Соната единорогов

Он был на голову ниже нее и до того походил на картинки, которые Джой видела в книгах по мифологии, что ей пришлось придушить в себе смех, внезапный, как чихание. Он кривовато улыбался, выставляя из обросших густым волосом губ квадратные зубы, все в пятнах от ягодного сока. Буроватое, треугольное лицо его было человеческим, если не считать заостренных ушей — заостренных по-настоящему, куда сильнее, чем у Индиго, — но зрачки в желтых козлиных глазах располагались горизонтально. И ноги были козлиными, с раздвоенными копытцами, как их и изображают в книгах, а там, где у человека полагается быть коленям, круто прогибались назад скакательные суставы. И был он гол — грудь, живот и ноги покрывали жесткие, темные волосы, прямые, все в грязных колтунах; на голове же волосы лежали такими плотными завитками, что почти прикрывали короткие рожки. Пока Джой таращилась на него, он широко улыбался.

— Меня зовут Ко, — сообщил он. — Можешь любоваться мною без всякого смущения.

Он разгладил бороду корявыми пальцами со сломанными ногтями и добавил:

— В молодости я был покрасивее, но мне не хватало зрелой опытности, какой я обладаю теперь.

Джой наконец нашла слова, хоть они и прозвучали, как затрудненное карканье.

— Я знаю, кто ты, видела на картинке. Ты фавн или как там — сатир, вот как. Самый настоящий сатир.

Ко приобрел вид несколько озадаченный.

— Так, значит, называют меня в вашем мире? — раз и другой он попробовал это слово на вкус, потом пожал плечами. — Ну, думаю, для Внемирников сойдет. Тут, конечно, все дело в том, к чему вы привыкли.

— А эти существа?.. — прошептала Джой.

Ко сразу понял ее.

— Перитоны, так мы их тут зовем, а мой народ называет себя тируджа. Хорошо, что тебе удалось удрать от них, дочурка. Это мало у кого получается. Я бы посидел пока на месте да и говорил бы потише. Они твари очень терпеливые, перитоны, значит.

Джой послушалась, хоть и поерзала немного, принимая более удобную позу, подбирая под себя локти.

— Ты сказал, «в вашем мире». Если я в… если я и впрямь не в моем мире… ладно, где же я? — она затаила дыхание, не вполне уверенная, что так уж сильно хочет услышать ответ.

— В Шейре, — ответил Ко.

На Джой слово произвело впечатление ветерка, скользнувшего по щеке. Она даже коснулась своего лица, переспросив:

— Где?

— Это Шейра, — повторил сатир. — Должен тебе сразу сказать, ты не первый Внемирник, отыскавший сюда дорогу. Но, правда, первый за очень долгое время, так что я очень рад нашей встрече. Я их всегда любил, Внемирников, стало быть.

Стрекот перитонов понемногу стихал — Джой уже приходилось напрягать слух, чтобы расслышать его. Она села и попыталась вытрясти грязь из волос.

— Мое имя — Джозефина Ангелина Ривера, — отчетливо произнесла она. — Хотя все зовут меня Джой. Я живу на Аломар-стрит, в городе Вудмонте, только это не совсем город, а скорее большой бестолковый торговый центр к западу от Лос-Анджелеса. Мама занимается недвижимостью, а отец как-то связан с компьютерами, с электроникой. У меня есть брат, полный козел, и бабушка, она живет в доме для престарелых, о чем я очень жалею. Я учусь в неполной средней школе, называется «Риджкрест». Назавтра я записана к зубному врачу. Спрашивается, что я делаю в месте с таким имечком, как Шейра?

Она перевела взгляд с пытливой физиономии сатира на синие деревья, потом на землю, и улитка размером с мяч для софтбола ответила ей внимательным взглядом.

— Я к тому, что мне, собственно, полагается лежать в постели, — негромко сказала Джой.

Музыка зазвучала опять, хоть Джой и не могла бы точно сказать, когда именно. Сатиры, вспомнила она, играли на таких смешных дудочках, бамбуковых, что ли, однако Ко, похоже, пользовался руками преимущественно для того, чтобы чесаться, к тому же, на этот раз, музыка слышалась совсем издалека. Ко потянулся — ну и вонь же от него — с явным наслаждением поскреб задницу, при этом щегольский, лохматый хвост его вращался, как пропеллер, и наконец, сказал:

— Ладно, думаю, теперь особой опасности нет. Пошли, что ли, дочурка?

Нелепость этого слова в устах подобного создания, заставила ее против собственной воли прыснуть.

— Пошли? Куда? — спросила она.

Ко поднял кустистые, покатые брови.

— Как куда, с Древнейшим знакомиться, куда же еще? Уж Древнейший-то знает что делать.

— Древнейший? — Джой вскочила на ноги. — Какой-такой Древнейший?

Ко ухмыльнулся, но не ответил.

— Да не могу я никуда идти, — воскликнула Джой, — мне завтра в школу, у меня экзамен, Господи-боже. И родители, если они проснутся и обнаружат, что меня нет… Слушай, не знаю, как я сюда попала, но должен же отсюда быть выход. Ты просто покажи куда идти и все будет отлично. Прости, но мне правда нужно домой.

Улыбка сатира стала положительно жалостной.

— Дочурка, теперь ты Границу не перейдешь. Луна-то уже зашла.

— Границу, — сказала Джой. — Какую еще границу? И при чем тут луна, вообще? О чем ты?

Но Ко уже шел под деревьями, и Джой заковыляла за ним, не желая остаться в одиночестве.

— Мне домой надо! — завопила она, поравнявшись с ним. — В школу! Далеко до этого твоего Древнейшего, кем бы он ни был?

Ко обернулся, взял ее руку, похлопал по ладони пальцами, толстыми и шершавыми, как подушечки на собачьей лапе.

— Дорогой поговорим, — сказал он. — Да все будет хорошо, дочурка, я в этом почти совсем уверен. В Шейре довольно часто все складывается к лучшему.

Глава третья

Путешествие заняло целый день. На луг Ко выходить не желал — «В такой близи от Границы лезть на открытое поле — все едино, что приглашать перитонов к обеду» — и держался закрытых мест, какой бы неровной ни становилась тропа. Он вел Джой из леса в ежевичные заросли, а из них опять в густой, темный лес, где подрост лишь изредка прерывался испещренными солнцем полянами, на которых птицы, такие невозможно яркие, словно их раскрашивал братец Джой, пели, как поет ветер над водами и вода над камнями. Какое-то время за ними следовала чета черно-золотых пичуг, снижавшихся, чтобы повиться вокруг головы Ко, безостановочно щебеча в его волосатые уши. Ко ни разу им не ответил, и почему-то это внушало Джой облегчения, но слушал внимательно.

По временам Джой испытывала полную уверенность, что по дороге за ними кто-то следит и следит внимательно. Поначалу она замирала и резко оборачивалась, но так никого и не увидела, и все это стало напоминать ей насмешливые предложения Абуэлиты попробовать еще разок заглянуть себе в ухо. Мысль об Абуэлите опечалила Джой, она перестала оглядываться, но все равно чувствовала, что за нею следят, изучают ее, внимательно оценивают — возможно, то были синие деревья, возможно, ветер.

По одной из прогалин бежал прозрачный ручей, Джой опустилась близ него на колени, крикнув Ко, чтобы тот подождал ее. Вода была холодная, сладкая, вкус ее пронизал Джой, как озноб. Снова наклонившись попить, она увидела свое лицо, смуглое, худое, такое заурядное, и, как всегда, показала ему язык. Но на этот раз, на этот раз, из-под ее лица, сквозь него, всплыло другое, раздробив отражение Джой на смеющиеся пузырьки — всплыло, показало ей зеленый язык и в совершенно непристойной радости расхохоталось, словно сама непрестанная музыка. Джой взвизгнула, вскочила и отчаянно понеслась к сатиру, и врезалась в него, едва не сбив с ног. «Успокойся, дочурка, старина Ко с тобой. Ты чего так испугалась?».

Джой рассказала, чего, и взбеленилась, когда и он тоже расхохотался да так, что его согнуло вдвое, и захлопал себя руками по козлиным ляжкам.

— Детка, — отдуваясь, произнес Ко, когда к нему вернулся дар речи, — дочурка, это ты ручейную яллу видела, только-то и всего. Безвредны, как пескари в канаве, яллы, стало быть, и так же многочисленны, не обращай на них внимания. Вульгарные представления о юморе, — и посерьезнев, прибавил: — Вот те, что в реках, те — другое дело. Взрослая речная ялла мигом утопила бы тебя и сейчас бы уже твои кости обгладывала. Никогда не подходи к реке, никогда, если рядом не будет Древнейшего или меня. Поняла, дочурка?

— Да, — прошептала Джой и следом: — Почему ты все время называешь меня дочуркой? Ну, то есть, единственное, что я сейчас знаю наверняка, это что я не твоя дочь.

И испугавшись, что сатир обидится, торопливо добавила:

— Ну, то есть, я к тому, что это клево, нет проблем, но просто вот так.

Ко ухмыльнулся, отчего его желтые глаза сразу стали теплыми, золотистыми, усеянными крохотными темными искорками.

— Когда тебе сто восемьдесят семь лет, вот как мне, — ответил он, — ты вправе называть кого угодно как тебе нравится. Я зову тебя дочуркой, потому что мне это приятно и ни по какой другой причине. Пойдем, до Древнейшего еще далеко. Держись поближе ко мне.

Джой так и сделала и они двинулись дальше: на какое-то время вернулись под кроны синих деревьев, потом вышли на место сравнительно открытое, с рощицами гораздо меньших, хрупкого вида деревьев, разбросанными, как украшения из цветного стекла между низких, заросших цветами холмов. Джой ни одного из цветков не признала, но их далекий, мучительно знакомый аромат заставил ее снова вспомнить Абуэлиту. Абуэлиту, которая говорила слишком громко, потому что понемногу глохла, причем нарочно все чаще и чаще говорила на испанском, на котором родители Джой говорили все реже и реже. Абуэлиту, любившую всякую музыку, в особенности ту, что сочиняла ее внучка, Абуэлиту, пахнувшую лучше всех на свете.

Джой остановилась, думая: Целая страна, пахнущая Абуэлитой. Ну вот, пожалуйста, теперь я заскучала по дому, а раньше мне было все равно. Абуэлита, это ты меня сюда завела, не знаю как, но ты. Когда я вернусь, у тебя все будет хорошо. Слышишь, Абуэлита?

Она побежала вдогонку за Ко и тот остановил ее выброшенной в сторону рукой. Ко молча показал ей на камни, выступавшие из земли, преграждая им путь. Тропу неторопливо переползала белая змея. Она была толще ноги Джой, хоть и не длиннее, цветом походила на городской снег и у нее было две головы. Одна, та что на хвосте, похоже, спала, во всяком случае глаза ее были закрыты и она волоклась по пыли вместе с остальным телом. Блестящие же черные глаза передней головы были широко распахнуты и искоса поглядывали на Джой и сатира с выражением остерегающего презрения. Ко нарочно сделал один-единственный шаг к змее и тут же из середины ее глаз полыхнуло красным жаром, а голова быстро поднялась на толстой шее, показав длинные клыки, с которых стекала прозрачная сероватая слизь. Ко отступил, а змея нырнула в подрост, шедший пообок тропы. Джой слышала медленное потрескивание, сопровождавшее продвиженье змеи, даже когда та уже скрылась из виду.

— Джахао, — сказал Ко. — Этих никто особенно не любит.

Он шустро потопал вперед, а Джой осталась стоять, ноги вдруг отказали.

— У нее же две головы было, — крикнула она вслед сатиру. — Две головы!

— Так я ж тебе говорю, это джахао, — через плечо ответил сатир. — Поспешай, дочурка.

— Какая я тебе дочурка! — завопила Джой. — Я вообще не здешняя! Мне сейчас полагается спать в моей комнате, в моей комнате. Я не из тех мест, где водятся сатиры, двухголовые змеи и летучие твари, которые гоняются за тобой, чтобы убить, я даже не знаю кто они такие.

Она понимала, что впала в истерику, однако понимание это оставалось для нее таким же далеким, как дом.

— Что это вообще за место такое и кто играет эту музыку? Я просто хотела найти музыку, ничего больше! — она ощутила на лице слезы и вконец разъярилась, но слезы все равно продолжали капать.

Ко обернулся и еще раз без всякого выражения оглядел ее. Потом подошел и молча обнял. Рогатая голова его неловко прижалась к груди Джой, жесткие волосы на руках скребли ей кожу — в такой близи он пах еще хуже, чем Кенни Роулс, который сидел с ней на математике за одним столом. Но обнимал он ее с неподдельной нежностью, и Джой тоже обвила его спину руками и заплакала, и плакала, пока не перестала.

А когда перестала, Ко легонько оттолкнул ее и сказал:

— Это Шейра, я тебе уже говорил. Мир вроде вашего, вроде многих и многих, пролетающих один мимо другого среди звезд, — он похлопал ее по плечу. — А большего я и не знаю. Но я веду тебя туда, где тебе все расскажут.

Джой пошмыгала носом.

— Родители проснутся и решат, что я умерла. Что меня похитили, такие штуки все время случаются.

Она чуть не расплакалась снова, но сумела сдержаться.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Мы хотели повидаться с Древнейшим, так давай повидаемся. Хорошо.

Дорога, которой они шли, поднималась на холмы и спускалась с них, но все равно идти было легче, чем по лесу. Небо отливало такой густой синевой, что Джой трудно было смотреть на него: ей казалось, что если она засмотрится, то упадет вверх и застрянет в небе навеки. Она спросила Ко насчет перитонов.

— Я просто видела что-то вроде тучи, налетавшей на меня с этим их ужасным шумом. Так ни одного и не разглядела.

— Мы никогда не говорим «один перитон», — неторопливо ответил сатир. — у нас нет… нет такого представления — перитон сам по себе. Они всегда странствуют большими роями, стаями — тучами, как ты сказала, — и охотятся на все, что движется, а поймав, сжирают на месте. И ничего не оставляют, ничего — есть пословица, что перитоны съедают даже твою тень.

Джой вспомнила цепенящую тяжесть тени самих перитонов на своих плечах и слегка содрогнулась.

— Ладно, черт с ними, с перитонами, — сказала она. — Эта, как ее там, в воде, ялла, и змея о двух головах, забыла как ты ее назвал, и…

Она ахнула, потому что ослепительно ясное небо прочертила вдруг золотисто-алая молния, и Джой мгновенно поняла, что видела птицу, птицу, летевшую так быстро, что та скрылась из глаз еще до того, как Джой сообразила, что раскаленно белое клеймо в ее глазах оставлено красотой в чистом виде.

— И вот это, это! — завопила она, — вот это! Да что же это за место такое? На что ни взгляни, оно либо напугает до смерти, либо разобьет тебе сердце. Нет, ты объясни, что это за место?

— А вот это был мири, — невозмутимо сообщил Ко. — Тебе здорово повезло, ты увидела его в первый твой день в Шейре. Только один мири и существует зараз, а состарившись, он поджигает свое гнездо и сгорает дотла. И когда огонь догорает, в гнезде уже сидит молодой мири. Ну, что ты об этом скажешь, дочурка?

Джой трясло.

— Феникс, — прошептала она. — Это феникс. Мы читали о них в школе. Но это же плод воображения, миф. И сатиры тоже — или как вы себя называете?

Ко пожал плечами и почесался.

— Древнейший тебе все объяснит.

— Ну да, конечно, — мрачно сказала Джой. — Древнейший. Ты бы хоть рассказал мне о нем, раз уж мы волочем наши задницы в такую даль, чтобы увидеться с ним.

— Увидеться с ними, дочурка, — Ко захохотал от удовольствия и взял ее за руку. — Кто такие Древнейший, я тебе рассказать не могу, — продолжал он. — Они есть и были всегда, все три разновидности. Другого названия для них не существует. Они Древнейший.

— Вот тебе сто восемьдесят семь лет, — сказала Джой. — А они еще и Древнейший.

Ко радостно закивал.

— И их три разновидности? — ей представились телевизионные пришельцы с огромными, так и этак сморщенными лысыми черепами.

— Один как небо, — ответил Ко. — Другой как огонь, а третий — земля, как земля. Но все они — Древнейший.

Джой вздохнула.

— Отлично, — сказала она. — Кстати, ты мне вот что скажи. Древнейшие — это они играют музыку? У вас тут везде музыка.

Пока она произносила эти слова, одинокий рог, зазвучавший вдруг в такой близи, в какой находился Ко, запел мелодию, грустную и грациозную, как долгое падение листа — поймал ее, подержал на весу и отпустил на свободу. В наступившей тишине Ко сказал:

— Нет, дочурка, Древнейший не играют музыку. Древнейший и есть музыка.

Джой не ответила.

Теперь дорога шла вверх по узкой долине, поросшей терновыми деревцами, треугольные листья которых отливали под солнцем серебром. Музыка поднималась и опадала по собственной воле, оплетая, словно цветущий вьюнок, мягкое шарканье раздвоенных копыт Ко. Временами казалось, что играет один рог, от силы два; временами — не меньше четырех; временами могла звучать дюжина, если не больше, целый оркестр Индиго. Джой старалась слушать музыку натренированным Джоном Папасом, понимающим ухом, но ничего у нее не получалось.

Маленькие существа, дремавшие на залитом солнцем валуне, поднялась, наблюдая, как Джой с Ко проходят мимо. Джой почти равнодушно отметила, что они походят на изображения драконов, вот только росточку в них не больше шести дюймов да цвета они песчаного, цвета камня, на котором они притулились. Когда глаза Джой встретились с прикрытыми набрякшими веками глазами самого крупного из них, тот тихо, но вызывающе зашипел и раскинул коричневатые крылья, прикрывая драконят.

— Шенди, рановато они в этом году, — сказал Ко, словно сообщая с приятным удивлением о появлении весенних цветов.

Дорогой Ко подбирал для нее с земли плоды — сладкие, темно-лиловые фиги и то, что он называл «явадуром». Последний выглядел как помесь манго и авокадо, пах мокрой собакой, а вкусом напоминал заварной крем с жженым сахаром. Джой, у которой после выпитого в другом мире стакана шоколадного молока не побывало во рту ни крошки, умяла все явадуры, какие Ко удалось найти, и попросила еще. Сатир, с наслаждением следивший за нею, сказал: «Постой, дочурка, передохни. Самые лучшие явадуры растут в глубине леса. Эти — только их тени, сама увидишь. Подожди-ка меня здесь».

Джой, благодарно плюхнувшись наземь, привалилась спиной к стволу дерева, покрытому приятными шишками, похожими на крупные золотистые ананасы. Заснула она почти мгновенно и увидела во сне Би-Би Хуанг, лучшую свою школьную подругу. По какой-то только во сне понятной причине они вместе купали маленького брата Джой, Скотта, причем Би-Би говорила, что это дело требует большой осторожности, потому что в мыльных пузырях водятся премерзейшие твари — вот набьются они Скотту в нос, он и дышать не сможет. Джой приходилось в жизни слышать о возможностях и похуже. Она как раз собиралась сообщить об этом, как вдруг обнаружила, что ей самой дышать становится все трудней и трудней. В собственном ее носу стоял смрад горящего мусора, шею сводила боль. Скотт и Би-Би исчезли, но кто-то где-то громко кричал голосом, который она почти узнала. Джой открыла глаза.

Холодная шершавая рука крепко зажимала ей рот, другие больно стискивали под мышками. Пока ее не стукнуло веткой дерева по голове, она не сознавала, что оторвана от земли, что ее с неумолимой силой волокут куда-то вверх. Сердитый голос все продолжал кричать, всюду вокруг шипели и бренчали золотистые листья — или это другие голоса? Джой еще успела заметить, что рука на ее губах шершава из-за покрывающей ее чешуи, а потом и эта рука, и остальные выпустили ее и она, стукаясь о короткие ветви, полетела вниз и грохнулась на голую землю. Лишь на миг увидела она лица, глядевшие на нее сверху — тоже золотистые, с жесткими зелеными глазами: лица рептилий, но не вытянутые, а плоские, с ушами, до смешного похожими на уши плюшевых медведей. Затем ветви сомкнулись и лица исчезали.

Когда Джой наконец отдышалась, а на это ушла целая вечность, она села, и набрала в грудь побольше воздуху, чтобы завопить, призывая Ко. И застыла, с открытым еще ртом, потому что глядела прямо в жарко-синие глаза Индиго. Он сидел рядом с ней на корточках, как всегда немыслимо прекрасный, но ставший почти похожим на человека — по причине гнева, с которым он обратился к ней:

— Что с тобой такое, Внемирное дитя? У тебя в голове совсем пусто?

Джой, потирая плечи и шею под затылком, ошеломленно потрясла головой. Все болело, ее начинала колотить крупная дрожь. Индиго сказал:

— Это додуматься надо, улечься спать под деревом крияк. Тебе повезло куда больше, чем ты заслуживаешь, что я оказался рядом.

— Откуда ты взялся? — прошептала Джой. — Где Ко? Я хочу Ко.

Юноша всхрапнул, на удивление похоже на Джона Папаса. Он было заговорил, но тут рядом с ними очутился сатир и крепко обнял Джой жилистыми, вонючими, уютными руками.