Охрана

Выздоравливая, Николай и его жена, и сыновья, и гаражные мужики не заметили произошедшей с ним перемены. Впрочем, сам-то он почувствовал в душе неладное, но не обратил на это внимания, может быть, потому, что неладным была не болезнь, а нечто иное, чему он сам точного названия дать не смог. Духовно и морально столь же крепкий, как и физически, он, следует заметить, не получил в аварии сильного удара по голове. И все же именно в голове произошла некая метаморфоза, легкая, быть может, обратимая и потому незаметная. А может быть и необратимая…

В больнице на второй день ему захотелось выпить. Казалось бы, нормальное желание для сильного человека, можно сказать, вторично родившегося. Скинулись они двумя палатами, послали в местный магазин одного, почти уже совсем здоровенького. Выпили. Николай хорошо поспал. Проснулся под утро. Ощутил странную сумятицу в голове. В палате было тихо. На улице еще тише. А в голове рой мыслей, вопросов, загадок. И страх. Никогда раньше страх не одолевал Николая. Случая не было. Конечно же, как и у любого человека, бывало и у Касьминова такое, что жизнь брала его на испуг. Но испуг – состояние мгновенное, мгновенно же испаряющееся. Страх – дело серьезное. В то утро он пытался его отогнать, отогнал, успокоился, стал рассуждать, не догадываясь, что это страх его не отогнанный, но преобразившийся, прилип к нему, заставил думать.

Почему полковник сказал, что этот чайник (или не чайник?) ехал за ним километров тридцать? Случайность?

Почему после того, как Николай на чьем-то дне рождения сказал командиру части о наркоте, некоторые офицеры стали обходить его стороной при встрече? Случайность?

Почему вдруг резко изменился бывший прапорщик Петька? Даже гуляя по гаражной улице, он, трижды такое было, не заглянул к нему, хотя раньше буквально липнул к гаражу Николая? Случайность?

Почему никто из бывших сослуживцев не посетил его в больнице? Два дня для этого – мало или много?

Где он видел (ведь где-то он видел!) этого чайника или не чайника?

Сможет ли он теперь работать в охране?

Как долго будет болеть?

Эти вопросы тревожили его. Он знал, что в одиночку со страхом бороться сложно. Но жене и сыновьям передавать свой страх не хотел. Мужчина все-таки. Муж. Володя приехал на второй день, но быстро покинул палату. Позже Николаю удалось поговорить с ним, рассказать все о своем страхе. Реакция двоюродного брата была неожиданной. «Не выдумывай. Это все случайности», – сказал он и поспешил закрыть тему.

Дома страх его не отпускал. Ему даже сны снились страшные, истомлявшие его не ночью, но днем.

Гаражные люди относились к нему по-прежнему уважительно. Человек знает и любит технику – это здесь главное. Это дороже золота и долларов. Николай, благо дни стояли теплые, не дождливые, душой отдыхал на гаражной улице. По выходным было хорошо в семье, с женой, Иваном, Денисом. Ночью они оставались в своих снах, и даже близкая, теплая жена не могла, как бы не любила его, сопровождать мужа в его снах, страшных. Николай стонал во сне, покрикивал, просыпался, улыбался жене, охал, неловко поворачиваясь, засыпал. Она держала его руку в своих ладонях, пытаясь изо всех сил перелить себе хоть чуточку мужнину боль. Не догадывалась о его страхе – он всегда такой смелый был!

Однако время шло. Через две недели Николаю заметно полегчало. И теперь уже остановить его было невозможно. А тут и случай подвернулся: бывший сослуживец Николая собрался в столицу по делам. Он был моложе Касьминова на пару лет. В часть прибыл с таким же опозданием. Жил в такой же пятиэтажке, они здоровались со своих балконов. Виктор Бочков, так звали балконного соседа, через год после увольнения Касьминова получил должность, а еще через полгода ему присвоили звание подполковника. Николай завидовал ему, но отношения у них оставались приятельскими.

– Ты извини, что я в больницу к тебе не приехал, отца хоронил, потом девять дней, сам понимаешь, суеты много, – сказал Виктор, выезжая из военного городка.

– Да ладно, – по-простому ответил Николай. Он уже привык к подобным извинениям и даже сделал для себя странный астрологический вывод. – Год этот у всех плохой. Не только у тебя да у меня.

– Может быть, – Виктор вел машину уверенно, но в Москву он собрался не от хорошей жизни.

С командиром части у него трений не было. Но и время Бочкова подходило к концу, к печальному для любого офицера финишу. Бросать службу он не хотел. Готов был отправиться за полковничьей должностью хоть на луну. Но даже на луне, если бы там стояли российские дивизионы ПВО, места бы ему не хватило. Он это знал. И не обвинял никого. Предложение намного опередило возможности спроса. Шло мощное сокращение армии, в том числе войск ПВО. Этим сказано все. Бочков совершенно точно знал, что дни его в армии сочтены, но делал все от себя зависящее, чтобы найти выход из безвыходного положения. О гражданке он думать не хотел и все же готовил мосты и здесь.

У ворот конторы Виктор высадил Касьминова, сказал:

– Я приеду за тобой через пять часов. То есть в 16.45. Пока.

Человеком он был исключительно надежным.

Николай хлопнул дверцей, развернулся, сделал четыре шага к калитке, поднял почти выздоровевшую правую руку, нащупал на калиточном косяке со стороны здания конторы теплую кнопку, нажал, услышал резкий, противный, как в школе, голос звонка, и через минуту увидел в распахнутой двери здания конторы Петра Польского.

– О, какие люди! Хорошо выглядишь, честно говоря!

Николай открыл калитку, осторожно ступая, будто боясь кого-то здесь, во дворе конторы, разбудить, сделал несколько шагов. Поздоровались, обнялись.

– Ну, как ты, оклемался?

– Нормалек. В следующую субботу хочу выйти на работу, – сказал Касьминов, вопросительно посмотрев в глаза Петра.

Польский понял вопрос. Но говорить на ходу не стал, прошел, пропуская вперед Касьминова, покачал головой, обогнал его по пути к пульту, придвинул стул, сам сел в крутящееся кресло, убрал звук телевизора.

– У нас тут такое было! Бакулин как с цепи сорвался, честно говоря. В начале июня сцепились они с Воронковым. Серега сам виноват, честно говоря. Мы дежурили с ним и с новеньким, инженером каким-то, так, ничего парень, но гражданский, чего с него возьмешь. И, представь, в двенадцать часов дня Серега уходит. Сказал, что на минутку. Мне-то и в голову не пришло, куда он и зачем. В магазин, думаю, за молоком. А тут Бакулин пожаловал. В бухгалтерию ему нужно было, счет подписать. Воронкова нет и нет. А тут генеральный звонит, просит выделить человека на полчаса. Я посылаю к нему молодого, сам один здесь остался. Звоню в комнату отдыха, Федора там нет. Подъехала машина – я к воротам. Все бегом. Прибыла какая-то делегация. Я вызываю Ангелину, она их проводит в третью переговорную, опять машина, я к воротам. И опять бегом сюда. Звоню Федору. Слава богу, он уже вернулся из бухгалтерии. Выйди, говорю, на пару минут, подстрахуй, Серега на минутку в магазин пошел.

Стоим с ним на пару. Сереги нет и нет. Полчаса стоим, час. Федор психует. Мне, говорит, в ЧОП надо. Наконец, вернулся от генерального молодой. Я к Федору: ступай, говорю, мы тут управимся. Он, чую, решил с Серегой разобраться по-серьезному. Еще полчаса прошло. Наконец появляется Серега. Идет, как ни в чем не бывало, песенки мурлычет под нос – довольный! И говорит мне, будто не замечая Федора: «Иди, брось кости на койку!» Тут уж Бакулин момент не упустил.

– Опять поцапались, – усмехнулся Николай, мол, мне бы их заботы.

– Я бы так не сказал, честно говоря. Федор сначала кипятился, но люди же туда-сюда ходят, опять делегация прибыла, им-то не до наших разборок. Он остыл и приказал на следующий день собрать всех начальников смен на объект. А нам приказал писать объяснительные.

– Он это любит!

В тот день Сергей Воронков был на высоте. В течение десяти минут он снял боль у главбуха одной крупной фирмы. Тридцатипятилетняя бабенка была от него в восторге. Она усадила его после сеанса за стол в небольшой комнатке, смежной с ее роскошным кабинетом и с окнами на богатенькие дворики Старого Арбата, и спросила: «Чай, кофе, коньяк, виски, а может быть, ром, чача, текила – у меня в баре есть все!» Она была приветлива и хороша собой. Но Сергей Воронков в тот день был очень занят. Чашку чая он выпил, принял из ее рук двадцать долларов, визитную карточку, обещал позвонить завтра вечером и с видом чародея, жреца, мага и мудрейшего врачевателя современности покинул покой главбуха, проклиная тот день, когда поступил в контору, хотя и не очень проклиная, потому что именно Татьяна Николаевна, начальник отдела рекламы конторы, навела его на прелестную главбухшу, чувственную, по всему видать, азартную стерву. Рвануть бы в ее «вольво» на природу в ее ближайшее Подмосковье, неподалеку от Соколиной горы и… А тут этот долдон Бакулин, блеклоглазая серость. Надоел. Ух, как же он ему надоел.

– Чего ты волну гонишь? Переработал, что ли, за меня? Так я тебе заплачу. Сколько тебе надо? Вот возьми десяточку! – с ехидцей сказал Воронков Бакулину. – А объяснительные доносы ты можешь и сам написать. У тебя это получается лучше.

Бакулин, услышав эти слова, повторил приказ, записал его в «Книгу распоряжений» и уехал в ЧОП.

– Я лично ничего писать не буду! – отрезал Воронков. – Много чести этому долдону-недоумку.

– Честно говоря, подвел ты меня, Сергей. Хоть бы сказал, куда ты и зачем. Что я ему напишу, сам посуди?

Сергей посмотрел на грустного Польского, вспомнил почему-то изящный крестик на пышной груди главбухши и уверенно заявил:

– Пиши все, как есть. Виноват, так виноват. Тебя еще впутывать в это. Плакать не буду. Я и сам хотел увольняться из этой дыры. Завтра заявление напишу. Такие деньги я за пять дней заработаю.

Он так и сделал. Утром законопослушные, но очень недовольные начальники смен, Польский и Прошин, сидели в комнате отдыха охранников. Бакулин прочитал заявление, сказал победоносным голосом: «Я не вижу объяснительной» – и стал внимательно читать сочинение Польского. «Подпиши, – потребовал Воронков. – Мне с тобой некогда болтать. Не подпишешь, без тебя обойдусь. Не велика шишка. Между прочим, у меня в ЧОПе ни одного документа нет, как тебе хорошо известно. Так что подписывай, и я пошел». Он забросил на плечо сумку, хотел взять заявление, но Бакулин опередил его: «Почему не подпишу? Баба с возу, как говорится». – «Так-то лучше. До свиданья, господа бывшие офицеры!» – сказал Воронков, и больше он в конторе не появлялся. Даже простынь, полотенце, наволочку и байковое одеяло не взял (за ними, впрочем, Валентин, его зять, тоже уволившийся через неделю, приходил). В комнате отдыха стало свободнее, Бакулин чувствовал себя победителем. Действительно, он одержал окончательную и бесповоротную победу. Чудак, он не знал, что эта победа сыграет для него отнюдь не положительную роль годом позже. Он вообще мало думал над тем, что будет через год-два-три. Победил – и хорошо. Проиграл – не печалься, дерись, бейся. Победы любят упрямых и драчливых. Так он думал, не зная, что победы могут быть пирровыми, кадмейскими, наполеоновскими. Наполеон всю жизнь побеждал. И каких противников! Побеждал, чтобы потерпеть сокрушительное поражение при Ватерлоо. А другие военачальники гораздо чаще проигрывали, чем выигрывали сражения. Но при Ватерлоо они сыграли одну из главных ролей в разгроме Наполеона. Победа коварна. Это тебе не дурочка с переулочка, млеющая на кухне в ожидании победителя, которого сначала нужно встретить, накормить, затем ублажить в постели и с покорной улыбкой проводить до двери. Это так себе, не победы, а усмешки судьбы…

– Ну, теперь о главном, – сказал Бакулин. – Нам нужны хорошие кадры, то есть люди. Летом мы без трех человек не справимся.

– Почему без трех?

– Я по своим каналам узнал, что Николай еле ноги волочит. Работать на таком важном объекте он еще долго не сможет.

– Увольнять Николая нельзя. Некрасиво это, Федор, – за Касьминова вступился Прошин, и Польский тут же поддержал его:

– Подстрахуем мы Николая. Не пори горячку.

– Лето же, отпуска. И здесь дел прибавилось с этой стройкой.

Бакулин обещал найти хорошие места троим отставникам, очень нужным людям. Один, бывший летчик, сосед по гаражу, был человек-руки, уже не раз он ремонтировал «восьмерку» Бакулина, и, понятное дело, помочь такому человеку он был обязан. Второй через месяц увольняется из органов. Они служили вместе. В том числе и в Афганистане – он там пацаном был, но человек хороший. Просили за него. Третьего, молодого парня, дают ему чоповские начальники. Тоже не откажешь. Вот и крутись, как вошь на гребешке.

– Нет, Федор, Николая не трогай, – в один голос решительно, даже с нажимом, сказал и Прошин, и Польский, а Прошин даже дальше пошел:

– Если тебе очень нужно кого-то пристроить, уволь своего сына. Всех денег не заработаешь.

Это был вызов.

– Ну это мое дело. – Бакулин понял, что разговор пошел серьезный. От начальников смен он… да ни от кого он не зависел! Но у Прошина какие-то завязки с Чаговым, а тот фигура в мире отставников солидная. И у Польского люди в Москве есть. Даром, что ли, сын его уже третий год приезжает в Москву на практику из Пермского военного училища?!

– Ставка сына – твоя, мы тебе не мешаем. Хочешь горбатиться – пожалуйста. А Николая не тронь, – никогда так твердо и уверенно не звучал голос Прошина, человека на вид даже мягкого. – И с начальников смен его не снимай. Он работу знает лучше всех нас.

Бакулин сдался.

– Ты, пожалуй, прав, Сергей, – сказал он, вздохнув и почесав затылок. – В самом деле всех денег не заработаешь, а усталость накапливается, лучше сбавить обороты.

Разошлись мирно, но всухую. Даже пива не попили у метро под воблочку. Настроение было не пивное.

– Честно говоря, жара стояла, но пиво мы пить не стали, разъехались по домам, – закончил рассказ о последних новостях в конторе Петр Польский и добавил: – Строители вовсю разворачиваются. Начали со второго этажа. Материала на выброс будет очень много. Окна, двери с коробками, столы, стулья, шкафы – все на выброс. Пишущие машинки, настольные лампы, ой, чего тут только нет. Иной раз по два контейнера на свалку. Жаль, что я дачу свою отстроил, честно говоря. Сейчас бы все пригодилось.

Из комнаты отдыха пришел новый охранник, бывший летчик, Борис Ивашкин, худой, жилистый, с глубокими недовольными глазами, сильной рукой с ногтями слесаря и незлым баском. Познакомились. По первости говорить было не о чем.

Касьминов спросил у Петра:

– Слесари работают?

– О! А ты еще свою не видел? Пойдем на вторую площадку.

– Да я бы на нее век не смотрел. Заговоренная она, что ли, – ответил Николай. – Говорят, это у нее третья авария. А идет ничего.

Машина стояла у стены.

– Будто и не было ничего, хорошая работа. – Николай погладил ладонью багажник. – И цвет точно подобрали. Продавать ее буду. Прямо отсюда. Как этот летчик? Наш человек или Бакулина?

– Ни рыба, ни мясо, честно говоря. Не пьет, курить бросает и с женой у него нелады. А если ты насчет выпить, то у меня сегодня голяк. И у Сереги тоже, мы вчера немного приняли.

– Есть у меня. Только сначала со слесарями поговорю.

– Здесь они, здесь. Все выходные отработали в мае и в июне. Сходи, сходи. А я Серегу дождусь, он в «Олимпийский» пошел за книгами для дочери. О, Серега, легок на помине! Могу прямо сейчас в магазин слетать, честно говоря!

– Держи полтинник.

– Кто к нам пришел! – Прошин увидел Касьминова, обрадовался: суббота, никаких заявок, строители взяли выходной, только слесари в гараже возятся – и выпить можно, и поговорить.

Виктор Бычков был точен, опоздал всего на десять минут. Петр, Николай и Сергей, однако, не наговорились, не допили вторую бутылку. Касьминов не хотел вводить своего балконного соседа в комнату охранников, будто бы ревновал его. Польский и Прошин удивились, но отговаривать его не стали, ему виднее. Спешно выпили отходную, сделали строгие лица и пошли по коридору, жуя жвачку, на всякий случай, вдруг начальство конторы нагрянет, бывало такое. Ивашкин и Бочков в холле говорили о погоде. Увидев «трех богатырей», слегка поддатых, усмехнулись, замолчали. Через пару минут в холле остался лишь бывший летчик. Польский и Прошин ушли отдыхать, водку допивать не стали, отложив это приятное дело до вечера, когда Ивашкин отвалит домой и можно будет совсем расслабиться здесь же, у стойки перед пультом под шумок телевизора.

Борис Ивашкин вышел на улицу с пачкой обычной «Явы» в руке, закурил, осматривая ствол толстого тополя за калиткой и завистливо ухмыляясь. Да, он завидовал людям, не отягощенным алкогольной зависимостью, считал их счастливцами. Вы пили, поговорили, бросили ноги на раскладушки, похрапели в усладу, в радость, поутру домой приедут, с женами повозюкаются, доспят и домашними делами займутся. Красота! Настоящая пенсионная, человеческая жизнь.

У него все было по-иному. До двадцати пяти лет он водки в рот не брал, не курил, хотя и спортом никаким серьезно не занимался. Просто летал. И летал неплохо. Во Вьетнаме побывал. Якобы инструктором. Завалил там не в зачет пару американцев, в Союз вернулся на хорошем счету. Жена, пятилетний сын, трехлетняя дочка, хорошая квартира на окраине Калинина (теперь – Твери), повышение по службе, звание досрочно. Выгодные командировки. И материально выгодные, и для роста. И душе приятные.

Жена его как сыр в масле каталась. Да, видимо, перекаталась. Или он перекатался по командировкам. Однажды подметил Борис, что жена не очень-то и рада его возвращению из очередной командировки. Судьбы многих гостиничных людей, любителей командировок, ему были хорошо известны. Еще перед Вьетнамом он своего техника, старлея, потерял. Хороший парень, технику прекрасно знал. Подвела его водочка и жена из медсестер. «Жена найдет себе другого» – это о ней. Техник частенько отбывал в командировки. Она, сдав дочь на пятидневку в детский сад, жила в свое удовольствие. «Других» в городке и его ближайших окрестностях было много. Поползли слухи. Как ни исхитрялась жена техника, как ни осторожничали эти «другие», обхитрить весь мир, всех людей городка, таких чутких, внимательных и болтливых, не смогла бы даже самая великая хитрюга в мире. Слухи витали в воздухе. Старлей нервничал, не верил, но червь сомнения терзал его робкую душу. Кончилось все по обыкновению сковородкой. Однажды он вернулся домой гораздо раньше командировочного срока, открыл дверь (жена впопыхах забыла задвинуть щеколду, так спешила), вошел в тихую квартиру, дверь в спальню открыл и ахнул, будто в самолете перед самым вылетом обнаружил неисправность на виду у самого высокого начальства. Во беда!

Трезвый был в тот вечер техник, но сдержать себя не смог. Раскричался, перенервничал, зачем-то на кухню побежал, сковородку увидел на столе с остатками яичницы (он и сам яичницу любил по вечерам со стаканом чая), схватил ее, чугунную, но не успел пустить изделие местного завода в дело: мужик оказался шустрый, вылетел из квартиры мигом.

Всю ночь пил техник клюковку, настоянную на спирту. Уснул под утро носом в стол рядом со сковородкой. На службу не пошел, клюковки у него было много. Да и спешить-то куда, зачем? Командировочное удостоверение отмечено по среду включительно, а был еще только понедельник…

Как поладил техник с женой – не о том речь. Тут сам черт ногу сломит в этих душевных зарослях. Но после этого случая трезвенник-техник запил по-черному, благо спирта хватало, а уж о клюковке он и думать перестал. Какая тут клюква! Жизнь наперекосяк. Махнуть бы стопку, сбить стыд да на работу. Вот ведь какая незадача иной раз приключается с робкими людьми! Неробкие безобразничают, чужие простыни мнут и хоть бы что – ходят гордые по белу свету, и пить им не надо, и никакая краска их довольные лица не портит. А робкий, чтобы не раскраснеться на людях, да голос не потерять, обязательно спиртику должен махнуть перед выходом на улицу. Будто это они во всем виноваты, робкие.

До сковороды дело у техника дошло не сразу. Год он терпел, спиться успел, в старлеях застрял, страх потерял (но не совесть), и однажды (щеколду-то он свинтил с двери!) повторилась спальная история с точностью до сковороды с яичницей недоеденной. Тут уж техник медлить не стал, а может быть, «другой», которого в этот раз нашла жена, скорость потерял с устатку или руки у него тряслись с непривычки – молодой совсем парень был, только-только авиационно-техническое училище окончил. Не повезло ему, неопытному. Месяц в части и сразу в чужую постель. И по голове, аккуратно стриженой, сковородкой с размаху получил, холодной. В чем-то ему, конечно, повезло. Техник, хоть и в ярости был, но бил по его голове обдуманно: хоть и сильно, но не ребром, а, если так можно сказать о сковородках, тыльной ее стороной. Кровь была на голове и сотрясение мозга средней тяжести, и шов врачи наложили ему в тот же вечер. Короче, все чин-чинарем. Но могло быть и хуже. Лоб-то молодого офицера, хоть и крепкий был, мог и не выдержать, ударь по нему ребром сковородочным. Да и недалеко ото лба до висков, правого и левого.

Нехорошее это было дело в одной из воинских частей ВВС, дислоцирующейся под Калинином. Начальство, понимая всю сложность и неоднозначность ситуации, нашло, по всей вероятности, единственно верный ход. Молодого ловеласа перевели в другую часть, подальше от европейской части страны, а робкого техника – какой он был прекрасный спец! – комиссовали – не стали выносить сор из избы. Медсестру, бывшую жену сковородобойца, оставили в покое, учитывая военные заслуги ее отца, бывшего танкиста, отличившегося под Курском и освобождавшего Прагу.

Через пару месяцев эту грустную историю стали в части забывать, может быть, потому что главная героиня на время затихла, напугав своих потенциальных ухажеров, бывший муж ее уехал в родной подмосковный поселок, устроился по специальности в аэропорт Домодедово, да и обидчика его след простыл.

Борис Ивашкин искренне жалел старлея, служить бы ему да служить, и с какой-то внутренней опаской принимал из рук начальства командировочные удостоверения. Смешно! Жили они в трехкомнатной квартире вместе с тещей. Никаких детских садов, а тем более продленок. Жена у него работала в школе, преподавала девчонкам домоводство. Там только три мужика работало: совсем старый директор, физрук из фронтовиков с ревнючей женой-математичкой и семнадцатилетний лаборант, помешанный на физике и мечтающий о физфаке. Смешно? Ничего смешного. Спрячь за высоким забором девчонку – не зря мудрые люди-мужчины сочинили такую песню, не ради славы, а ради жизни командировочных да и людей обыкновенных, с нормированным рабочим днем и с доглядом в виде тещ, свекровей, дедов с бабками. Прячь не прячь, а украсть можно. Это – жизнь. Тем более если сам объект кражи – не какой-то бездушный экспонат музея, а самая что ни на есть женщина, существо податливое. Борис Ивашкин за командировочным преферансом с друзьями узнал такое о женской жизни, о женщине вообще, что, честное слово, тут и не робкий сробеет, а уж засомневается – точно.

Вьетнам он, однако, пролетал с боевым, веселым настроем. И еще год они хорошо жили с женой, хотя и поругивались иной раз из-за тещи. Это была замечательная женщина, она, по мнению Ивашкина, являлась очень прочным забором для всяких неробких людей, но совсем уж большого счастья, то есть когда ты дома, а теща находится в какой-нибудь своей семейной командировке, хотя бы у старшей дочери или у младшего своего брата, – судьба ему предоставляла крайне редко. Нельзя сказать, что они не ладили с тещей, но ведь это как два летчика-испытателя в одной кабине истребителя. Тут машину нужно щупать со всех сторон, во всех режимах, а не нервы друг друга.

Как они «летали» с тещей в одной «кабине», то есть квартире, несколько лет, а потом после Вьетнама еще три года, он и сам понять не мог. Но свое жизненное задание и он, и она выполнили на «отлично». Может быть, таким благородным и спокойным было лицо тещи в гробу. Я свое дело сделала, теперь ваша очередь.

Похоронили тещу по-людски. В обиде она на него быть не должна. И ходили регулярно на могилу, поставили хорошую ограду по весне, столик, памятник. Борис на это денег не пожалел. Она действительно сделала для него много, если не сказать больше.

Он понял это в день, когда, вернувшись на сутки раньше из командировки, увидел недовольный взгляд жены и услышал ее скупое, почти холодное:

– Привет.

Что-то тут было не так.

Они пообедали почти молча. Жена ушла в школу, вернулась в шесть часов, заставила себя улыбаться, проверила домашнее задание сына, дочери. Борис терялся в догадках. Ругать было не из-за чего, ругаться не хотелось. В квартире полный порядок, приятный осенний вечер, бабье лето. Можно погулять, сходить на речку. Они часто гуляли с детьми, им завидовали сослуживцы Бориса. Что случилось? Почему в глазах жены холодок?

– Ты что, проверяешь меня на прочность? – она первой пошла в атаку, лобовую.

– Ты о чем? – Борис удивился, не догадываясь о том, что началась у них с женой долгая, на всю жизнь война, не сказать, что кровопролитная, но, как и любая война, жестокая, жесткая, разрушительная.

– Надо мной уже посмеиваются наши скамеечные бабульки.

– А можно без виражей?

– Ты уже пятый раз возвращаешься из командировки раньше времени. Не знаю, что у тебя там с твоими полетами творится, но меня проверять не надо. Я не шлюха какая-нибудь.

– Ты что такое говоришь? – воскликнул Борис, поднявшись со стула. – Я же не виноват, что у инженеров произошел сбой и полеты отменили! Что же мне теперь отчитываться перед твоими старухами? И потом, откуда им знать, на какой срок меня посылают в командировку? Это же абсурд!

– Они все знают, не волнуйся.

Борис не волновался, было бы из-за чего. Он не бросился в бой, ушел в большую комнату, включил телевизор, усмехнулся: «Это называется, погуляли!» Человеком он был спокойным, ругаться не любил. И беды не ждал. И не понимал, почему вдруг взорвалась жена.

В тот вечер она ему карты не открыла и еще пять лет мучила себя и его глупыми, полными недомолвок разговорами. Она терпела. Ждала. Все эти пять лет он регулярно летал… в командировку на «Речку». Привозил оттуда арбузы, помидоры, рыбу, икру. Жили они хорошо в материальном смысле. Дети учились, болели редко. Ему – тридцать первый, ей – двадцать девятый. Детям – десять и семь. Почему бы не жить спокойно, без ругани, без нервотрепки?

Второй год шла война в Афганистане. Если говорить честно, Бориса туда не тянуло. Его постоянно тянуло на «Речку». Там проходили испытания машины будущего, техники будущего. Ему хотелось острых, но мирных ощущений. Сбивать, а тем более убивать он не хотел с Вьетнама.

Именно здесь, на «Речке», он поддался, сдался, дал одной местной бабенке возможность влюбиться в него по уши. Ничего удивительного. Да, с виду все было как обычно в этих краях, предпустынных. Местные женщины бросались на командировочных безоглядно, бесстрашно, как на амбразуру. Земля здешняя, захолустная, рожала их, невостребованных, женственных, для того, чтобы они дрались (именно дрались!) за свое право быть женщинами, иметь мужей, детей, дом.

Щедрая была здесь земля на женскую красоту. Но слишком скупой на бабье счастье. Ни одного конкурса красоты, ни одного знака внимания не подарила судьба местным женщинам, удивительным, на любой вкус. Не дарила и дарить не собиралась, подбрасывая, как ветки в костер, им командировочных из красивых городов Советского Союза. Нельзя сказать, что мужики командировочные были так себе, завалящие. Наоборот. Летчики все-таки, порода, кость. Да и среди инженерного корпуса можно было при желании найти кое-что. Пусть и Б. У., как говорится в подобных случаях, но на разживу пригодится. Кому-то на недельку-другую, а то и поболее того, а то и, чем степь не шутит, когда жена далеко, совсем притянуть, приворожить удастся. И не надо здесь морали разводить. Им-то, ихним женам, все сразу судьба отвалила: и мужья, и оклады, и командировочные, и пыльные, и летные, и фрукты да овощи, да икру, да еще мужнину гордость, повышенное, так сказать, местным климатом (читай – местными же красавицами) боевое настроение по возвращении в свои родные ухоженные квартиры. А им, степным бабам, чего? Не надо, не надо! Моральный кодекс они в школе тоже изучали и оценки за него получали, и пионерками, и комсомолками были – а то бы их подпустили к лучшей в мире технике. Да не в жисть бы не подпустили очень уж откровенных лахудр. Даже уборщицами в гостиницы не приняли бы. Даже в столовые, в местные магазины хлебом да солью торговать. Разрешили все ж. Оценили моральное состояние местных женщин, дали им шанс вкусить чуток жизни настоящей.

И как они его использовали, свой шанс единственный! Как вели-то они себя достойно в этой недостойной для красавиц женщин ситуации! бальзаков да мопассанов в эти края бы подбросить – такие бы романы они сочинили на радость всем читателям мира. Это, конечно, слишком уж фантастично. Какой писатель согласился бы во второй половине XX века рвануть на полгода-год в эту предпустынную дыру – упаси, Боже, Союз писателей! К тому же – воинская часть, особо засекреченная. Тут болтунам делать нечего. Любой генерал так скажет. И даже полковник. Пусти козла в огород. Он, писатель, конечно же, не козел, но все местные тайны разнюхает, да не военные, а житейские, самые взрывоопасные, да преувеличит все, на смех поднимет уважаемых людей. А какая польза будет с того смеха всей стране и ее обороноспособности? Да никакой.

Именно поэтому не написано было ни одной степной саги о здешних красавицах, о том, как они бились за судьбу свою женскую, как побеждали (обычно победы их были пирровыми, к сожалению для обеих воюющих сторон). Между прочим, победы степных воительниц никоим образом не ослабляли мощь и обороноспособность великой державы в целом, и в этом смысле их искусство побеждать представляет собой весьма полезный для теоретиков военного искусства материал. Сказано это не шутки ради, что можно легко и наглядно продемонстрировать, коротко обрисовав историю взаимоотношений Бориса Ивашкина с Валентиной Гончаровой, заведующей гостиничной столовой, где завтракал, обедал и ужинал командировочный состав.

Было в этой женщине что-то от птицы. Всегда в чистом белом халате и в белой же пилотке, аккуратная, как голубь, она появлялась в зале, уже заполненном людьми, медленно, по-лебединому проплывала между рядами столов, по-деловому осматривала зал и вдруг исчезала за витриной. На раздаче ее видели исключительно редко. Казалось, познакомиться с ней у Ивашкина, как и у других командировочных, не было никакой возможности. Да он и забывал о ней быстро, хотя, чего греха таить, увидев всякий раз ее в столовой, он испытывал греховное желание прижать эту чернобровую голубку к своей груди и поворковать с ней о том, о сем, о чем-нибудь. При этом, надо помнить, что бабником Ивашкин себя никогда не считал. Даже на последних курсах летного училища, когда, получив увольнительную, он с друзьями гордо выхаживал по парку провинциального города, слушая бахвальные речи своих однокурсников. Даже тогда, когда у него с Валентиной началось это самое воркование.

Началось оно, как обычно бывает, случайно. Под вечер пошли они купаться с приятелем. На берегу вспугнули двух птичек – Валентину и ее подругу Галку. Ой-ой! Купальники быстро на грудь, засуетились, чуть было халаты не надели. Останьтесь, девушки, не уходите – мужики-то им в один голос. Да уже поздно, нам пора. Ну хоть на полчасика, у Бориса день рождения… Не верите? Боря, покажи им документ! Ой, и правда! Поздравляем! Но все равно, нам пора. Нехорошо, девушки, сначала оскорбили плохим словом, а теперь еще и покидаете нас, оставляете, так сказать, на произвол судьбы.

Случай, конечно, был прекрасный. Такой момент упустишь – век каяться будешь. Не упустили. Ни девушки, ни летчики.

Сидели они на берегу долго. Степная ночь уже растрезвонилась, украсив протоку Речки шелковым пледом в мелкий горошек. Прохлада побежала по рукам, ветер подул с востока, отгоняя к воде комаров. И совсем окрепло желание прижать Валентину к груди и о чем-нибудь с ней поворковать.

Разошлись они парами. Валентина с Борисом отправились в поселок. Говорили негромко, стеснялись друг друга. На повороте он рискнул, предложил: «А может, мы ко мне? Кофейку попьем, взбодримся». Кофе в восемьдесят первом году уже не был редким дефицитным напитком, но Валентина не отказалась, спросила лишь: «А мы никому не помешаем?»

Не помешали. Валентин жил в номере один. Кофе они выпили. Борис, уверенный в себе, обхватил ее, сидевшую на стуле, крепко, она было встрепенулась испуганным воробышком, поднялась, повернулась к нему лицом и на мгновение растерялась, не зная, стоит ли так вот сразу бросаться ему на шею, может быть, лучше повременить? Но зачем же временить, если у него осталась всего одна ночь, кроме этой, если ноги ослабли совсем, идти никуда не хотят, если в груди что-то хрупкое падает в пропасть и аж вздохнуть боязно, чтобы хрупкое это не раскололось вдребезги. Зачем в таких случаях временить?

Это была первая, после жены, женщина, перед которой Борис оробел, непонятно почему. И чуть не выпустил ее из клетки. Не выпустил! Взял ее осторожно за руки, шепнул: «Не уходи, сделай мне лучший в жизни подарок», – поднял руки к лицу своему, привлек ее к груди, и забилась она в его объятиях, но не как птица в клетке, а как женщина, истосковавшаяся, решившаяся наконец-то отбросить все условности. Будь, что будет. А чего не будет, тому и не бывать. Как женщина, которой повезло попасть в объятия того, о ком она тихонько мечтала уже несколько лет, думала, да не как уставшая ждать мужика самка, а как-то по-другому, может быть, даже по-книжному. Не любовь то была, нет! До любви у них дело так и не дошло – до той любви, до книжной, которой грезят впечатлительные девочки и начитанные женщины. Но какое-то чистое чувство было у Валентины, счастливое чувство для любой женщины, по случаю ли, по воле судьбы, оказавшейся в ее положении, когда судьба-злодейка оставляет ей на выбор всего два варианта: либо бросаться на любого заезжего самца либо ждать, ждать того человека, с которым суровый разум забывает об условностях. Об ответственности, о самобичевании, о пустоте, о победах, в конце концов, которые нужны не только командировочным мужичкам… Судьба-злодейка, между прочим, не оставила ей права любить, отлюбившей и не разлюбившей.

Она хотела его все эти долгие две недели. Ни на что не надеясь. Даже на случай. Случай подарил ей одну, короткую, не полную для счастья бабского ночь. Она дрожала в его руках, как перышко на ладони под осенним ветром, и не хотела с этой ладони слетать. Она отдавалась ему безотчетно, как когда-то любимому мужу, как человеку ее судьбы, и он чувствовал в ее страсти нечто большее, чем радость победившей самки. Может быть, и для него это была не просто победа. И она, еще не остыв от первого урагана, изломавшего ее, почувствовала это «может быть» и полчаса лежала на его руке, отдыхала. Отдышалась, чуть было не уснула, но вовремя опомнилась, открыла глаза, повернулась к нему и… так они в ту первую свою ночь и не уснули, грешно было спать в такую ночь, неестественно.

– Ой, уже пять сорок! Сейчас девчата придут. А ключи-то у меня.

Она, конфузясь: «Не смотри, ну разве можно так!» – оделась, поправила перед зеркалом прическу и выпорхнула из клетки.

В тот год командировки на «Речку» были очень частыми. И Борис Ивашкин зажил хлопотной жизнью многоженца.

Прошло два года. Однажды после медосмотра врач оставил Бориса Ивашкина в своем кабинете и честно сказал: «Вы, братец, не бережете себя! Пока это еще не сильно заметно, но если вы хотите долго летать, то придется вам чем-то или кем-то пожертвовать. Вы меня понимаете?» Опытный был врач, старый. Он раскусил Бориса Ивашкина в момент. «Вы, – говорит, – ведете безобразную для летчика-испытателя такого класса жизнь».

Всю ночь Борис не спал, думал. Как поступить? Отказаться от командировок ему нельзя. Он летчик-испытатель. Это его профессия, это его призвание.

Утром он улетел на «Речку». Вернулся оттуда разбитый. Три дня отдыхал от жены, благо случай подвернулся не по его вине.

Прошло еще несколько месяцев, и перед очередной командировкой Ивашкин написал рапорт на имя Главкома ВВС, удивив всех, кроме врача, который понял все и верно оценил поступок летчика-испытателя, ставшего боевым летчиком и два года воевавшего в Афганистане.

Дело это оказалось для него несложным. Во всяком случае физически и физиологически. Получив несколько боевых наград, Борис Ивашкин был переведен в элитную часть под Москвой и здесь-то впервые в жизни оказался в жутком запое, продолжавшемся чуть ли не весь его отпуск. Случилось это в конце восьмидесятых. Сослуживцы не заметили ничего предосудительного в том, что несколько раз в течение месяца видели Ивашкина пьяным. В конце концов, отпуск у человека. Повоевал, повидал всякое, отходит душой, размагничивается.

Но жену этот запой сильно напугал. Она, уже не совсем молодая, с двумя детьми, которых еще нужно ставить на ноги, представила себе жизненную перспективу и ужаснулась в душе. Иллюзий у нее не было. Классический запой. До белой горячки дело не дошло – и то хорошо. Но оставлять без внимания этот случай она не могла. Тайком от мужа она подняла на ноги всех знакомых, консультировалась у видных наркологов, благо, деньги у них еще были. Суть да дело, опять пришел в Подмосковье август. И опять у Бориса случился запой, сразу после дня рождения, во время отпуска. Жена всполошилась. Стала уговаривать мужа закодироваться. Он поначалу отказывался, потому что знал причину срыва и не верил, что сам не сможет справиться с этой причиной и с запоем.

Кодирование помогло. Год прошел спокойный. Жена расслабилась. День рождения мужа справили без спиртного. И вдруг, через два дня, Борис Ивашкин явился домой в стельку пьяный. Жена взяла на работе отгулы (она теперь преподавала в техникуме, до учебного года оставалось несколько дней, декан пошел ей навстречу) и буквально «высидела» мужа, не отходя от него ни на секунду все эти дни. Он стерпел, отошел, врачи посоветовали повторить кодирование.

Через полгода Борис Ивашкин уже не летал. Из-за уважения к его боевому прошлому ему предложили достойную должность в части. Он протянул здесь до девяносто первого года, успел приобрести кооперативную трехкомнатную квартиру в районе метро Войковская, обставил ее, приобрел гараж, машину и перед августовскими событиями опять вошел в долгий штопор. Жена стала догадываться о том, что август для мужа что-то важное означает, но все разговоры на эту тему он резко прерывал. Он боялся их.

В начале сентября, когда страна бросилась в послепутчевские разборки, Борису Ивашкину предложили по-хорошему уйти из армии. Он так и сделал.

На своей гаражной улице он быстро нашел друзей из бывших офицеров и бывших летчиков, и здесь его признали своим, гаражным человеком.

Той же осенью выяснилось, что для репетиторов дочери, мечтавшей поступить в медицинский институт, нужны бешеные деньги. Ивашкин стал искать работу. Она, как и многое в его жизни, не связанное с небом, подвернулась ему случайно. Гаражный сосед Федор Бакулин, человек, который никогда не запьет, как окрестили его здесь, однажды вечером, вернувшись со службы, сказал ему:

– Движок надо перебрать. Столько денег просят, прямо барыги какие-то, – и назвал сумму, поразившую даже невпечатлительного бывшего летчика.

– Я бы тебе в полцены это сделал в легкую, – буркнул он. – Если бы было где. Подъемник же нужен.

– Это есть. А что, ты и вправду можешь? Ты же вроде бы летчик.

– Летчик-испытатель, заметь, – поправил его Борис Ивашкин и действительно за полцены перебрал движок.

Бакулин радовался, хотя деньги отдавал с неохотой. На лице у него было написано, что не доволен он, что нужно ему еще поторговаться. Вот служба армейская, ничему людей не научила. Сказал бы, дай только треть, хочешь перебирай, хочешь телевизор смотри. Жаль, конечно, что так получилось. И на треть он согласился бы. Но слово сказал, надо держать.

В тот день от радости Ивашкин все деньги жене выложил. А зачем они ему? Он еще не курил в то время, только втягивался. Бери, говорит жене, деньги дочери на учебу и не волнуйся, со мной не пропадешь.

Она с опаской глянула на его грязные ногти и недоверчиво спросила:

– А где ты их взял?

– В движке, – сознался он, улыбаясь.

Так потянулись для Бориса Ивашкина дни, недели, месяцы – от одного заказа до другого, третьего, четвертого – до очередного запоя в конце августа (а то и где-нибудь в апреле-мае, весна его будоражила не хуже августа).

Жена терпела. Сын заканчивал МАИ, дочь со второго раза поступила в медицинский, нужно терпеть. Она прекрасно понимала, что мужа ее никакие лекарства, никакие врачи не вылечат. Потому что очень сильным он был человеком. Таких не лечат. Такие сами, если захотят, излечиваются.

Борис пропадал в своем гаражном кооперативе. Технику он не просто знал, чувствовал ее, понимал. В нем пропал незаурядный конструктор – так частенько говаривал другой сосед по гаражу, начальник отделения одного из КБ Сухого. Действительно, Ивашкин мог работать не только руками, хотя и это доставляло ему удовольствие, но и головой, что осознали все, когда на гаражной улице появились первые иномарки, в которых он тоже быстро разобался. Безо всяких описаний, схем и другой технической документации. «Тебя будто бы в Оксфорде обучали! – однажды пошутил начальник отделения, шишка, доктор технических наук, не бедствовавший даже в гнилые 93–97-е годы. – А не вражеский ли ты шпион, Борис, а, сознавайся?»

– Шпион я, шпион! – усмехался Ивашкин. – Вьетнамо-афганской армии, прошедший полный курс повышения квалификации на «Речке». Был на «Речке»-то? – спрашивал он доктора, но тот всегда увиливал от этого вопроса.

Однажды ученый гаражный человек предложил Борису съездить на Джамгаровский пруд.

– А что я там не видел? Татарских шпионов? Мне здесь и своих хватает.

– Почему татарских?

– Джамгара – не чуешь, звуки какие?

– Нормальные звуки. Шутник ты, к слову сказать. На Джамгаровском пруду один приятель моего сокурсника, бывший летчик, интересную машину сконструировал. Сегодня полетит.

– В воду? – недоверчиво спросил Ивашкин, но по его голосу было ясно, что эта тема для него не проходная.

– В небо он полетит, в небо, – гаражный ученый открыл новенький дипломат и извлек оттуда пару фотографий. – Взгляни!

– Не взлетит, – коротко бросил Борис Ивашкин. – Такие звери только по земле-матушке могу ползать враскоряку. Она добрая, всех терпит.

– Это почему же? – ответ обескуражил доктора технических наук.

– А потому. Не взлетит и точка. Кустарщина. Я такие каракатицы в седьмом классе делал на базе отцовского «Ирбита». Не просчитана машина, понимаешь?

– Мои люди считали, – не удержался доктор, внимательно разглядывая фотографии, и уже с сомнением вспомнил: – Я тоже, но в десятом классе, собирал нечто подобное и…

– Взлетал?

– Барахтался в пяти метрах от земли и падал. Знаний не хватало… Борис, а ведь, похоже, ты прав. Не взлетит. – И покачивая головой, буркнул: – Как же я раньше не заметил? Ну и глаз у тебя! Так поедем. Я тебя туда и обратно на своей доставлю, хочешь, к дому подвезу?

– Ладно, сейчас гараж закрою.

Гаражные люди, стоявшие поодаль и не слышавшие, о чем говорят увлекаясь эти два совершенно разных человека, с завистью посмотрели вслед пробежавшим мимо по снежной дороге «Жигулям».

– Договорились, видать, – сказал один.

– Этот ученый – ушлый мужик, кого хочешь наймет за гроши. Даром, что ли, они университеты кончали, – позавидовал другой и сказал третьему: – Беги в магазин, чего уши развесил!

На Джамгаровском пруду вместо татарских шпионов возле стыдливо распустившей бело-красные крылья небольшой самоделки, которую летным словом назвать было страшновато даже самым смелым оптимистам (а вдруг не взлетит?), копошились нервные человечки. Один из них, в потертой кожаной куртке, взобрался в центр самолетика. К этому времени машина с пассажиром Борисом подъехала по широкой извилистой пешеходной дорожке к берегу как раз напротив смешных людей – так обозвал их Ивашкин, увидев издали.

– Ты прав, ты прав, – твердил доктор наук, остановив машину. – Как же сразу-то не почувствовал это?! Спустимся к ним?

– Зачем? Я это в седьмом классе прошел. Отсюда посмотрим, как он землю рыть будет, вернее, лед пруда.

Самолетик коряво разбежался по чистому льду Джамгаровки, потолкался об лед, будто не вверх рвался он, не просчитанный, не доделанный, а наоборот – вниз, под воду, чтобы там спрятаться от стыда. Но люди не дали ему такой возможности. И он бежал, бежал вприпрыжку, наконец зачем-то оттолкнулся ото льда посильнее, будто бы поняв, что в противном случае его не оставят в покое и будут гонять по льду до вечера, что уж лучше взлететь через силу, чем мыкаться так-то, еще раз он сильно оттолкнулся, взлетел под крики горе-конструкторов и, покорябавшись о зимний колючий воздух в двух-трех метрах от земли, клюнул носом в лед.

– Это называется взлетел? – спросил абсолютно теперь равнодушный летчик.

– Хуже, чем мой в десятом классе, – доктор наук тоже был доволен и честно сказал: – А у тебя глаз верный.

– Спасибо, не жалуюсь. Эх, зря мы с тобой не поспорили! Я же видел, ты надеялся, что он взлетит. Ладно, поехали домой. С ним все ясно. Конструктор в школе плохо учился. Хуже, чем мы с тобой.

Они рассмеялись, но доктор технических наук все же вспомнил о деле:

– Ох, и устрою я им разгон! Сам, конечно, виноват, надо было хотя бы уж посмотреть внимательнее на эту, как ты говоришь, каракатицу. Стыдно, пойми.

– Он вам заплатил за расчеты?

– Боже упаси! Приятель попросил. У него с этим конструктором, прости Господи, гаражи друг на друга смотрят. Видит, человек мается, решил помочь. Кстати, этот летчик тоже во Вьетнаме бывал.

– Как его фамилия?

– Кочеров… или Кочергин. Он постарше тебя.

– Не помню таких фамилий… А все-таки зря не поспорили.

– Дался тебе этот спор. Мы и так можем выпить. Родственные души. Родились мы с тобой в небе.

– Нет, спасибо. Мне лучше не пить.

– Зависимость? – с пониманием спросил доктор и, мельком глянув на пассажира, сказал: – По тебе вроде не заметно.

– Потому и не заметно, что не пью. Между прочим, это и зависимостью-то назвать нельзя. Лирика сплошная. Иной раз в компании выпью и крепко, и все нормально. Утром, как стеклышко. А то вдруг… Жаль у нас в деревне фотоаппарата не было, я бы тебе показал свой первый самолет. Самолет, между прочим, а не каракатицу.

– Действительно, жаль! Всего доброго, Борис. Удачи!

– И тебе удачи! Намыль шею своим счетоводам, чтобы они русскую авиацию не позорили. До встречи!

Встречались они редко, здоровались уважительно, и начальник отделения частенько подумывал, сокрушаясь: «В былые-то времена взял бы его к себе в отделение. Какой у него инженерный нюх, какая интуиция. Дело бы ему!» Ивашкину он об этом ничего не говорил. Зачем зря травмировать человека.

В девяносто седьмом году на гаражной улице открылось небольшое предприятие по ремонту автомобилей, и Борис Ивашкин получил к пенсии еще один оклад плюс премии. Казалось, все у него наладилось.

Но через год, и опять в августе, все пошло вверх тормашками. Ивашкин, правда, не ощутил на себе силу дефолтной оплеухи, которую заехали сразу всему народу, но в предпоследний день сентября с ним случилось личное несчастье.

Попал он, хорошо по трезвой, в аварию, чудом человека не подцепил на обочине, увернулся от столба, но перевернулся пару раз и с несколькими переломами попал в Склиф. Машину он водил не хуже, чем самолет. Но там небо, а здесь плюгавая пузатая мелочь в богатых иномарках. Поди докажи им, что это они виноваты. Чудом удалось поладить, разошлись с миром, каждый остался при своих интересах. Но для них три-четыре тысячи зеленых на ремонт это тьфу, а ему, чтобы свою восстановить, три-четыре месяца горбатиться надо по полной программе. Сначала, правда, вылечиться бы неплохо.

Два месяца ушло на лечение. Два месяца осени девяносто восьмого года. А там и зима началась, ранняя, холодная, и он понял, что с заработками стало хуже, совсем худо. Федор Бакулин выручил, две машины в ту зиму подкинул ему для ремонта, а в начале июня сказал: «Наконец-то удалось найти для тебя место!»

И он пришел в контору на должность инспектора охраны с окладом почти в сто пятьдесят долларов и с возможностью в летние месяцы прихватить к своим десяти еще две-три смены, а то и все пять. Прекрасная возможность почувствовать себя настоящим пенсионером. Двое суток в конторе и четверо суток дома. Хоть спи, хоть пляши, хоть мемуары пиши, хоть самолетики конструируй. Чем не жизнь пенсионерская?!

В конторе бывшего летчика не приняли. Чужаком он здесь стал, чужаком. Не потому что по призванию был он человеком неба, «на небе родился», как сказал об этом доктор технических наук, не потому что летал он, да еще как летал, да воевал, да ордена имеет боевые, не потому что в запоях иной раз душу изводил (Бакулин никому об этом ни слова), не потому что басовитым на голос был и очень по этой причине важным – и к этой его особенности привыкли бы люди-охранники. Какая-то иная была причина. Не привыкли к нему люди. Бывшие не привыкли к бывшему. Две недели, шестую смену дежурил он – как белая ворона.

Обычно охранники встречали новых бытовыми разговорами. Где служил, где жил, сколько детей, чем они занимаются? Ни к чему не обязывающая болтовня у стойки хорошо подгоняла время, особенно после того, как Бакулин, совсем очумев от долгой и напряженной борьбы с Сергеем Воронковым, запретил охранникам читать на посту газеты, решать кроссворды. Бывшие офицеры, ушлые мужики, служилые люди, конечно же, и газеты читали, и кроссворды решали, но по-тихому, не открыто, ловко пряча под журналы листы, когда в холле появлялся начальник, и встречая его отрешенным и этаким бестолково-преданным взглядом. Бакулину нравилась эта тупая имитация преданности и бестолковости. Он привык за двадцать семь лет службы именно к этой преданности и бестолковости. Все были довольны. Грустил лишь Борис Ивашкин. Слишком мало жизненного пространства было для него здесь в большом холле солидной государственной фирмы. Слишком мало, нет, здесь совсем не было неба, которому он служил, которое его понимало, которое он понимал. В жизни с ним такого не случалось, чтобы в течение часа, а то и двух-трех он неба не видел. Люди-то ладно. Не приняли – примут еще. А не примут – не велика потеря. Ему с ними детей не крестить. И не летать с ними.

Да и не страдал он никогда от отсутствия общения. Друзей у него было немного. Троих он потерял на войнах, одного на «Речке», об этом сказ особый. А деревенских пацанов он и забыл уже, может быть потому, что и там, в начале жизни, в глухой рязанской деревушке его тянуло больше к небу, чем к людям.

Вечером, светлым и нешумным, ушли слесари. Он закрыл за ними калитку, остался у раскрытых дверей курить. Появился, как с луны свалился, всегда бравый Польский. Ни в одном глазу. Надежный был бы техник. Но не стал.

– На объекте никого не осталось? – спросил он, некурящий.

– Только-только слесарей отпустил, больше никого нет.

– Что ж, тогда ступай домой. Сегодня твоя очередь. Контрольный звонок завтра утром не забудь сделать. На всякий пожарный.

– Будет сделано. – Борис Ивашкин вразвалочку отправился в комнату отдыха переодеваться. «И здесь нет неба, – подумал. – Что за землерои строили эти дома? С ума же сойти можно. Бетон, кирпич да стекло. Да асфальт, просоленный, побелевший».

Громко хлюпая, Сергей допивал чай. Допил, вымыл посуду. Из-за вежливости сказал:

– Домой? А что, хорошо. Еще на пруд можно успеть. Вода-то сейчас теплая! – И пошел на пост.

Они действительно были вежливые, его новые коллеги, пенсионеры, бывшие офицеры. Зла ему не желали, подножек втихую не ставили. Могли и за стол пригласить, тем более, что сегодня его очередь ночевать дома, но он сразу же, еще когда «прописывался» в конторе, поставив мужикам две бутылки «Старки», сказал: «Только без меня, я пью только минералку». А что, очень хорошо, честно говоря. Две бутылки на четверых это лучше, чем две же бутылки на пятерых. Хорошие ребята, в командировках с такими жить – одно удовольствие, только поздно и некуда теперь по командировкам ездить, будь они неладны, эти командировки. Да и друзей новых заводить в сорок девять лет поздно, как ни крути. Жизнь ушла, вогнав его в коридоры конторы, в гулкий холл с видом на коричневые плиты ДСП, которыми обита стена напротив стойки охранников, с дверцей в буфет, тоже коричневой. Хороший видок для пенсионера-летчика.

Мрачный Борис Ивашкин попрощался с охранниками и медленно поплелся в метро. В этот летний вечер даже чистое, полетное небо не развеселило его. Зря он вспомнил последнюю свою командировку на «Речку» и бывшего своего друга, штурмана. Специалистом он был высочайшего класса. И точно таким же бабником. Ему очень крупно повезло с женой. Она спокойно переносила тяготы Пенелопы, видимо, никак не нарадуясь великой жизненной удаче, которая познакомила ее, выпускницу школы деревни Поляковка на северном берегу Таганрогского залива, с молодым летчиком, служившим по соседству с ее деревней – в трех километрах от ее дома располагался небольшой военный аэродром.

После окончания школы она провалила экзамены в Таганрогский радиотехнический институт, но не успела погоревать, как вышла замуж за летчика на зависть всем поступившим и не поступившим одноклассницам. Это было чудо из чудес. Уже зимой того же года мужа перевели под Москву (до Мавзолея и ГУМа всего час двадцать пять от их семейного общежития!) А еще через год военный аэродром сменил свою приписку, и на бывшем взлетно-посадочном поле неподалеку от деревни Поляковка вымахала кукуруза местного совхоза. К этому же времени жена штурмана родила двух дочерей, семья перебралась в трехкомнатную квартиру, а муж, дабы получать побольше денег, пусть и пыльных, и летных, и командировочных – они же не пахнут – зачастил на «Речку». О том, что его ценило начальство, жена знала наверняка. Она видела на разных застольях, как уважительно к нему относятся офицеры и даже генералы. Конечно же, ей и другое бросалось в глаза: красавец муж ее скромником не был. Но женщиной она была практичной и не сквалыжной. Главное, чтобы я не видела и не знала и чтобы не знало ни о чем начальство. «Спрячь хоть под юбкой его, ловеласа, выкрадут милого с юбкой!» – так отвечала она завистницам, которые, хоть и не напрямую, но по-бабьи зло, намекали ей о степных красавицах и о том, как яростно те бьются за мужиков.

Странные они, эти подмосковные и московские женщины-завистницы. Кому сплетни пересказывали? Ей, степнячке, сызмальства слышавшей от старшей сестры и от ее подруг: «Учись, дурочка, поступишь в институт, хоть в Таганроге, а то и в Ростове, замуж там выйдешь. А учиться не будешь, всю жизнь в этой дыре проживешь». Она долго не понимала подруг сестры. До четвертого класса. Потом поняла, вернувшись с родителями из Москвы, где они десять дней гостили у маминой тети. Да, море летом хорошо, и подружек у нее много, и влюбиться она уже успела в одного отдыхающего мальчика, московского, шестиклассника. Но Москва ее очаровала. Она мечтала о ней, да о любом городе, хотя бы о Таганроге, все свои школьные годы. Как и многие ее подруги. Но от этого учиться лучше не могла. Не было у них в роду ни одного ученого, хотя один мамин брат, самый старший, был председателем колхоза. Но это же не ученый.

В общем повезло ей как никому в деревне. Взяла да и вышла замуж и в Москву безо всяких институтов и академий попала. Вот так. А вы там учитесь, учитесь…

Борис Ивашкин познакомился с ее мужем на «Речке» в тот момент, когда отношения с Валентиной стали мучить его, душу изводить. Он знал из книг, как это называется. И боялся этого. Штурман, скорый на подъем и с женщинами легкий, узнав о душевных треволнениях Бориса, по-дружески попытался ему помочь: «Не западай ты на нее, Борис. Их же тут сотни. Ты же классный испытатель. Одну испытал, сдал в серию, другую испытал – на конвейер. У нас жизнь такая, испытательская». Да Борис и сам бы рад испытывать, но как-то не получалось у него оторваться от Валентины. «Конечно, машина она классная, супербикса, – говаривал штурман, поднимая большой палец вверх. – Но я так считаю. Проверил ее на всех режимах, вылез из кабины, крыло погладил и хватит. У тебя же семья, двое детей, карьера. Не дури».

Слова, слова. Верные слова. И жену он любил, и детей. Но Валентина не отпускала его душу. Штурман решил пойти ва-банк, лучше сказать, на подлянку. Может быть, из чистых побуждений. За несколько месяцев до Афгана, весной, Борис прилетел в очередную командировку и в тот же вечер узнал о том, что штурман успешно провел испытание новой для себя машины, и она ему очень понравилась. Он сам пришел к Ивашкину в номер с бутылкой коньяка и четко доложил: «Слушай, я тебя понимаю. Машина действительно классная. Три недели бьюсь с ней. На каких только режимах ее не проверял, а все равно тянет. Ну и баба. Все равно тянет к ней. Понимаю тебя. Но не сдаюсь. Если, конечно, ты не возражаешь. Нет? Ну и хорошо. Тут одна новенькая приехала. По распределению. Мы с Валентиной уже обо всем договорились. Они с ней, оказывается, землячки. Решай. Встретим их у меня. А можно и на „Речку“ рвануть. Подальше отсюда. Я уазик возьму. Как ты? До полетов пару дней есть. А то и больше, можно расслабиться».

Борис Ивашкин слушал его со сложным чувством. Сначала просто хотелось врезать ему в морду, но за что? Потом – выставить за дверь, тоже вроде бы не за что. А когда они по рюмочке пропустили, то и совсем все перепуталось. Он даже хотел поблагодарить его. Камень с души сбросил. Договорились ехать на Протоку. Штурман ушел. Через пару минут позвонила Валентина. «Не обижайся, – сказала спокойным голосом. – Так надо. Я рада, что ты все понял. Мы останемся друзьями, верно? До вечера». Она положила трубку, а у него впервые в жизни появилось неодолимое желание напиться. Коньяк стоял на столе, двести граммов. Он пить не стал, сдержался. Еще был в силе, еще не верил, что все действительно уже произошло. И волю он не потерял, может быть, потому, что не все еще ему в жизни довелось испытать, запланированное судьбой на его долю. Принял душ: горячо – холодно, совсем горячо – холодно. Не хватало ему холода, не хватало напора, силы воды.

Штурман уже ждал его. Он сидел у окна, рядом стоял дипломат с выпивкой.

Это была предпоследняя командировка Бориса Ивашкина на «Речку». А Ольга, с которой он познакомился в тот вечер, – последней «машиной» (да простят красивые женщины эти штурманские технизмы), которую он испытал в степи. «Машина» была хороша. Она легко бросалась, влекомая его волей, в такие сложнейшие фигуры высшего пилотажа, что дух захватывало даже у опытного летчика. И при этом она четко отслеживала пульс жизни. «Ой, уже три часа! Мне пора, завтра в восемь вставать. У нас полеты».

Так, из полетов в полеты, пролетели пять недель командировки. Ольга была всем хороша, но нетерпелива, видимо, потому что ей чуточку не повезло. Она была родом из кубанской большой станицы, но не казачка. Отец работал в совхозе агрономом, мать преподавала в школе физику, растила трех дочерей (Ольга была старшей), вела хозяйство. Почему-то отец бросил их. Семью поддерживал, главным агрономом так и не стал. Ольга рвалась из станицы на волю, в мир. В десятом классе села за учебники, прилично окончила школу, поступила в Таганрогский радиотехнический институт. На третьем курсе вышла замуж за однокурсника, местного парня. Он был старше ее на четыре года, поступил в институт после армии и рабфака. Надежный, трудяга, активист, с детства увлекался электроникой. Ольге он показался перспективным. На четвертом курсе она родила сына.

На пятом курсе, за месяц до распределения, Ольга поняла, что вся перспектива мужа оценивается на местных предприятиях такой зарплатой, с которой могла смириться, например, ее мать, но только не она сама. «Я здесь не останусь! – категорически заявила она мужу. – Не нужен мне твой Таганрог. Поезжай в Москву, в министерство, поищи чего-нибудь стоящее, поближе к Москве, перспективное. Я тебе дам один телефон». Муж очень удивился деловой хватке жены и ее напору. Если бы он знал, каким образом она раздобыла телефон одного из начальников отдела министерства радиопромышленности, то развелся бы с ней в тот же миг. Он развелся с ней позже.

Из Москвы муж вернулся через четыре дня. «Ничего там хорошего нет. В смысле денег, роста, интересной работы. Есть только армия, полигон, где испытывают технику, в том числе и нашу. Оклады приличные. Но это степь, пыляка и, главное, армия на всю жизнь. Там так положено. Больше ничего толком не знаю. Тебе там работа тоже найдется, так говорят. Пока семейное общежитие – двухкомнатная квартира на две семьи. Осенью там сдают дом, шанс есть».

Она это знала и без него. Доложили хорошие люди. Лучших вариантов у них действительно не было. Восемьдесят четвертый год. Явный переизбыток инженеров.