почти так же сильно, как ее.

— Отдохни немного, — грубо передразнил его Индиго. — Отдыхать под крияком, все равно что обед сервировать на свежем зеленом листе. Что на тебя нашло, тируджа, как мог ты позволить ей заснуть здесь?

Ко свесил голову и ответил почти неслышно:

— Я думал… поговаривали, будто они ушли отсюда. Они ведь кочуют, крияку, стало быть, ты же знаешь, — а в этом лесу их уж три лета не видели или четыре…

Последние слова жалостно стихли в волосах Джой.

— Они вернулись, — сказал Индиго, — и уж тируджа следовало бы проведать об этом раньше других.

Джой переводила взгляд с него на Ко и обратно. Когда сатир снова обратился к ней, голос его прозвучал громче.

— Дочурка, я не прошу, чтобы ты меня простила. Но только… только я правда думал, что эти деревья безопасны. Правда.

— Да кто они такие? — дрожащим голосом спросила Джой. — И почему они… ну, то есть, чего им нужно?

Даже зажмурясь, она все еще видела перед собой плоские, алчущие змеиные глаза на золотистых лицах.

— А кто их знает, — ответил Ко. — Из тех, кого зацапали крияку, никто не вернулся. Они живут на этих деревьях, хватают, если получится, моих соплеменников, с ветвей, как чуть не схватили тебя. Мы никогда не находим костей или… или еще чего, так что ничего и не знаем…

Он прижимал к себе Джой так сильно, что у нее заболело еще в нескольких местах.

— Не верю, — сообщила Джой. — Ни в одно, ни в другое, ни в третье. Не верю даже, что это вообще произошло. Да и в тебя тоже, — сказала она Ко, но на всякий случай зарылась лицом в его смрадную шерсть.

Она услышала, как Индиго спросил у сатира: «Куда ты ее ведешь?» — и ответ Ко: «К Древнейшему, конечно. Куда же еще вести Внемирницу».

Голос Индиго, когда он снова заговорил, прозвучал до странного глухо:

— Они не… — он умолк, потом произнес, еще тише: — Ты ведь знаешь, что с ними случилось, с Древнейшим?

— Они все еще те, кто они есть, — с пугающей силой ответил Ко поверх головы Джой. — Ты лучше меня знаешь, в Шейре меняется все, но не Древнейший. Я не вижу в них перемен и верю их разумению, как верил всегда.

Какое-то время Индиго молчал. А когда заговорил, в голосе его проступила не характерная для него усталость:

— Я мог бы и сообразить, что толковать с тируджа о Древнейшем бессмысленно. Ладно, веди ее, куда ведешь, но хотя бы держись вместе с ней подальше от деревьев крияк. По ту сторону Границы живет старик, который будет тебе благодарен.

Как он ушел, Джой не слышала.

— Я так виноват, дочурка, — жалко сказал Ко, когда Джой принялась вертеть головой вправо-влево, чтобы понять, работает ли у нее еще шея. — Если бы не Индиго…

— А он-то как сюда попал? — пожелала узнать Джой. — Он что же, последовал за мной через Границу?

Тут уж Ко, не смотря на все его горестные чувства, улыбнулся.

— Я разве не говорил тебе, что Границу переходят многие, причем в обоих направлениях? В Шейре немало тех, кто, возможно, знает ваш мир не хуже тебя.

— Так Индиго здешний, — медленно произнесла Джой. — Он с Шейры.

Она еще раз потрясла головой, легко, словно вытрясая воду, похлопала себя ладонью по уху.

— Вообще, могла бы уже и сама додуматься. При его-то внешности. Да, все правильно, — она встала, вытирая губы, чтобы избавиться от кислого холодка, оставленного на них лапами крияку. — Ладно. Вперед.

К вечеру длинная дорога начала, наконец, выравниваться и Джой различила на горизонте полоску леса. Как ни был он далек, Джой видела, что деревья в нем не синие, не золотистые, но красные: не по-осеннему багряные, а темно-рубиновые — и стволы, и листва, — почти черные в свете позднего вечера. Словно в них струится кровь, как в людях, а не этот, как его, хлорофилл. Когда они подошли поближе, Джой поняла, что этот лес больше любого из пройденных ими за день и что Ко ведет ее прямиком в темно светящуюся гущу леса.

— Древнейший живут здесь, — сказал он. — Мы можем найти их, можем не найти, но тут их дом.

— Можем не найти? — взвилась Джой. — Как мило! Родители уже всполошили из-за меня ФБР и военно-воздушный флот заодно, мистер Папас не знает, что со мной, я пропустила важный, важнейший экзамен по математике, а братец Скотт уже, наверное, перетащил все свое барахло в мою комнату. И ты говоришь мне, что мы можем даже не найти тех, кто в силах вернуть меня домой?

— Я сказал, что Древнейший знают, как поступить, — ответил сатир. — Поверь мне, дочурка, увидим мы их или нет, это без разницы. Они всегда знают, что лучше для Шейры.

— Для Шейры? — переспросила Джой. — А как насчет того, что лучше для меня?

— Так это одно и то же, — ответил Ко тоном более уверенным, чем тот, которым он изъяснялся со времени встречи с крияку. Впрочем, после этого заявления он примолк, а когда заговорил опять, голос его оказался тоньше и звучал не так уверенно. — Древнейший… ну, в общем, Индиго в чем-то прав. Ты помни — они теперь, возможно, не совсем такие, как раньше. Но только возможно, поняла?

Джой в отчаянии хлопнула себя ладонями по ляжкам.

— Да я даже не знаю какие они!

Но музыка, танцуя, приближалась из глубин леса, сильная и странная, рождая в Джой чувства, ей прежде не ведомые. И она сказала: «Ладно. Ладно, Ко, будь по-твоему». В первый раз назвала она сатира по имени.

С той минуты, как Джой и Ко вошли под самое первое дерево, красный лес — Ко сказал, что он называется Закатным, — ощущался Джой, как живое существо. Самые нижние ветви высоко возносились над нею, тени их согревали ей лицо, и куда бы она ни ступила, почва словно вздрагивала в ответ. Музыка Шейры, казалось, пульсировала, не только во всем во что вглядывалась или вслушивалась Джой, но и в ней самой, беседуя с нею в том укромном уголке сознания, в котором она сочиняла свою. Ей представлялось, будто ее ласково сжали в огромных рубиновых ладонях и согревают дыханием.

Как глубоко ни уходили Джой и Ко в Закатный Лес, в нем так и не темнело по-настоящему. Солнце давно уже село, однако лес продолжал светиться изнутри, и зябко в нем не становилось. В светозарном покое Джой слышала встревоженный топоток каких-то маленьких ножек, безмолвные вздохи широких крыльев над головой и грузное, нарочитое «топ-топ-топ», которое в любом другом месте нагнало бы на нее страху. Но сатир потянул ее за руку, сказав: «Теперь сюда, дочурка», — и музыка промурлыкала: «Сюда, сюда». Джой последовала за нею.

И вот красные деревья расступились, как расступается перед ветром высокая трава, и Джой с Ко вышли на поляну под небом в водовороте звезд, таких густых, что казалось, будто в Закатном Лесу идет снег. Посреди поляны стояли, ожидая, Древнейшие.

Один был величав и стар, как сами деревья, и столь черен, что ночь бледнела вокруг него. Другой, сизоватый, как грозовая туча, утешал своим присутствием взор, третий был похудощавее, с телом, более длинным, с изящной бородкой клинышком, выглядевшей так, словно она сделана из морской пены, зелено мерцающей изнутри. Они стояли, высоко подняв головы, прекрасные хвосты их плыли в красном ночном воздухе, подобно призракам, длинные витые рога светились под звездами. Музыка цвела вокруг них.

Сердце Джой, когда она увидела их глаза, ухнуло и перевернулось. Глаза всех трех Древнейших вздулись и закрылись, голубовато-зеленая корка покрывала их так плотно, что казалось, будто глаза усыпаны драгоценными камнями. И Джой поняла, что Древнейшие слепы.

Глава четвертая

Джой проснулась уже при солнечном свете — свернувшись калачиком, она лежала на боку под красным деревом, укрытая для тепла его же ветками. Двое единорогов смотрели на нее. Один выглядел так, словно он не столь телесен, как прочие, но сотворен скорее из ветра и моря. Другой, цвета звезд, был намного меньше; пританцовывающий, неугомонный, слишком юный для плавной легкости движений, слишком непоседливый для царственности. Джой и разбудил-то легкий перестук его передних ног. У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что лунные глаза молодого единорога уже припорошила корочка, ослепившая трех великих Древнейших.

— Мам, видишь? — выпалил единорожик. — Она проснулась!

Джой села, вытряхивая из волос листья.

— Привет, — сказала она голосом хриплым и надтреснутым, как всегда по утрам. — А где Ко?

Второй единорог, вернее, самка единорога, подступила поближе, неторопливые движения ее напоминали струение ртути. Слепота, похоже, не отяготила ее поступь, да и смотреть прямо на Джой не мешала.

— Я Фириз, — сказала она, — а это Турик, мой сын. Хорошо поспала?

Голос Фириз был низок и легок, и неуловимо шутлив.

— Да вроде бы, — ответила Джой. — Сны какие-то сумасшедшие снились, правда, я не уверена, что это были сны.

Она примолкла, потом медленно прибавила:

— Вы из Древнейших. Мне Ко говорил.

— Мы самые старые из Древнейших, — ответила Фириз. — Кроме него.

Она кивком указала на сына, изучавшего кроссовки Джой.

Там, где его рог касался их, грязь и глина тут же осыпались, и скоро они поблескивали не хуже этого рога.

— Был еще черный, — сказала Джой.

Теперь голос Фириз прозвучал немного тише.

— Да, лорд Синти.

Тут возбужденно встрял Турик:

— Ты заснула, и он принес тебя сюда на своей спине! Синти такого никогда не делал! Он живет совсем один, его и не видит-то никто — разве что изредка, — даже я ни разу не видел его до вчерашней ночи. Ты, наверное, очень важная, для Внемирницы…

— Турик, — произнесла его мать — одно только слово, однако юный единорог немедля умолк. Фириз сказала: — Лорд Синти самый старый из всех нас. У нас даже слова нет, чтобы описать его возраст.

Она вдруг захихикала — неожиданно, нелепо, заливисто — и добавила:

— Прости за неучтивость, но я тоже волей-неволей гадаю о том, что произошло между вами, когда он принес тебя сюда. Вы, вообще-то, разговаривали?

Джой поднялась на затекшие ноги.

— Не помню. Может быть, — она собиралась улыбнуться, но вдруг осеклась и сказала: — Да нет, это наверняка был сон. По-моему, он расспрашивал меня про Абуэлиту, мою бабушку. Конечно, сон, как же иначе — ну, то есть, откуда ему знать о ней, здесь, в Шейре?

— Лорд Синти знает все! — выпалил Турик, а его мать подтвердила сказанное, хоть и не так восторженно:

— Думаю, при возрасте и мудрости лорда Синти, вещи вроде Границ уже не имеют большого значения, — она чуть подтолкнула в бок Турика, уже переступавшего передними ногами, явно собираясь ее перебить. — А вот сынок у меня взбалмошный и невоспитанный, хотя что с него взять, ему еще и двухсот лет не исполнилось…

— Постойте, — сказала Джой. — Постойте, постойте, простите, извините меня. Двухсот?

Она уставилась на двух единорогов: на сына, бесконечно нетерпеливого, дерзкого, как воробей; на мать с ее неторопливо плавной грацией, белую, как морская пена, и постоянно мерцающую, переливаясь то в синеву моря, то в его зелень — наросты, застлавшие ей глаза, казались злой насмешкой над ее естественным цветом.

— Мы не умираем, — негромко ответила Фириз. — Нас можно убить, но естественной смерти, ожидающей даже тируджа, мы не знаем. Мы и не болели-то никогда — до этой поры.

— Это вы про глаза? — спросила Джой. — И вы действительно ничего не видите? Все вы?

Она указала на Турика, который уже с напыщенной гордостью прохаживался взад-вперед — с рога его свисала на шнурках одна из кроссовок Джой.

— По-моему, он видит совсем неплохо.

— Лучше всех, — похвастался Турик.

Фириз снова шикнула на него и пояснила:

— У большинства молодых зрение еще сохранилось, правда, не у всех. Все началось совсем недавно, незадолго до рождения Турика, и даже лорд Синти пока не может установить причину этой напасти. Впрочем, он расскажет тебе о ней больше, чем смогу рассказать я.

Джой глубоко вздохнула.

— Столетия, — пробурчала она и начала натягивать кроссовки, между тем как единороги со степенным любопытством ожидали дальнейших ее поступков. Наконец, она повернулась к ним, снова вздохнула и сказала: — Я так понимаю, нет никаких шансов, что прошлой ночью, когда я вышла из дома, со мной произошел несчастный случай и теперь я, на самом-то деле, лежу в больнице, в какой-нибудь там реанимации?

Турик недоуменно глянул на мать. Джой вздохнула еще раз.

— Похоже, никаких. Ладно, все это по-настоящему настоящее, я здесь, а вы самые что ни на есть единороги и живете вечно. Вот только, если вы меня не видите, откуда же вы знаете, что я здесь?

Турик все также недоуменно смотрел на мать. Фириз негромко ответила:

— Мы ощущаем твое присутствие. Ты отбрасываешь тень на наше сознание, как дерево, птица или вода. Мы научились двигаться вслепую, от тени к тени. Примерно так же мы не произносим слов ртами, как делаешь ты и Ко и другие тируджа. Мы говорим сознанием. А ты слышишь нас своим.

Тут-то и объявился Ко, волоча доходившую ему до подбородка груду цветастых, ароматных плодов. Джой признала только явадуры, а из всех остальных выбрала парочку круглых, красных, отдаленно напоминавших апельсины (хоть вкус у них был банановый), и еще один, матовый, как слива, со вкусом забродившей дыни. С формальной вежливостью поприветствовав единорогов, Ко сообщил Джой:

— Как позавтракаешь, тебя ожидает Лорд Синти.

— А! Хорошо. Наверное, — Джой быстро проглотила фрукты, вытерла губы и взглянула на Ко, полагая, что тот ее проводит. Однако сатир покачал головой, сказав:

— Иди куда захочешь, он все равно будет там.

Турик куснул мать за облачную гриву.

— А можно мне с ней? Я тоже хочу Синти повидать, можно?

— Когда ты ему понадобишься, ты это узнаешь, — ответила Фириз.

Джой переводила взгляд с единорогов на сатира и снова на единорогов. И наконец, тихо произнесла:

— Столетия. Мама родная.

Потом поворотилась, выбрала тропку и вскоре затерялась среди деревьев.

Закатный Лес что-то удовлетворенно нашептывал сам себе в лучах раннего солнца. Джой казалось, будто воздух пахнет сохнущим на веревке свежевыстиранным бельем; деревья же и бледно-бурая почва отзывали корицей. Остановившись, чтобы прислониться к огромному красному стволу, она ощутила, как жизнь дерева волнуется за мохнатой корой под ее плечом. Прямо над нею пичуга, золотая, как подарочная обертка, пела с такой незатейливой страстностью, что даже волшебная музыка, преследуя которую Джой попала в Шейру, притихла. Лавандово-зеленое существо, смахивающее на помесь тритона с богомолом, пристроилось на ее правой ноге и снизу-вверх уставилось на Джой глазами, полными неколебимого сознания своей значительности. «Здорово, — сказала Джой. — Ну что, тоже будешь говорить в моей голове?». Однако при первых ее словах существо ускакало. Джой пошла дальше.

Черного единорога она увидела лишь когда тот оказался шагающим бок о бок с ней. Другие трое не превосходили величиною оленей, но этот был настолько росл, что ей приходилось откидывать голову назад, чтобы заглянуть в его грубо инкрустированные, как и у леди Фириз, глаза. Слепые или нет, они притягивали ее взгляд с такой настоятельной силой, что Джой забывала посматривать под ноги, спотыкалась и, чтобы восстановить равновесие, хваталась за его бок. За почти поражающим жаром его тела — единороги выглядят холодными, но они определенно источают тепло, — Джой различала смех, которого ей не по силам было услышать, как не слышишь беззвучного мурлыканья кошки. Синти пах апельсинами.

— Мне нужно домой, — сказала она. — Это самое главное. Ну, то есть, мне здесь нравится, у вас действительно красиво и все такое, я бы с радостью пожила здесь немного, но мне пора отправляться домой.

Голос Синти медленно потек сквозь нее от головы к ногам, словно вода Шейры.

— Я могу показать тебе дорогу.

Джой остановилась.

— Можете? Но Ко сказал, что мне не попасть домой, потому что Граница сдвинулась или что-то там такое. Я толком не поняла. Как это граница может сдвигаться?

Черный единорог взглянул не нее сверху вниз, рог его выглядел под утренними красными деревьями, как прорезь в полночь.