Соната единорогов

— Ничего не понимаю. Ну, то есть, вот вы то и дело переходите Границу. Будь я единорогом, господи, я бы и ноги из Шейры не высунула. Потому что практически все, что имеется в нашем мире, это смог, кино и люди, которые без телевизора просто сдохнут. А тут так красиво, даже несмотря на двухголовых змей и прочее, — я просто не понимаю, на фиг мы вам сдались.

Принцесса Лайша рассмеялась негромко. На Джой смех Древнейших неизменно производил впечатление теплого ветерка, овевающего ее сознание.

— Сны, — сказала Принцесса. — У нас есть легенда, что мы, народ Шейры, сотворили ваш мир из своих снов. Я в это не верю, и все же Древнейший проводит большую часть времени, размышляя о людях и дивясь на них так, как тебе и не снилось. Быть может, Шейра связана с твоим миром просто-напросто нашей беспредельной зачарованностью им. Я не могу этого объяснить, но почти наверняка так оно и есть. Иначе почему нам дана способность принимать ваше обличие и никакое иное? Мы остаемся такими, какие мы есть, вовеки, не изменяясь, а вы, вы — все сразу, прошлое, настоящее, будущее, бесчинствующие одновременно. Мне страшно жаль вас, я не смогла бы вынести такого существования, но изумляете вы меня бесконечно.

Джой хотела ей возразить, перебрала три варианта, все три отбросила, и в конечном итоге пролепетала лишь:

— Все-таки, ваша слепота это не так уж и страшно, правда? Ну, то есть, вы с ней справляетесь — никто ничего бы и не заметил, если б не эта штука на ваших глазах.

— Переходить с места на место, ни на что не натыкаясь, это еще не все, — тихо ответила Принцесса Лайша. — Слепота унижает нас, принуждая жить среди теней. В каком-то отношении, мы — существа более простые, чем люди. Мы созданы, чтобы видеть мир, окружающий нас, видеть и сущность его, и детали, а не просто воображать, вслушиваться, следить за ним разумом. Вы, люди, насколько я понимаю, научились уживаться со слепотой самого разного рода, и все-таки, по временам оставаться самими собой. Нам же, Древнейшим, такого счастья не дано.

Она замолчала и молчала довольно долго, прежде чем прибавить:

— Но Лорд Синти наш целитель, он, конечно, отыщет средство вернуть нам зрение. Мы подождем.

Небо неуловимо смягчилось, побледнев, став сквозисто зеленым, каким оно всегда становилось на Шейре перед рассветом.

— Я познакомилась там с одним… — сказала Джой, — ну, с Древнейшим… в общем, его зовут Индиго. — Вы его… вы его знаете?

— Я знаю Индиго, — Принцесса Лайша взглянула на Джой слепыми, инкрустированными, никаких чувств не выдающими глазами.

Джой затараторила:

— Да, ну вот, а я нет. Ну, то есть, я знаю, что он Древнейший, но только я познакомилась с ним в человеческом облике, потому что он часто пересекает Границу из-за того, что ему очень нравится мой мир, а больше я совсем ничего о нем не знаю, кроме того, что он спас меня от этих, как их, от крияку. Он мне не то чтобы нравится или еще что — просто я хотела его поблагодарить, вот и все.

Лайша медленно произнесла:

— Индиго не любит, когда его благодарят. Индиго много чего не любит.

— Чего же? — расскажите, — попросила Джой. — Насколько я знаю, единственное, что любит Индиго, это Вудмонт, штат Калифорния, а он может нравиться только сумасшедшему.

Она помолчала, колеблясь.

— С вами это случается, когда-нибудь? Ну, вы понимаете, бывает, что Древнейшие сходят с ума или еще что?

Принцесса Лайша рассмеялась.

— Слова такого у нас нет, но я понимаю о чем ты. Нет, что касается Индиго, дело не в этом. Хотя он никогда не походил на большинство из нас. Он не способен испытывать довольство, просто лишен этого дара — в нем нет легкости, умения, так сказать, примиряться. Не знаю, хорошо это или плохо, или и не хорошо, и не плохо, а просто как-то иначе, но жить в Шейре ему из-за этого очень и очень трудно.

— И все равно я его не понимаю, — сказала Джой. — Я бы, наверное, сказала ему пару слов, попадись он мне под горячую руку.

Так, беседуя на ходу, они покинули, не заметив того, пределы Закатного Леса и уже прошли немалое расстояние по равнине, на которой резвились молодые единороги. Джой как раз собиралась сказать: «Я к тому, что кроме Абуэлиты, это моя бабушка…», когда рассветное небо потемнело и послышался ледяной стрекот.

Джой, чтобы не рухнуть от ужаса наземь, обеими руками вцепилась в гриву Принцессы Лайши. Пикирующий рой перитонов, за которым всходило солнце, окрасился в красно-золотые тона. Лайша, не утратив спокойствия, обернулась, чтобы бросить короткий взгляд в сторону Закатного Леса. Голос ее зазвенел в голове Джой:

— Укрыться мы не успеем. Придется драться. Отпусти меня, малыш, но держись поближе ко мне. Они, похоже, сильно проголодались.

Наружно перитоны походили на оленей. Величиною они не превосходили обычную кошку, летающую на темных, сужающихся крыльях, похожих на крылья морских птиц, а тела их были совершенно оленьими, вплоть до изящных копытц и миниатюрных рожек у самцов. Единственное, если не считать размеров, отличие состояло в том, что пахло от них гнилым мясом, а из нежных, мягкогубых ртов торчали великоватые для них острые зубы. Джой, укрывшаяся за Принцессой Лайшей, поняла, что страшный стрекот перитонов есть ни что иное как клацанье их зубов, вечно затачивающихся один о другой.

Лайша, встречая нападающих, поднялась на дыбы. Вызывающий рев ее изумил и испугал Джой, никогда не слышавшую боевого клича разъяренного Древнейшего. Рог Лайши посверкивал то справа, то слева, встречая передовой отряд врагов, разбрасывая их, сбивая с неба по трое сразу, оставляя их дергаться и скрежетать среди полевых цветов. На миг перитоны в беспорядке отпрянули, произвели вираж, затем прореха, образовавшаяся в их рядах, с илистой точностью затянулась, вся стая накренилась, как единое существо, и они, поджав тонкие ножки, снова ринулись на Джой и единорога.

Следующие несколько секунд, или минут, или часов, навсегда сохранились в памяти Джой как нескончаемый кошмар крыльев, буйно молотящих ее по голове, бесчисленных желтых челюстей, неистово щелкающих в дюйме от ее лица, и жутких тоненьких предсмертных воплей, следующих за каждым оглушительным боевым взревом Принцессы Лайши. Слепая или не слепая, она сражалась с перитонами, нанося удар за ударом, и рог ее описывал смертоносные, охранительные круги в середине которых съежилась Джой. При каждом ударе рога, иногда слишком стремительном, чтобы Джой могла его различить, очередная горстка летающих оленей валилась наземь, но в небе их все равно оставалось больше, чем среди цветов. Лайша казалась совершенно неутомимой, однако Джой видела кровь, сочащуюся из десятков мелких уродливых ран на ее шее, плечах и боках. Внезапно она услышала спокойный голос, произнесший: «Похоже, тебе все-таки лучше бежать к деревьям, малыш. Я их такими еще ни разу не видела».

— Не пойду, — всхлипнула Джой. — Ни за что. Я вас не брошу.

Перитон, прорвавшись сквозь созданный Принцессой Лайшей спасительный круг, нацелился прямо в глаза Джой. На миг она увидела собственные его симпатичные карие глазки, налитые кровью, горящие отчаянной алчностью, и тут рог разорвал его почти надвое и отбросил в сторону.

— Если побежишь прямо сейчас, — сказала Лайша, — я смогу удержать большую их часть. Держи голову пониже и думай только о ногах. Станешь оглядываться, споткнешься.

Впоследствии Джой нередко размышляла о том, не стоило ли ей послушаться и бросить Принцессу Лайшу, и очень утешалась тем обстоятельством, что ко времени, когда за ее спиной послышался оглушительный рев, не отошла, чтобы спастись, ни на шаг от Лайши. Огромный каркаданн вылетел из-под деревьев Закатного Леса и земля задрожала под ногами, несшими его по полю битвы. Красные бока его пылали под утренним солнцем, пена капала изо рта и в ошеломительной своей слепоте он больше походил на сорвавшийся с привязи локомотив, чем на единорога.

Перитоны заметили его. Были ль они или не были одним существом, наделенным единым сознанием, но, уподобясь впавшему в замешательство смерчу, они винтом ушли вверх. Половина их, похоже, предпочитала отступить, но другая явно оголодала настолько, что оказалась неспособной прислушиваться к каким бы то ни было доводам, кроме доводов собственных животов. Пока они колебались, каркаданн уже ворвался в самую их гущу и, вздыбясь между ними и Принцессой Лайшей, принялся безжалостно выкашивать их рогом, вдвое большим, чем у нее. Какой-то страшный миг они еще промедлили, а затем сдались и, подвывая, понеслись по небу впереди двух единорогов, которые еще недолго гнались за ними, прежде чем остановиться и повернуть назад. Труся по направлению к Джой, они любовно терлись боками, и Джой увидела, что каркаданн, то тычется мордой в Лайшу, зализывая ее раны, то неуклюже танцует вокруг нее, пригарцовывая, вскидывая ноги, совершенно как козленок.

— Это Тамирао, — почти со смущением сказала Принцесса Лайша.

Каркаданн склонил перед Джой голову, легко коснувшись ее плеча огромным рогом. Глаза у него были сиреневые.

Наручные часы Джой встали при переходе Границы, и хоть она скоро научилась довольно точно определять время по положению солнца и луны — или по вкусу воздуха — само это умение потеряло для нее всякое значение еще скорее. Проголодавшись, она кормилась фруктами и ягодами, устав, отсыпалась на мягкой траве, потом играла с Туриком и его друзьями, потом, если шел дождь, — укрывалась в логове сатиров, если же не шел — учила ручейную яллу петь «Желтую подводную лодку». Временами она целый день и ночь просиживала под деревом, слушая музыку Шейры, неподвижная, как один из Древнейших. Джой не пыталась больше приблизиться к этой музыке или уяснить истинную ее связь с единорогами, каким-то образом порождавшими ее. Она просто сидела и слушала, весь день, негромко напевая про себя.

И может быть, больше всего ей нравилось наблюдать за Принцессой Лайшей и Тамирао. Могучий каркаданн был существом немногословным, крупным, как все, кто принадлежал к его племени, но на взгляд Джой, его преданность Лайше сообщала Тамирао почти ту же спокойную грацию, какой обладала сама Принцесса. Когда Джой видела их прогуливающимися вечерами по Закатному Лесу или вглядывающимися в зарозовевший от зари водопад, спадающий с утеса почти к их ногам, ее согревало отражение радости, которую они испытывали. Лайша нередко приглашала ее побродить с ними, но Джой всегда смущалась и приглашения не принимала.

Лорда Синти она встречала обычно, когда менее всего ожидала. Ей так и не удавалось услышать либо увидеть его, пока он не обнаруживался бок о бок с нею. Иногда он был дружелюбен и разговорчив — для Синти, то есть — иногда далек, отрешен и настолько спокоен, что она начинала ощущать себя дурочкой, слегка пугалась и не могла понять, на что она ему сдалась. И все-таки выпадали мгновения, когда она вдруг слышала разумом его голос, даром, что самого Синти нигде видно не было, предупреждавший ее о близком рое перитонов или о том, что в Закатный Лес заползла джахао. Однажды, валяясь на животе у маленького, затененного прудика — ей нравилось пожевывать здесь стебли клевера, прихлебывать прохладную, чистую воду и ни о чем решительно не думать, она увидала в воде, рядом со своим лицом, изрябленное ветерком отражение его головы и совершенно отчетливо услышала, как он произнес: «Помоги мне, Джозефина Ривера». Однако, когда она села и обернулась, с ней осталась только музыка его ухода.

Несколько раз она издалека видела Индиго, неизменно в обличие единорога, но поговорить с ним смогла лишь однажды. Вскоре после ее появления в Шейре, Ко сводил Джой в аскетичную почти до голизны горную лощину, в которую Джой быстро влюбилась. Путь, ведший в лощину, был крутоват, однако Джой часто забиралась туда, чтобы посидеть среди нагромождения огромных камней, образовавших на редкость удобное подобие кресла, смотреть на дымчатые спины походивших на крылатых рыб птиц, почему-то часами паривших всегда над одним местом. В вечном изобилии Шейры, место, в котором смотреть, кроме неба, камней и далеко внизу поблескивающей реки, было не на что, странно умиротворяло ее. Ко раз за разом предупреждал ее, чтобы от воды, в которой таилась речная ялла, она держалась подальше, и Джой усердно блюла его заветы до самого послеполудня, в который увидела у кромки воды Древнейшего.

Миг, и она полезла вниз по камням, обдирая колени и ладони и не обращая на это никакого внимания. Расстояние было слишком велико, чтобы отличить одного белого единорога от другого, однако, спускаясь, Джой насмешливо повторяла себе: «Да он это, он, вот увидит меня и тут же смоется — по этому и узнается Индиго».

Это и впрямь был Индиго, но только никуда он не смылся. Он стоял, глядя на стремительно текущую воду, неподвижный, сухощавый для своего роста и странно темноватый под прямым солнечным светом. Джой, робко приближавшаяся к нему, замерла, когда из прибрежного водоворотика поднялась гладкая золотистая голова на высоких плечах. Лицо у речной яллы было ошеломительно милое, огромные глаза, бархатистая, как у бабочки, кожа и широкий, нежный рот отдавали таким совершенством, что Джой от зависти сжала щеки руками. Она услышала, как Индиго сказал что-то, услышала, как пронесся над водой ответивший ему голос с низкими переливами, с насмешливой и сладостной алчностью. Чуть повернув голову, речная ялла взглянула на Джой.

Взгляды их встретились лишь на секунду и тут же Джой пришлось закрыть глаза из-за того, что она раз и навсегда увидела во взоре речной яллы. Она вновь услышала чарующий смех и голос Индиго, ставший вдруг повелительным — и открыла глаза, успев увидеть последний насмешливый взблеск улыбки на рыбьем рту, когда речная ялла ускользнула, скрывшись из виду, не оставив на воде даже ряби. Джой стояла на месте и просто-напросто тряслась, пока Индиго не сказал, не глядя на нее: «Сегодня она не уже не вернется. Иди-ка сюда».

На близком расстоянии длинноногое изящество и сравнительная грубость шкуры Индиго обращали его в явного лунау, неборожденного единорога, такого же как Синти и Принцесса Лайша. Джой медленно приближалась к нему, стараясь, просто на всякий случай, чтобы он оставался между нею и кромкой воды.

— Более красивой женщины я еще никогда не видела, — сказала она. — И в жизни своей не испытывала такого страха.

Индиго не ответил.

— Да, кстати, — сказала Джой, — спасибо, что спас мне жизнь.

— Сегодня я сделал это еще раз, — ответил Индиго. — Речная ялла способна передвигаться по суше куда шустрее твоей ручейной подружки. Скажи, Ко хоть понимает, какая ты дура?

Джой мгновенно вспыхнула.

— Я знаю, что к реке подходить нельзя! Я спустилась только потому, что хотела поговорить с тобой! Почему ты меня избегаешь?

— Ты не здешняя, — голос Индиго звучал в ее голове бестонно, не обнаруживая никаких чувств. — Тебе совершенно нечего делать в Шейре.

— Да? А что тебе делать в моем мире? — Джой уже кричала на него, как могла бы кричать на брата. — Какого черта ты слоняешься по Вудмонту, штат Калифорния, пытаясь спустить свой рог за золото?

Услышав собственные слова, Джой осеклась.

— А, ладно, ведь так оно и было, — прошептала она. — Ты же показывал мистеру Папасу собственный рог.

Индиго резко отвернулся от реки и полез вверх, к каменистым холмам, предоставив Джой брюзгливо препираться с его раздвоенными копытами.

— Что, разве не твой? Единороги не умирают, значит, это непременно был твой рог. Я права? Права, я знаю.

Белый единорог вел Джой за собой, пока она буквально не прижала его к валуну вдвое большему, чем она, высоты. Индиго мог легко перескочить его, оставив ее безнадежно карабкаться следом, однако он обернулся к ней и в глубоких, огромных синих глазах его прочитался вызов.

— Ну, мой, и что с того?

Джой замерла, уставясь на него.

— Но ты же не можешь! Не можешь пересечь Границу без рога, а если ты не вернешься в Шейру, то умрешь! Сам Синти сказал мне это!

— А, ну еще бы, — откликнулся Индиго. — Высокоученый Лорд Синти, наш повелитель, он же наставник и руководитель Внемирников. Благородный, всезнающий, таинственный Синти. Синти-лжец.

— Что ты такое говоришь? — Джой хотелось, чтобы в ее словах прозвучала презрительная насмешка, но что-то в повадке Индиго сделало их хриплыми, запинающимися. — Синти не лжец!

— И Синти, и все остальные, — ровно сказал Индиго. — Фириз, Лайша, все великие Древнейшие. Лжецы, все до единого.

— Ну еще бы, — сказала Джой, — еще бы.

Изо всех сил старалась она сдержаться.

— Ладно, давай поговорим о лжецах. Вроде тебя, уверявшего мистера Папаса, что тебе нужно золото, потому что ты много путешествуешь. Ты же единорог, живешь в Шейре — зачем тебе, чтобы еще и путешествовать, золото? Ты ведь уже здесь!

Долгий миг Индиго смотрел на нее, долгий настолько, что Джой успела проникнуться нелепой уверенностью, будто от него исходит душок имевшего форму рыбки ароматного мыла для ванной, она его очень любила в детстве. Потом Индиго вздыбился, так внезапно, что она отпрянула, и на этот раз все же вспрыгнул на валун, и копыта его едва коснулись вершины камня со звуком, негромким, как потрескивание расчесываемых волос. Джой даже и не пыталась последовать за ним. Медленно и трудно она вскарабкалась к своему каменному креслу и долго еще сидела, глядя на реку и гадая, покажется ли опять речная ялла — и наполовину боясь, что покажется.

Маленькие, похожие на драконов существа, шенди, неизменно очаровывали ее, она провела немалое время, валяясь в высокой траве и наблюдая за одним их семейством, населяющим неглубокую пещерку невдалеке от того места, где она увидела двухголовую джахао. Родители либо игнорировали ее, либо наскакивали, шипя, как разгневанный чайник, но малышей снедало не меньшее, чем ее любопытство, и одним утром Джой, едва дыша, подманила одного достаточно близко, чтобы увидеть, что его узкие, покрытые роговицей губы зелены, как трава, а зрачки отливают белым золотом, и как раз в этот миг шорох за спиной Джой заставил малыша припуститься наутек, к миниатюрной тени его матери.

Обернувшись, скорее досадливо, чем испуганно, она увидела Ко.

— Пора, — сказал сатир. Джой поморгала, не понимая, и Ко пояснил: — Если ты еще задержишься в этом мире, в твоем пройдет слишком долгое время. Лорд Синти приказал мне отвести тебя к Границе.

— А. Верно. Да, — Джой бессмысленно оглянулась вокруг, внезапно почувствовав себя такой же потерянной и неуверенной, как в первую свою ночь в Шейре. — Ладно. Только мне нужно со многими попрощаться. С ручейной яллой, с Фириз, Лайшей, Туриком, со всеми Древнейшими…

Ко покачал головой.

— Нет времени. Вспомни, как долго мы добирались сюда, — и увидев, что глаза ее расширились от еще не полившихся слез, мягко прибавил: — Дочурка, Древнейший проводят нас до самой Границы, точно так же как они присматривали за тобой и следили, когда ты в первый раз перешла ее. А что такое прощание, они не понимают. У нас тут никто не прощается, разве что мой народ, почти что.

Он взял ее руку в свою и улыбнулся беззаботной, кривоватой улыбкой тируджа.

— Так уж устроена Шейра, — сказал он. — Пойдем.

Путь показался ей куда более коротким, чем прежде, хотя ко времени, когда они спустились в узкую, тенистую долину и Джой впервые увидела Границу, уже садилось солнце. В гаснущем свете Граница выглядела яркой, неуловимой воздушной зыбью, подобьем обманного зеркала, обращающего все, что лежит за ним, в крадущиеся тени и отглаженные ветром снега. Джой сказала:

— Она не там, где была. А что если меня занесет в Нью-Йорк или еще куда?

Ко ободряюще похлопал ее по плечу.

— Ничего такого не будет.

— Ты-то откуда знаешь? Ты же ни разу ее не пересекал, откуда тебе знать, куда я выйду?

Джой ощутила вдруг ближайшее подобие самой что ни на есть паники.

Ко остался невозмутимым.

— Граница есть Граница. Где вошла, там и выйдешь, дочурка. Так сказал Лорд Синти.

— А-а, — откликнулась Джой. — Ну если сам Синти сказал…

Она намеренно подчеркнула имя черного единорога, но, увидев, как по косматому лицу Ко пронеслось выражение боли, быстро им сокрытое, неловко обняла старика.

— Прости, прости, — забормотала она. — Просто я чувствую себя так… не знаю, плохо, а я этого терпеть не могу.

Космы сатира пахли давней немытостью, пахли непристойно, очаровательно.

— Ну и возвращайся, — сказал он. — Граница никуда не денется, Шейра тоже. Возвращайся, когда захочешь.

— Так она же смещается, — Джой шмыгнула носом. — Синти говорил, Шейра все время движется. Может, я ее вообще никогда не найду.

Ко, на миг попридержав Джой, торжественно подмигнул ей.

— Я так думаю, дочурка, — заметь, я сказал «думаю», — что тебя Шейра малость подождет. Стало быть, скоро свидимся.

И он указал на дремотную полную луну, только что всплывшую над деревьями.

— А вот она ждать не станет. Так что топай.

Он еще раз обнял Джой, потом развернул, взял за плечи и легонько подтолкнул к мглистому свечению, отделяющему мир единорогов, сатиров и шестидюймовых драконов от того, к которому принадлежала она. Джой протерла глаза, хотела оглянуться, но не оглянулась, услышала последний, дерзкий, надрывающий душу взлет любимой музыки, примолкшей, когда они с Ко направлялись к Границе, и зашагала вниз по склону в кроссовках, теперь казавшихся ей железными кандалами, устало, но без колебаний побрела прямо в трепещущее сверкание…

…и чуть не врезалась в почтовый ящик на углу Аломар и Валенсия, в двух кварталах от своего дома. Ошеломленная, утратившая представление о направлении, она вцепилась в ящик, тупо озираясь вокруг. Ночь была темна, так же, как когда она бежала по улице за музыкой, и тот же полумесяц — не луна Шейры — низко висел на востоке. Джой несколько раз потрясла головой, трудно сглотнула, подождала — может стошнит, — и спрятала лицо за почтовым ящиком, на случай, если какой-нибудь прохожий видел, как она вылезла прямо из воздуха. И наконец, вздохнула поглубже, выпрямилась, покачиваясь, и направилась к дому.

Никто в доме не проснулся, пока она на цыпочках поднималась к себе по лестнице. Джой, не сняв майки с надписью «Северная выставка», повалилась на кровать и ей тут же стали сниться крохотные дракончики и ромбовидные глаза ручейной яллы.

Глава шестая

Единственным, кому она все рассказала, был Джон Папас. День уже клонился к вечеру, Джой возилась с упаковкой новых скрипичных струн, сортируя их, как он ее научил, когда, подняв взгляд, увидела его стоящим, ссутулясь, у окна и глядящим на улицу. «Дурень, — пробормотал он, обращаясь более к себе, чем к ней. — Упустил вещь, Папас, старый ты дурак».

Джой хотела было сказать: «Он вернется», но передумала. Повинуясь внезапному порыву, она отложила струны и подошла к одному из нескольких электронных пианино, которые Джон Папас держал для продажи. «Мистер Папас, послушайте минуту!» — сказала она и начала по памяти медленно наигрывать мелодию, чаще других звучавшую в Закатном Лесу при наступлении ночи.

Джой играла этот медленный, запинающийся мотив, беря левой рукой разрозненные аккорды, — неуверенно, поскольку могла лишь догадываться, какие из гармоний Вудмонта пригодны для передачи напевов и ритмов Шейры. По большей части, она импровизировала, рукам ее трудно было передать музыку, которую помнило сердце. Все не так, не так, сплошное вранье, постыдилась бы. И все-таки, неуклюжее исполнение захватило ее настолько, что Джой, как и прежде, утратила представление о времени, способность сказать, как долго она играет. Остановилась она, лишь когда открыла глаза и обнаружила, что Джон Папас безмолвно плачет.

Слезы взрослых всегда повергали Джой в смущение. Она поторопилась встать и вернуться к работе. Джой Папас заплетающимся языком сказал:

— Оставь струны, оставь. Пора начинать записывать твои вещи, девочка. Не знаю, откуда ты их берешь, но пора начинать их записывать. Сегодня что, пятница? — приходи завтра с утра, ремонтировать мне все равно пока нечего…