Охрана

– Да я ничего. Но у них ведь тоже проблем немало.

– Эт-то да! Газеты я иной раз беру в руки. И телевизор посматриваю, правда, редко, вечерами-то я в спортзале. Генералы, хм! – Бывший подполковник остановиться не мог. Накипело. – Их бы в дивизионы. Каждого раз в два-три года на месяца три-четыре. На курсы повышения квалификации.

– Бывали они и в дивизионах. – Касьминову не нравилась тема разговора.

– Да ты их не жалей, не за что. Они свое от жизни и от армии получили.

Касьминов посмотрел на часы.

– Не спеши. Сейчас самое главное будет. В двенадцать часов нам ребятки сауну приготовят, и все будет как надо. Никаких остаточных явлений.

– Да я, собственно говоря, хотел…

– Ты мой гость. Спасибо тебе, вспомнил нелюбимого старшину. Ты знаешь, я, размышляя о своей неудаче, понял, что это старшинство в училище мне многое подпортило в дальнейшей службе.

– Не понял? Мы думали, что у тебя дело пойдет быстро. Лучший старшина в училище!

– Да нет, Володя. Для карьеры нужно было что-то другое. Я ведь был один. Вы скорешились по группам в училище и после хоть как-то поддерживали друг друга. Хоть информацией обменивались. И потом, скажи начистоту, разве тот же Вагин, будь ты на моем месте, поставил бы тебе так много трояков? Да, он не утопил меня. Но тройки-то мне бы поставил любой, понимаешь?! А то бы и больше. Я на него не в обиде. Думаю, у него тоже были какие-то интересы в тот год. Но, видно, и ему не подфартило. Не шибко он с того времени продвинулся. Но… мог бы он мне ситуацию обрисовать? Ведь знал же. Хоть бы по поводу двух полков в Сибири. Я бы туда напросился. Это же моя Родина, пойми. А он большого начальника сыграл и за коньяком не присмотрел в дороге, хотя… Пойми, будь я для него не чужой, не старшиной-злюкой, он бы по-иному вел себя. А ты свой человек. И все вы друг для друга свои. Н-да. Так и для генералов, Москвой взращенных, я чужой. А-а, ладно, дело прошлое. Это я для самоуспокоения, для самооправдания. Не получилось, потому что – чужой. Но сам я все делал верно, служил хорошо.

– Ну и как, полегчало? – Касьминов поймал себя на том, что и его самого подобные вопросы стали волновать все чаще. И он ищет себе оправдание.

– Не то слово! Мне действительно стало хорошо. Я ни в чем не провинился перед Родиной, перед людьми. Меня не за что в угол ставить, а тем более – к стенке. Я армию не разваливал, я ее укреплял.

– Они тоже укрепляли, как могли. Ты зря так. Делить нас не стоит. Они – на своем месте, мы на своем.

– Не скажи. Полгода назад я к своему бывшему комроты в гости напросился, на дачу. Этот – да, боевым был генералом. От него я любую взбучку мог получить. Но таких у нас было мало, особенно после того, как ушли из армии воевавшие генералы. Ты же сам знаешь – деланные мальчики. Папами и дядями деланные. Я смотреть на них не мог, противно. Помнишь, в 70–80-е годы штангисты били рекорды.

– А причем тут это?

– Да при том. Они же мышцы качали и силу анаболиками, химией то есть. И у наших генералов – своя химия.

– Какая еще химия?

– Блатной корпус – наша в армии химия. Ты не думай, что это моя злость от зависти идет. Зависти уже нет. Ровно три года прошло, чуть меньше. Сразу, как я в августе девяносто шестого дочь замуж выдал, зависть сгинула. Бог с ним, с этим блатным корпусом. Мне до него дела нет. Я детей тренирую и внуков воспитываю. И внучек. Пусть рожают. Другое дело – держава. Она без армии существовать не может. А значит, воспитывай, не воспитывай… ну как тебе сказать, не будет в стране армии, не будет страны, не будет счастливой жизни в ней нашим детям и внукам. И точка. А с такими генералами у нас армии через десять-пятнадцать лет, если не раньше, не будет.

– Да понимаю я это, Сергей. Не на луне живу. Хоть и в боевых частях и не служил, – ответил с чувством собственного достоинства Касьминов.

– Обиделся?

– Да нет.

– Обиделся. Вижу. Но между прочим, я тебя не имел в виду. Ты на своем месте. Скажу честно, я бы о таком, как ты, заместителе мечтал бы.

– Спасибо, уважил.

– Опять обиделся. А зря. Не понял ты меня. Ну уж прости за прямоту.

– Да я все понял, Сергей. И во многом ты прав.

– Вот и хорошо. Давай выпьем за тебя. Чтобы шел ты и шел в гору до самого верха. Чтобы бы быть тебе замом у самого министра обороны. Уверен, и он бы оценил тебя. Удачи тебе, Володя! Чтобы все у тебя было как надо.

– Спасибо за прямоту.

– А теперь я быстренько убираю со стола, а ты пока телевизор посмотри в большой комнате. Я мигом. Зять приедет ровно в 24.00.

Полковник Касьминов послушным был человеком. Он ушел в большую комнату, но телевизор включать не стал, решил просмотреть книги бывшего офицера. Книги у Семенова были сплошь военные. «Теория военного искусства», четырехтомник Керсновского, три тома Дельбрюка, Клаузевиц, Жуков, Бантыш-Каменский…

«Зачем ему это? – подумал Касьминов. – Ностальгия замучила или время появилось?» Сам-то он не любил военную литературу, если говорить начистоту. Читал исторические романы, иной раз детективы, но в основном газеты. И даже не думал, что ему когда-нибудь захочется листать подобные книги. Невоенным он был человеком, в армию попал случайно. В семидесятом году он, выпускник школы в захолустном степном городке, где служил отец, никуда не поступил бы. Отец посоветовал – он сопротивляться не стал. Вскоре отца перевели по какому-то счастливому случаю в Москву, он быстро окреп в столице, дошел до полковника, удачно пристроил сына за год до пенсии. Кадровая работа увлекла Касьминова-младшего, но военным человеком он так и не стал. Потому что не родился он военным человеком и не страдал из-за этого. И никто из его сослуживцев не страдал – потому что был Касьминов на своем месте.

– Вот и все! – В комнату вошел Семенов. – Поехали.

Бывшие сокурсники спустились по лестнице, на удивление опрятной, вышли на улицу и увидели свет фар небогатого джипа. Зять оказался точен и вежливо неразговорчив. Семенов сидел рядом с ним, они перебрасывались короткими фразами на семейные темы, а Касьминов, уютно развалившись на заднем сиденье, осматривал ночные улочки далекого подмосковного городка и размышлял, стараясь сбить нараставшее в душе недовольство. Такое с ним бывало, хотя и нечасто. Не любил он много пить даже дома. А тем более в гостях. Кто-то называет подобное состояние совести похмельным синдромом, обычно оно наступает на следующий день после крепкой выпивки. У Касьминова совесть просыпалась в конце застолья. Зачем пил? Кому это нужно? Зачем болтал со старшиной?

Семенов остановил зятя возле ларька, молодой человек вышел из машины, купил три бутылки кваса, поехали дальше.

– Мне уже на сегодня хватит, – сказал гиревик, повернувшись к Касьминову. – Завтра с утра тренировка. Я должен быть, как стеклышко. Дети. У них нюх тонкий. Но если ты хочешь добавить, то возьмем.

– Нет, что ты! Я сегодня уже и так перебрал.

– Будет тебе! – по-стариковски усмехнулся Семенов и не докончил свою мысль. – Приехали!

Спортзал – одноэтажное кирпичное здание с большими окнами и пристройкой-прихожей – стоял во дворе ПТУ, образованного в первые годы перестройки на базе восьмилетней школы. Школа-то была когда-то богатая. Один сад и огород чего стоили. Теплицы были здесь и хороший директор школы, бывший фронтовик-разведчик, в сорок четвертом потерявший ногу. Он, самый орденоносный в районе, принял за год до Победы школу, еще недостроенную, без сада-огорода, без единого деревца на школьном дворе. Тридцать лет он отдал школе. В 1964 году ему удалось построить во дворе мастерскую и спортзал, а еще через пять лет его «ушли» на почетную пенсию, потому что одной бойкой учительнице истории и обществоведения очень нужно было подиректорствовать. С той поры здоровье бывшего разведчика пошатнулось, он стал быстро стареть, хиреть. Новая директриса, впрочем, задачу свою выполнила с блеском: через пару лет ее пригласили в РОНО, затем еще куда-то, еще – и вскоре следы ее затерялись в бесчисленных и путаных коридорах министерства образования.

– Короче говоря, все как в армии. Кто-то делает дело, а кто-то прыгает по ступеням, а дело разваливает, – сказал Семенов, открывая дверь спортзала.

К нему тут же подошел краснощекий крепкий парень, еще не служивший, и браво доложил:

– Сергей Иванович! В клубе за время вашего отсутствия происшествий не случилось. Сауна готова.

«Он и здесь остался старшиной!» – подумал Касьминов.

– Хорошо. Спасибо, Виктор. Дома все хорошо? Как матушка?

– Поправилась, Сергей Иванович. А я сегодня сдал вождение. Спасибо вам!

– Мне-то за что? Не я же за тебя вождение сдавал! – улыбнулся Семенов, и уже в сауне, небольшой, человек на пять, в подвале, он сказал Касьминову: – Ты себе представить не можешь, из какого болота я его вытащил три года назад. Здесь же, на гражданке, обалдуйство страшное. Пацаны, как собаки на свалке. А свалка – весь район. И, главное, как у нас – инициатива наказуема. Мне-то крупно повезло. Был здесь один нормальный человек в администрации. Я случайно с ним познакомился, когда документы оформлял. Он-то мне и предложил взять этот спортзал, эту спортшколу, которая уже почти развалилась. Заметь, в девяносто шестом году. В то время все начальники и подчиненные думали только о себе да о своих деньгах.

Касьминов слушал его внимательно, не перебивал, иной раз вставлял вежливо разные междометия, не понимая, правда, зачем он здесь, зачем Семенов говорит о своих делах, зачем ему, еще действующему полковнику, все это нужно знать.

Настроение не улучшалось. Баня и квас не помогали. Хотелось домой, к жене. Пусть пилит, пусть отворачивается, пусть даже переляжет на диван, пусть утром не сварит кофе, пусть! Все равно это лучше, чем слушать счастливого, прямого, слишком прямого и гордого, до тупости прямого Семенова, разговорившегося не в меру. Парная программа у него была серьезная – десять заходов в парилку, столько же холодного душа, по три-четыре минуты на квас. И болтовня, болтовня.

Касьминов попариться тоже любил. Но в другой компании, где все чинно, благородно, где нет даже намека на взрывоопасное откровение. Да-да! Семенов был взрывоопасен. И это, по-видимому, чувствовали все, от кого зависела судьба, карьера бывшего старшины курсансткой роты. В годы учебы данное качество Семенова ни один из курсантов заметить не мог. Служака и есть служака, выскочка. Такелажнику захотелось офицером стать.

Пять лет в училище тянулись долго, но пролетели быстро. И еще двадцать лет пролетело. Из курсантской роты в армии осталось к этому времени процентов десять. И – Касьминов теперь об этом знал точно – виною тому была именно взрывоопасность Семенова.

Его побаивались. Слишком смелый взгляд, физическая и духовная сила, непокорство, упрямство, вера в высшую справедливость, в себя самого – эти составляющие семеновского «динамита» сыграли в его офицерской карьере роковую роль. Хотя он так и не взорвался. Повезло кому-то – столько было бы хлопот! И ему повезло. Впрочем, любое везение не вечно, а возраст у Семенова такой, что его динамиту слишком рано было приходить в негодность. Слишком рано.

– Заброшенные, зачуханные псы. И свалка на весь район! – говорил он, разгоняясь. – Я пришел к директрисе ПТУ и прямо сказал: «Дайте мне спортзал!» А она в ответ: «Вы хотите открыть какое-то производство? У вас есть соответствующие документы?» Как я сдержался, не обозвал ее дурой стоеросовой, до сих пор понять не могу. Документы у меня, однако, были. Удостоверение КМС по гирям, по самбо и так далее. Показываю ей, говорю, почти нежно: «Я хочу открыть в вашем зале производство сильных и порядочных парней, восстановить спортшколу. В администрации города и района меня поддержали. Но в помещениях ДЮСШ сейчас склады». И вижу, что до нее не доходит смысл сказанного. Тогда я ей назвал фамилию того человека, он сейчас в Москве, и это произвело-таки впечатление на дуру набитую. Между нами говоря, я таких и в армии видел в генеральских погонах. Да ты и сам знаешь не хуже меня.

Касьминов «таких» в армии не знал! И более того – он запрещал себе знать «таких», вычислять «таких» и просто думать об этом. Ему было хорошо. И всем, кто служил с ним, было хорошо, комфортно. Приятно служить с людьми не взрывоопасными, нормальными.

– Хоть и неверующим я был всю свою сознательную жизнь, но вот уже три года молю Бога да добрым словом вспоминаю того человека. Без него мне бы директрису никак не уломать. Нет, в постель я бы ее одной левой уложил, если бы страдал по этому делу. Но получить от нее спортзал – да ты что! Это сейчас она со мной на «вы», как говорится. Тут, правда, и зятья свою роль сыграли. А три года назад, ха! Она даже не здоровалась со мной, представляешь! Еще бы! Такой склад для арабских шмоток и прочих товаров у нее отнял. Однажды, уже дочка у меня была на четвертом месяце, заявились ко мне в спортзал добры молодцы, речь повели, напугать хотели. Нашли кого пугать. Я с ними здесь же беседу вел, сауны еще не было. На ящиках сидели. Сначала вроде как по-людски говорили. Площадь им нужна была. Я вам, ребята, говорю, ничем помочь не могу. Ну и по простоте души своей о жизни нашей толкую, о свалке то есть, и о заброшенных пацанах. Один из них, трое их было, мне в открытую: «Ты нам, дядя, зубы не заговаривай. Нам нужно это помещение, и оно будет наше. Ты тут человек чужой. Не лезь в бутылку». И так дальше. Меня это слегка позабавило. Разговор вроде бы подошел к финишу. Но, видит бог, я этого не хотел, я им просто сказал, как в том фильме: «Ребятки, спортзал я вам не дам. Если хотите иной раз размяться, приходите. Я специально назначу для вас время, все поняли?» Самый здоровый из них, дутый шар в дубленке, с ящика поднялся и навалился на меня. А я его предупреждаю: «Парень, у тебя же пальто хорошее. Небось, двадцать моих пенсий стоит, не жалко?» Он остановился, о чем-то подумал, снял дубленку, сбросил ее на колени второму бугаю, ну а дальше ты сам можешь догадаться, что было. Через секунду он туда же, на колени к своему корешу, и прилетел. Не поверил, однако, что со мной лучше миром дело решать, опять рванулся, а с ним и второй, дурак, даже дубленку не снял. Ну что они мне, сам подумай. Вспомни, как я вас разбрасывал, как котят, на спор. Дурачье непутевое. У меня дед с Поддубным боролся. Проигрывал, конечно, но Великий Иван деда моего уважал. У нас фотографии имеются с его подписями. У старшего брата, как и положено. Да я и сам бы мог. Но, если честно, очень мне хотелось генералом стать. Не так уж и много в России было сибирских генералов, я имею в виду боевых, настоящих. Что ты на меня так смотришь? Да, хотелось. Я и раньше этого не скрывал, хотя и не афишировал. Из-за этого я и от спортроты отказался. Короче говоря, уложил я этих качков несчастных рядком, носом в пол, грязный еще между прочим. У одного придурка ТТ изъял и провел с ними политзанятие ровно на сорок пять минут, как и положено. Сказал им обо всем и сразу. Между прочим, о зяте ничего не сказал. Так что ты думаешь, они на следующий день ко мне с извинениями. А до этого, утром, директриса мне тир открыла, помнишь, раньше в школах, в подвалах, тиры устраивались. И сама – первая – поздоровалась со мной. Чудеса, думаю, да и только.

– И после этого у тебя с ними ничего? – Касьминову понравился рассказ бывшего однокурсника.

– Нормальные отношения.

– А «ТТ»?

– Я им пушку отдал. Зачем она мне? Что ты на меня смотришь? Стучать на них – не мое дело. Ты думаешь, я на луне живу? Нет. Этих пушек сейчас на руках наших соотечественников знаешь сколько? Знаешь-знаешь.

– Ты действительно отдал этим подонкам пистолет?

– Однако я их подонками не называл. Это, понимаешь, наши с тобой соотечественники. От безделья они все свихнулись, да куплей-продажей занялись, да другими делишками. От безделья они район да всю державу в свалку превратили. Хочешь, называй меня преступником, потому что я вернул им оружие. Зато поладили мы с ними. Корешами не стали, это уж слишком, но поладили. Между прочим, я сейчас бьюсь с властями, уговариваю их разрешить мне школу стрельбы открыть здесь, в тире.

– Да ты что? Зачем?

– Затем, чтобы наших пацанов не шлепали разные белые колготы, как на правительственной охоте. Чтобы каждый пацан призывного возраста мог стрелять хотя бы по третьему разряду. Между прочим, эти же кореша обеими руками «за»! И ты не думай, что, научившись стрелять, они будут шлепать нас с тобой и наших детей. Все будет как надо. Они хоть и отморозки, но наши, понимаешь? Они не безнадежны. Их можно отогреть. Дай им только дело. Мы с ними в тот же день второй раз беседовали здесь же. Нормальные парни. У одного старший брат в Афгане в первый год погиб, у другого – в Чечне. Эх, да я бы с такими пацанами горы бы свернул. Конечно, сначала их нужно отогреть да делом занять достойным…

Парная программа подходила к концу. Касьминов посвежел, хотя по родному дому да по жене ругучей тосковать не перестал. Рассказ Семенова показался ему фантастичным. Тем более фантастичным, что бывший старшина курсантской роты не слыл болтуном.

Когда они одевались, бывший подполковник вдруг изменил себе и сказал с грустью:

– Похорохориться мне захотелось перед тобой. Ты уж извини, что заговорил тебя. На самом деле, не так-то все у меня и хорошо. С местной братвой вроде бы все, как надо. Зять здесь не последний человек. И еще есть люди. В обиду меня не дадут. Но будет ли на этой свалке все, как надо – вот вопрос. Они же, нашито, как кавказцы и степняки, только силу уважают. Поняли, что меня так просто не возьмешь, увидели, как я шмаляю из двух рук, как бандюга какой-то, приехали ко мне домой с французским коньяком, с вискачем, стали уговаривать идти к одному боссу телохранителем. По трудовой, однако. Да-да! Тысячу баксов оклад плюс премиальные ежемесячные, квартальные, годовые. Все, короче говоря, как надо, как мой отец в спецсемлесхозе получал, только больше, конечно. Я бы согласился, что тут такого. Но, пойми, у меня же дети! Рота пацанов от десяти до двадцати. Как я их брошу, подумай! Ты завтра их увидишь, они же на меня, как на бога, прости Господи, смотрят. Отказался, короче. С другой стороны, я же не бог. Пацаны у меня мужиками становятся, а на улице их поджидают разные люди. Им и телохранители нужны и другое пушечное мясо. Жаль, понимаешь, они сильнее меня. У них перспектива, деньги, жизнь. Пацанам жить хочется по-человечески. Вот беда-то в чем.

Касьминов почувствовал в его голосе такую тоску, что ему вдруг стало жаль этого человека, в принципе, совсем ему чужого.

Около спортзала покорно стоял джип. Семенов пожал руку Виктору, допризывнику, которого он сделал перворазрядником по гиревому спорту и устроил в ПТУ охранником, сел в машину рядом с водителем зятя – тоже молодым парнем, но уже после армейского возраста, и опять они в дороге молчали.

Спать легли в три с четвертью. Проснулись в восемь. Через сорок минут под окнами уже стоял джип. В девять ноль-ноль в спортзале ПТУ Семенов начал тренировку, а Касьминов отправился на том же джипе в военный городок. Была приятная суббота. Лето. Навстречу, из Москвы, тянулись усталые машины.

Светлана встретила его, сокрушенно качая головой:

– Я вся изнервничалась! К кому ты поехал?!

– Я же тебе говорил, к сослуживцу. Как себя чувствует Николай?

– Вечером проснулся, обиделся. Ночью стонал, как ребенок. Пока спит. Я-то, дуреха, потом вспомнила. Это же бывший подполковник Семенов. О нем такое говорят. Он собрал в своем спортзале весь сброд. Ну и дружка ты себе завел.

– Да он нормальный человек. Не слушай никого. Человек важным делом занят, ребят тренирует.

– Мафиози он местный, – шепотом сказала Светлана. – Приехал черти откуда, квартиру в центре города купил, спортзал занял. Прямо гитлерюгенд какой-то организовал там. Мальчишки все по стойке смирно, рапортуют ему. Наш Иван походил к нему полгода и бросил.

– Ну и зря! – не сдержался Володя. – Он за три года несколько перворазрядников сделал, одного КМС и одного мастера спорта, пацаны его боготворят. Что ты такое говоришь?!

– Не знаю, что он тебе такого наговорил, но тому же Куханову не дали тренировать ребятишек, закрыли районную ДЮСШ. А этот в районе без году неделя, а такую деятельность развел. Темный он человек.

– Да он самый счастливый человек. Знаешь, как он о своих воспитанниках заботится!

– Как и любой мафиози о своих мафиозиках. Иди, руки мой, завтракать пора. Изволновалась я из-за вас, Касьминовых.

Проснулся Николай, покряхтел, вставая, одеваясь; грузно прошел с палочкой в ванную комнату.

– Володь, я с тобой в Москву поеду, надо мне. Там же машина, – сказал, кряхтя, садясь на стул.

Светлана половник в руки:

– А по башке не хочешь?! Стонал всю ночь, ходишь еле-еле, куда тебе в Москву?

– Надо с ребятами поговорить.

– Сегодня суббота, какие ребята?!

– Слесаря по субботам обычно работают.

– Не пущу. И не зли меня.

– Николай, рано тебе выезжать. Недельки две полежать надо. Я в контору заеду и со слесарями поговорю, не волнуйся.

– А я что тут делать буду? – Николай обиделся, но вовремя сообразил, что появился благоприятный момент, и сказал жене. – Дай хоть выпить. Усну по-человечески. Все против меня.

Через пару часов Владимир Касьминов гнал свой «Жигуль» в Москву. Настроение не улучшалось. Семеновская тема не отпускала. Он не обратил внимания на слова Светланы, да его и не интересовала настоящая жизнь этого человека. Мафиози, так мафиози. Подобное превращение не выглядело чем-то из рук вон, нелогичным. Почему бы человеку, который мечтал стать генералом (и был достоин этого!), не обидеться на тех, кто помешал ему осуществить мечту?! То, что Семенов обиделся, было ясно. И на кого обиделся – тоже. Почему бы такому обиженному не попытаться реализовать себя на другом поприще? Человек он физически сильный и здоровый, энергичный. Отжимание – 60 раз, гиря в его руках по-прежнему игрушка, моржует, не пьет, никогда не курил, держать в руках людей может и еще не расхотел. Подполковник в отставке. До пятидесяти еще два года. До шестидесяти – далеко! Народные артисты в шестьдесят юных красоток берут, детей с ними рожают, на сценах да на телевизионных экранах красуются, а он что, хуже их? И дед его боролся до шестидесяти пяти. Мог бы и до семидесяти пяти, но после революции, гражданской войны и раскулачивания интерес у него к этому пропал. И отец Семенова до семидесяти пяти работал. И он тоже может работать еще лет тридцать. Можно сказать – молодой специалист! А тут на тебе – пенсия.

«Веселые дела! – вспоминал Касьминов слова бывшего однокурсника, подъезжая к МКАД. – Генералам, маршалам и всяким партийным боссам и толстосумам можно сидеть в разных думах и кабинетах пожизненно, у них будто и возраста никакого нет. А тут возраст, понимаешь. Неправильно все это. Если там, наверху, могут восседать разные старперы, а мне сорокапятилетнему говорят, что в таком возрасте командиром дивизиона быть уже поздновато… Понимаешь, о чем речь?»

По МКАД, еще не расширенной в некоторых местах, ползали машины, техника, тени туч. Полковник Касьминов понимал, о чем речь. Однажды он услышал как бы невзначай брошенную фразу о его должности: «В сорок пять здесь тяжело работать».

Об этой странной возрастной теории относительности он старался не думать до разговора с Семеновым. Теперь она не отпускала его. В сорок пять сложно исполнять обязанности полковника. В семьдесят пять не сложно быть маршалом или занимать соответствующие этому званию посты в администрациях высших эшелонов власти, заседать в Государственной думе.

«Это – логично?! – спрашивал Семенов Касьминова и сам же отвечал на свой вопрос. – Это коварство одряхлевшей от старости системы, которая, дабы впрыснуть в себя мощную дозу эликсира вечной молодости, придумала себе перестройку. Зря придумала, однако. Семидесятилетняя старуха с помощью пластической операции может разгладить некоторые морщины в нужных, видных местах. Но от этого она не перестанет быть старухой».

Человек, говоривший такие речи, конечно же, не разлюбит свои мечты – раз, не смирится со своими обидчиками – два и способен на самые неожиданные поступки – три… Касьминов-младший, скользя по быстрым овалам московских набережных, уже не сомневался в том, что Светлана имела основания подозревать его бывшего сослуживца-однокурсника в разных тяжких грехах. Но делать окончательный вывод он не решался, осторожный человек.

– Не понимаю! Не понимаю! – воскликнул он и осекся, будто кто-то в машине мог слышать его голос.

«Я ничего не понимаю! – на ум так и лезли слова Семенова. – Эти дебилы закрыли почти две трети высших военных заведений, оставили только блатные, где самих готовили к генеральским погонам. Я все-таки пошел на принцип, убедил родственников, чтобы Сергей поступил в наше училище. Приехал туда, с кем надо, поговорил, хотя делать это, сам понимаешь, очень не люблю. Но сделал. Поступил Серега, тезка мой, я был рад. Там же конкурс, однако. Как же не радоваться?! Через полгода опять поехал. На недельку. В училище чистота, порядок, дисциплина. Все как надо. Прихожу на плац, там первая рота занимается строевой подготовкой. А я с комбатом (он поступил как раз тогда, когда мы заканчивали) хожу по дорожке, о службе, о жизни речь веду. Вдруг слышу: „Товарищ капитан, разрешите выйти из строя, мне звонят по мобильнику“, – это какой-то курсант говорит и спокойно так выходит из строя, идет, болтая по мобильнику, в сторонку, на всех ноль внимания, фунт презрения. Я спрашивая комбата: „Что это у вас за нововведения?“ А он мне: „Это, говорит, сын генерала С-ва. У нас их человек сорок с телефонами. А что, очень удобно. Иной раз самому надо срочно позвонить…“ Я чуть не сел от удивления. Этот же генерал, еще будучи полковником, битый час меня песочил за то, что я однажды одному сержантику увольнительную дал на сутки, отец его мимо нашего города проезжал. Так бы ничего, конечно. Но как раз в эти дни учения были. Начальников понаехало. А он, бедолага, отца проводил на поезд, ну и опоздал на полчаса. Я, конечно, и сам бы с ним разобрался. Но куда там! „Как ты посмел во время боевых учений…“ – ну и так далее. А тут сосунок какой-то с мобильником шастает. По папочке соскучился. Будущий генерал, хренов. Я в тот день, веришь-нет, даже пожалел, что своего тезку уговорил поступать в военное училище. Будет он всю жизнь мыкаться да наблюдать со стороны, как генералами становятся, да меня недобрым словом вспоминать. Если, конечно, останется в армии после училища».

– За армию он, конечно, горой стоял, – опять вслух подумал полковник Касьминов, – но… очень уж ему генералы насолили, не пропустив его в свои ряды. Такой человек…

Нет, не решался Касьминов выносить приговора Семенову, бывшему старшине, бывшему подполковнику. Не был Владимир злым человеком и бабские сплетни слушать не любил. И выводы привык делать на основе собственных умозаключений. А вывод ему нужно было сделать. До понедельника.

Он заехал по пути в контору. Там действительно работали слесаря. Они готовы были отремонтировать машину, назвали цену, она оказалась ниже той, на которую рассчитывал полковник Касьминов. Хорошие ребята. Понравился им чем-то Николай. Горой за него. Охранник Касьминов стал для них своим человеком. И они для него стали своими людьми. Больше из охранников никто не удосужился такой чести.

Полковник Касьминов выдал им деньги на запчасти, на пару бутылок водки и отбыл по назначению, то есть домой.

В понедельник он рассказал приятелю фээсбэшнику все о своей поездке, о беседах с Семеновым, о своих впечатлениях. Никто, кроме них, не знал об этом.

Николай Касьминов не появлялся в конторе еще две недели. Отлеживался. Гулял в погожие дни по военному городку. Без дела бродил по гаражной улице от одной машины к другой. Болтал с водителями. Те охотно в складчину приносили бутылку, выпивали с ним, он переходил к другой компании, под вечер, хорошо приняв на грудь, уходил домой, тяжело взбирался по ступеням на третий этаж и так же тяжело храпел во сне, и жена, возвращавшаяся со службы в половине шестого, будить его не решалась. Спал он отрешенно. Стонал во сне все реже. Но иногда с шумом пробуждался, озирался, потный, по сторонам. Успокаивался и опять проваливался в рыхлую перину сна. Так он выздоравливал. В пьяных снах, разговорах, думах о своей покореженной машине, о конторе. Он очень дорожил работой, даже не зная, что там за эти недели произошло.