Охрана

Родительский совет принял эту весть без воодушевления. Ольга сломала всех своей упрямой логикой. В середине июля они были уже на «Речке», в городке со странным названием Валентиновка. Квартира на две семьи в блочной пятиэтажке, комната 14 квадратных метров. Полгода жили, горя не знали, горя не ждали. Под Новый год – новоселье. Двухкомнатная квартира. Хоромы. Родители раскошелились, обставили квартиру. Жить можно.

Еще год они прожили без проблем. Ольга работала в отделе обработки информации, мужу досрочно присвоили старшего лейтенанта. Обычно он обедал на работе. Но однажды нагрянул домой, то ли навел его кто-то, то ли подозрения у него появились нехорошие, то ли случайно все получилось. Ольга открыла дверь, спокойно сказала: «У нас гость» – и назвала фамилию одного кандидата наук, у которого они еще в институте делали лабы и курсовую на четвертом курсе на базовом предприятии. Крупный был спец по радиолокаторам. Муж дома не остался, догадался. Взял какие-то бумаги и убежал на работу с трясущимися руками. Мужик он был сильный. Отработал до вечера, отмолчался в автобусе, который привозил офицеров и инженеров, техников и летчиков с полигона в городок, вспоминая давнишние разговоры с одним другом-однокурсником. «Шафером я у тебя на свадьбе не буду, – говорил он, друг детства. – Не хочу, чтобы ты женился на ней. Знаю, кто она такая. А ты мне друг. Даже больше. Нет, это не слухи. Я сам видел. Нет, за ноги не держал. Но видел».

Они бы в тот вечер подрались, но друг действительно был настоящим другом. Хочешь, бей меня, я тебя бить не стану, хотя бы потому, что ты меня однажды от смерти спас. Как такого человека ударишь?! На свадьбу друг не пришел, свадьба была роскошная. Долго о ней говорили.

Муж пришел домой, посмотрел на жену и сурово приговорил их троих: «Я долго рассусоливать не буду, развод и от ворот поворот. И точка». Она попыталась играть на чувствах, принесла на кухню ребенка, он взял сына на руки, ушел с ним в детскую, усыпил его сказкой, вернулся на кухню, спокойно, голосом человека, которого уже поздно переубеждать, повторил: «Развод. Я оставляю тебе все, даже Саньку. Поживу в общежитии, потом переведусь в ЯР. Истерики не закатывай, не поможет. Я тебе назову несколько фамилий, чтобы ты поняла, почему я приговорил нашу с тобой семью к смерти. – И тут он назвал ей имена и фамилии, о которых, ей казалось, знать могли только она и они. – Надеюсь, ты все поняла? Я ждал. Надеялся на то, что это все осталось в Таганроге. Я только поэтому и согласился сюда переехать и отказаться от аспирантуры. Я дал тебе шанс. Но Филя, лепший друг, был мудрее меня. Таких не переделаешь. Только могила. Спокойной ночи. Уходи. Я поработаю. А завтра уйду в общагу».

– Ты все эти годы следил за мной? – тихо спросила приговоренная, но не его спросила, а непонятно кого.

– Я в Таганроге прожил всю детскую жизнь. У меня там друзей настоящих в сто раз больше, чем имен, которых я перечислил и не перечислил. Уходи. Мне надо работать.

Она ушла. Он закрыл за ней дверь и всю ночь просидел над бумагами.

Был он невысокого роста, но все же чуть выше жены. В институте веселый, душа коллектива, организатор. Он всех мог организовать на любое интересное дело. Но жену свою он организовать не смог. Может быть, потому, что дело оказалось очень уж серьезным – семья. А может быть, потому, что она оказалась сильнее его.

Они развелись месяца через полтора-два. Он жил в общежитии, потом перебрался на соседний полигон. Километров пятьдесят их теперь разделяло.

Расстались без шума, удивили, правда, всех. Такие молодые, красивые, перспективные. Жить бы да жить. Чуть позже люди поняли, что к чему. Через несколько месяцев. Поняли, но не осудили ни ее, ни мужа, ни мужиков – здесь, на «Речке», люди жили рассудительные. Здесь жизнь их сделала такими. Это тебе не обжитые районы Восточной Европы, это степь – огромный травный коридор на теле земного шара, украшенный голубыми поясами рек. По этому коридору издревле носились толпы мужиков с оружием в руках. Ветер истории гонял их туда-сюда в поисках лучшей доли. Давно уже тихо было в степи. Но люди, предки тех неистовых, тишину эту чувствовали по-своему, и характер у них был – у мужчин и женщин – степной, неистовый, разгульный, сильный во всем: в работе, в страсти, в долготерпении. Ольга была яркой представительницей этой суперсложной народности, которая никогда не станет нацией, которая никогда не создаст в степи сколько-нибудь прочное во времени и в пространстве государство, народности красивой, яркой, имени которой нет ни в одном демографическом словаре, но корень этого имени – степь.

Ольга держалась до знакомства с Валентиной. Даже чуть больше, до тех пор, пока в очередную командировку не нагрянул на «Речку» Борис Ивашкин. Хотя сдерживать себя, свою страсть, свое желание жить так, как ей хотелось, наперекор всему, наперекор всем, было не просто. «Не твой черный чемодан, кому хочу, тому и дам!» – услышала она, пятиклассница, в песне одного семиклассника из Москвы, гостившего в соседнем доме. Это были те слова, которые она хорошо понимала. Но как же трудно было так жить женщине с повышенной сексуальной чувствительностью, с характером степнячки, с амбициями сильной натуры, упрятанной в кубанское захолустье, где, между прочим, казаки хранили крепость нравов. Ну как хранили? На миру – на собраниях разных или в беседах – да. Но она-то, женщина, чувствовала похотливые стремления всех этих говорунов. Им бы только укромное местечко, чтобы рядом только птички щебетали, и куда там все эти разговоры да осуждения, да обсуждения! Только дай, дай: во всех вариациях, со всеми мыслимыми интонациями, с придыханиями, с любовным бредом… ой, не надо этих собраний!

Одного только встретила она в жизни малохольного мужика, сдуру замуж за него вышла, теперь вот развелась. И держалась несколько месяцев. Потому что боялась. Полигон все же не кубанская станица и не город Таганрог. Здесь надо вести себя как-то иначе. Но – как?

Работа была у нее несложная – обработка данных полетов, – она требовала от нее исполнительности и внимательности. Здесь так нельзя: кому хочу, тому и дам. Здесь иной профессиональный уровень, иные требования, иные качества. И она этими качествами обладала. На работе – только работа. Все остальное – потом, потом, когда ясно станет самой же, как вести себя здесь, в жутком оазисе мужчин, мужиков.

Весь рабочий день она была на людях, в центре внимания штурманов, инженеров, офицеров, а то и генералов. Она радовалась своему счастью, она строила сногсшибательные планы, но пока тихонько, с глазками невинными, хорошая, мол, я обработчица информации.

Полгода она держала дистанцию, осматривала, как опытный полководец, поле предстоящих сражений, целых полгода! С четырнадцати лет она такого перерыва не знала. Истосковалась по жизни настоящей. Полгода! Уму непостижимо. Женщина такого покроя, степной могучей страсти, познавшая сладость мужской, пусть и робкой, неумелой ласки еще в седьмом классе и с тех пор не страдавшая подолгу от ее отсутствия, тянувшаяся к ней, не отказывающая себе в удовольствии, а в замужестве так просто изнасладившаяся до такой степени, что благоверному все костюмы и джинсы с рубахами стали велики, эта женщина, казалось, для того и родившаяся на свет белый, чтобы объедаться сладкой страстью ежедневно до умопомрачения, до беспредельности, до шума в висках, эта женщина целых полгода, то есть почти двести дней, постилась, что называется. Женщина с недоцелованными губами цвета слегка недозрелой кубанской вишни, с фигурой упругой, пружинящей, с походкой дикой кошки в конце лета, когда они, гуляющие сами по себе, особенно хороши: мягкая пластика, гордая поступь, сытое любопытство со звериным не остывающим инстинктом, плавные движения хвоста, уверенный взгляд, эластичный изгиб спины – я кошка, у меня всего в избытке, а до зимних забот еще далеко. Мне не надо рыскать по подвалам и по другим злачным местам, мне и здесь хорошо, мяу!

В дикой кошке в конце лета есть что-то явно не дикое. Сытость, что ли? А может быть, этакое довольство жизнью? В натуре, уже не во внешности, Ольги Ряскиной было что-то сильное, дико волевое. Царапаться она, конечно же, умела да еще как. И замяукать, измяукаться могла до нервного тика – вынь да положь мне вон ту кофточку, муж ты или нет. Муж-то хорошо познал это за несколько лет супружества. Эти внешние проявления кошачести бросались в глаза, их видно было невооруженным глазом, некоторых они отпугивали, а мужа, например, они просто сводили с ума. Он устал от ее причуд еще в институте. И, может быть, поэтому, когда появился настоящий повод, он со спокойствием издерганного человека пошел на развод, смирился с ним, быстро привык к своей новой «должности» разведенного обитателя гостиницы.

Но даже он, человек неглупый, не успел догадаться о той внутренней силе, которая кошку делает кошкой, а жену его сделала Ольгой Ряскиной. Он привел ее в дом, приобщил к семейной жизни, но не одомашнил. Она жила в доме, но оставалась дикой, вольной, всех заставляла подстраиваться под себя. Даже свекровь, женщину сильную, пыталась сломать. Она была коварнее кошки. Людям удалось приручить это симпатичное животное, хотя и не одомашнить. Ольгу Ряскину даже приручить было невозможно.

Валентина была старше ее на восемь лет, и это оказалось очень кстати: опыт гарнизонной службы землячки помог Ольге в изучении диспозиции.

С Борисом Ивашкиным, сильным тридцатипятилетним летчиком, чем-то, правда, озабоченным, она начала свою бурную жизнь на «Речке». Неплохое начало. И, главное, нужное не только ей самой, но и Валентине. «Ты меня так выручила! – сказала та Ольге после первой их совместной поездки на Протоку в компании штурмана и летчика. – Он мне нравится, понимаешь? Но я боюсь его». – «А чего бояться? – не поняла Ольга. – Ты же не девочка». – «Он никогда не женится на мне. А жить так, серединка на половинку… нет, не в этом дело. В другом, – Валентина боялась говорить с новой подругой о сокровенном. – Я сама не хочу. Не хочу. Хватит». Ольга не стала допытываться, оценив проблемы подруги по-своему. Валентине было за тридцать. Ее сыну – одиннадцать. Дом, правда, у нее хороший. Кирпичный, просторный, обставлен. Гараж, машина, мотоцикл, погреб глубокий. Все от мужа ее, знаменитого в недавнем прошлом летчика-испытателя, осталось. Вроде бы богатая невеста, но куда ей с десятилетним довеском думать о новой семье? Правда, вслух Ольга, практичная, об этом не сказала.

С Борисом она была откровеннее и злее. Она чувствовала, знала наверняка, что он мужик настоящий, сильный, слюни распускать не будет и не расскажет о ее мыслях Валентине. «Мечется она, замуж хочет выйти хоть бы за кого, – сказала она Ивашкину на вторую ночь их бурного знакомства. – Но кому она нужна в таком возрасте, сам посуди? Один инженер из Подмосковья предложение ей сделал, думает. Ему под пятьдесят. Да, такой предложит. А потом всю жизнь ему утку подноси… Ладно, пусть у нее все будет хорошо. Иди сюда!»

Ивашкин в ее объятиях забывал обо всем на свете. Но регламент у этой чертовки был строгий. «Ой, мне пора!» – говорила она в два часа ночи и убегала домой.

Через несколько дней он улетел в Калинин.

Через месяц написал рапорт, удивив всех, особенно приятеля-штурмана, у которого в то лето родились близнецы, сделав папашу многодетным отцом.

Сейчас, возвращаясь из конторы домой, бывший летчик с завистью смотрел на уверенных в себе молодых людей и вздыхал: «Ох, и дурак же я тогда был! В Афган подался, как молодой сосунок, в эту грязь. Зачем, спрашивается? За орденами? Нет. Мне ордена и за работу давали, хватало».

У метро замедлил шаг, подошел к ларьку, справа от которого под навесом сидели на пластмассовых стульях «дешевые» люди, пробасил: «Бутылку минералки. С газом, с газом. И стакан». Сел подальше от ларька, поближе к небу, налил в белый легкий стакан шипящей минералки.

Публика рядом еще та. В углу, напротив, запрокинув голову, храпел мужчина лет сорока, нельзя сказать, чтобы конченый совсем, но потерявшийся, может быть, даже художник без работы, без заказов, руки у него нерабочие, длинные слишком, как и волосы. Рядом пили пиво из бутылок две студентки, а может быть, и продавщицы. Бабенки молоденькие, форс держат, но разве их сравнить с Ольгой или Валентиной! У тех кожа была, словно бы и не кожа, а эластик. А уж дотронешься, даже случайно – ток живой по руке бежит, волнует тело мужское. А у этих будто и не кожа вовсе, а какая-то липкая смазка. А фигуры! Нет, человеку не летавшему, они могут показаться ничего себе. Вроде бы при них все. Но ведь это, как самолет без заправки: и боевой, и красивый, и с полным боекомплектом, а не взлетишь. О, поняли, что о них думают, обиделись, встали, фыркнули, пошли, не допив. Доходяги. Джинсы напялили, обтянули свои задницы… ну и телки в Москве! Как резиновые куклы. А эти ханыги спившиеся. Во, парочка! У него глаза навыкате, у нее синяки. Дура. Хоть бы брюки надела, кому приятно смотреть на твои битые синие ляжки! Что за народ! Москвичи называются. Наши-то девки по два раза в день, а то и чаще, туалеты меняли, любо-дорого смотреть на них.

– Отходняк замучил, дед? – спросил Бориса подсевший к нему парень лет тридцати, крепкий, в белых брюках, джинсовой рубашке, с хитроватым, не злым прищуром.

– Почему это? – очень удивился бывший летчик.

– Да ты на них смотрел, как Ленин на буржуазию. На пиво не хватает?

– Могу тебя угостить, если буксы горят.

– У меня пока и свои есть, пивные.

– Это хорошо. Будь здоров!

– Обязательно буду!

Борис Ивашкин, совсем охмуревший, пошел. «Посидеть спокойно не дают, – подумал он, лавируя между прохожими, длинной толпой навалившимися на него на тротуаре перед метро „Проспект Мира“. – Как будто меня без Афгана под Москву не перевели бы. Как будто на „Речке“ я орденов меньше получил бы! Фу ты, дурень!»

Обычно в таких случаях его успокаивало небо. Даже в плохую погоду выходил он на балкон, садился на стул и сидел, покуривая и не думая ни о чем, под боком у неба. А тут эта людская мошкара достала совсем. И московские норы. Куда не кинь, обязательно в метро лезть нужно, в глубь земли, над которой он летать любил и не разлюбил. Это большая разница – земля внизу спокойная, молчаливая, загадочная, и земля в тоннеле – визжащая, дрожащая, аварийно вибрирующая, нервная, будто дитя перед уколом. Разве это Земля?!

«Теперь ясно, что не надо мне было горячку пороть. Потерял я за два афганских года почти все. Жизненный темп потерял. Любовь. Любовь? Да что это за любовь? У нее ребенок, у меня двое детей, ответственная работа, какая тут любовь? Нет, я все сделал верно. На „Речке“ мне жизни не было бы, пока она там. А она оттуда уезжать не собирается, если штурману верить. Любил? Да, любил. Но, видно, не так, как в книгах пишут. Любил по-своему. Даже после того, как штурман влез в наше дело. Кто его просил? Она? Да врет он, не могла она…»

На Белорусской Борис сменил маршрут, настроение не улучшалось. Народу много. Возле него встал и остолбенел высокий мужчина в рубашке с нашивкой на рукаве. Тоже охранник, тоже из бывших офицеров. Но не летчик, точно. Летчиков Борис вычислял почти с гарантией.

«Далась мне эта охрана. Сто пятьдесят долларов в месяц. И эти охраннички. Ребята, конечно, нормальные, но корежат из себя деловых, сил нет… Салагу нашли, герои мирных будней. Я таких слов в армии не знал: дед, салага, молодой… Сдурели они, что ли? Или от безделья у них крыши поехали. Федор в горячих точках бывал, а в принципе такой же. Уйду. Найду что-нибудь путевое. Не может этого быть. Генералу позвоню, в ножки поклонюсь. Он ко мне всегда хорошо относился».

Он вышел из ненавистного душе его метро. Вечер еще не загустел, жара, правда, сдалась. Из крон местных лип и тополей разбегались по быстрым прохожим струи ветра, его явно не хватало на всех, и может быть поэтому люди спешили скрыться в домах. Борис ускорил шаг, мечтая поскорее, пока совсем не почернеет небо, сесть с чашкой чая на балконе и не думать ни о чем плохом.

В девяносто первом году уже на аэродроме в ближайшем Подмосковье он встретил электронщика – крупного инженера, знакомого по «Речке». Разговорились. Вспомнили былое. Немного выпили за встречу. Электронщик только что вернулся из командировки. Жизнь там била ключом, начал он свой рассказ и почему-то поведал Борису о двух женщинах, Валентине и Ольге. Впрочем, удивительного тут ничего не было. Многие на «Речке» знали о дружбе штурмана и Бориса Ивашкина, об их связях с этими женщинами. Гарнизон, одно слово. Пусть и большой, километров семь-восемь в диаметре, но гарнизон, городок из нескольких микрорайонов.

Валентине было за тридцать, когда Борис рванул в Афганистан. Она уже почувствовала, что замуж ей здесь не выйти, уезжать же отсюда в восьмидесятых ей и в голову не приходило. Куда уезжать? Здесь приличная зарплата, интеллигентные люди. Здесь для нее своего рода Клондайк. Мужики добывают золото для своих жен, и ей что-то перепадало. Даже сбережения она откладывала на черный день. Хорошая философия для человека, смирившегося со своей судьбой. Она смирилась. И полностью отдалась сбережениям на черный день. Пробила себе хорошую двухкомнатную квартиру. Мужики липли к ней. Одаривали подарками. Не дешевыми, между прочим. Местные женщины, в том числе и замужние, относились к ней спокойно. Потому что их мужей она к себе не подпускала за версту. И все уважали ее прошлое. Именно из-за уважения к ней одна местная королева, жена без пяти минут генерала, помогла ей занять должность заведующего клуба офицеров. Валентина была на вершине блаженства. Она устраивала чудесные вечера, организовала несколько кружков для детей офицеров и для их жен, заодно решив и все свои вопросы. В том числе и женские. Клуб-то большой, места здесь ей хватало.

Ольга долгое время шла по следам своей опытной подруги, но вдруг взорвалась. «Мне уже двадцать семь лет!» – однажды воскликнула она с ужасом и, как говорят в таких случаях, пошла в разнос. Сначала она извела штурмана. Тот некоторое время хорохорился, мозги крутил всем подряд, видный мужик, но вдруг запал на Ольгу. Она вцепилась в него своими коготочками и не выпускала из рук целый год.

– По-моему, он разводиться собрался, – сказал инженер Борису.

– Не может этого быть. У него же четверо детей! – возразил ему летчик.

– Все может быть. Я их как-то в Москве встретил случайно. Идут, ничего не замечая, улыбаются. Он ей командировку пробил в наш ящик на целый месяц. Будто в Москве нет специалиста по обработке материалов полетов. Чепуха какая-то. Ну ладно на «Речке» полевачить с этими шлюжками, но сюда-то зачем их тащить?! Своих мало? Хотя, может ты и прав. Не рисковый он мужик, чтобы на такой шаг пойти.

Они расстались. Через несколько дней Борис Ивашкин ушел в очередной отпуск, уехал с женой на две недели на юг, крепко пил там с однополчанином, вспоминая Афган, домой вернулся – пьянка продолжилась. Пил много.

«Лучше об этом не вспоминать! – подумал Борис, входя в подъезд. – Как случилось, так и случилось. Любил я ее, что теперь врать-то самому себе».

У лифта стояла молоденькая девушка с дипломатом в руке. Увидев его, она чего-то испугалась, сделала шажок назад. Он подумал, может быть, воришка какая-нибудь, глазами зыркает, как затравленный волчонок. Или аферистка. Лифт остановился, открылся. Девушка, пятясь, сказала: «Поезжайте, я потом!» Он выругался про себя, грубо вытолкнул: «Как хочешь!» – И поехал на свой пятый этаж.

Дверь в квартиру открыл, вошел в коридор, первым делом посмотрел на себя в зеркало: «Нормальный вид, бритый. Чего испугалась, дура?» Потом переобулся и уже на балконе с гордостью бывалого, бывшего ловеласа ухмыльнулся: «Нужна ты мне, пигалица несчастная! На ногах еле стоишь, вместо грудей две пуговицы с кнопками. Знала бы, какие у меня женщины были, сама бы меня в лифт затащила. Но я бы еще подумал. Так-то».

Небо на западе было совсем еще не черным. Позже, где-то в час двадцать – час тридцать ночи по черному небу пролетит с низким рокотом бомбардировщик. Иной раз под настроение Борис Ивашкин дожидался его. Но не часто. В эту раннюю июньскую ночь ему хотелось посидеть в тишине. Вдруг он вздохнул отчаянно: «Да все сделано верно! Она одного мужа потеряла, парень, был испытателем от бога. А потом я на ее голову свалился. Чего хорошего? И потом… вдова – хреновая примета. Я еще и из-за этого… да, побаивался. И она этого боялась, я же видел. А другого выхода у меня не было. Я только летать умел. Сейчас, правда, в охране работаю, помогаю тем, кому делать нечего. Да машины ремонтирую, фу ты, жизнь!»

Почти пятнадцать лет прошло. Сколько раз изводил он себя этими вопросами, этими думами. Предал или не предал? Любил или не любил?

Не дождался в ту ночь он небесного гостя. Спать ушел. Обнял жену, она положила ему голову на грудь, осторожно вздохнула: «Только бы не сорвался. Перед Федором неудобно. На такую работу пристроил его!»

Николай Касьминов спал в ту ночь спокойно. Не стонал от боли, не вздрагивал от нехороших мыслей и сновидений. Проснулся рано. Осторожно поднялся, вышел на кухню, закрыл дверь, закурил. «Зря я плохое подумал о командире», – он пустил тугую трубу дыма в форточку, тяжело затянулся. Действительно, зря. Несколько раз командир спрашивал у Бочкова о делах Касьминова, передавал ему привет (но Виктору некогда было, дежурство за дежурством, уж извини).

«Он неделю назад нас собрал, – сказал Бочков на обратном пути из Москвы. – Такой разнос устроил. Сначала о взрывах по стране говорил, а потом к делу перешел конкретному. Из Москвы, мол, поступили сведения о том, что в нашем районе орудует банда. А может быть, и две банды. Одна занимается наркотиками, другая грабит фуры с грузом. Поэтому всем офицерам нужно повысить бдительность. Чаще ходите в казармы. Спрашивать буду строго. В некоторых частях уже задерживали „нулевщиков“, это распространители наркоты на самом низшем уровне». Бочков даже не догадывался, какое лекарство он впрыскивает в уставшего от тягостных мыслей бывшего своего сослуживца.

– Ох, и дуралей я! – буркнул Николай, сбросив пепел в жестяную банку из-под шпротного паштета. – Чего только не передумал. Даже поддавать стал от страха. Бандюки кругом мерещились. Пойти, что ли, на речку, рыбку половить.

Он смело встал, но тут же охнул от боли в груди и ногах. Рыбку ловить ему было рановато. «Ну ничего, через пару недель обязательно схожу на озеро. – Он опять закурил. – А в пятницу выйду на работу. Вот дуралей, из командира части чуть бандюка не сделал. Пойду еще посплю немного».

Борис, вставай! Тебе с работы звонят! – жена растолкала мужа, тот ничего не понимая: «С какой еще работы?!» – поднялся, взял трубку, хрипло выдавил: «Да, понял, еду». А дальше все по-солдатски: умылся, оделся, взял деньги, «поем потом» и побежал.

Поймал машину, сговорился за тридцатник, сел на переднее сиденье, застегнул ремень, подумал: «Бакулин, что ли, шутит, делать ему нечего, на три червонца наказал меня».

Это шутил не Бакулин, а бомж-таджик, а может быть, и не бомж, но таджик точно, у него паспорт советский в замызганном, наполовину укороченном чапане, в самосшитом мужской рукой кармане лежал. Ивашкин приехал вовремя, чуть позже наряда милиции. Петр Польский и Сергей Прошин наговаривали сонному, но совсем еще молодому старлею протокол. Борис понял, в чем дело и пристроился к своим коллегам.

– Сижу я, значит, за пультом, в оба глаза смотрю на мониторы…

– Так и писать? – усмехнулся просыпающийся старлей.

– А, точно! Так писать не надо. В общем, ровно в четыре часа десять минут сработала сигнализация. Я смотрю в мониторы, вижу, человек рыскает на задней площадке. Ну, думаю, дела! Вор! Я звоню своим в комнату отдыха, вот они, перед вами, один отдыхал, другой чай пил. Они тут как тут, как штык, честно говоря. Мы дубинки в руки, оружия иного у нас нет, сами понимаете. И на вторую площадку, вон она, на этом мониторе. Подбежали к нему потихоньку и хвать его за шкирку. Вот и все.

– Кто его брал? – строго спросил старлей, все еще чем-то недовольный: разбудить разбудили, а дело-то – обыкновенный бомж, хоть и таджик.

– Я и Сергей Прошин. Борис у пульта остался. У нас по-другому нельзя. Мы инструкцию в точности исполняем, честно говоря.

– Вы фамилии мне называйте и инициалы. Документы у вас есть?

– Все как положено. Это – наши, а это – Бориса.

Старлей полистал военные билеты, проникся к охранникам уважением. И то сказать – майор и два подполковника стоят чуть ли не по стойке смирно перед ним. Зауважал себя старлей.

Борис Ивашкин посмотрел на задержанного таджика. Потерянные черные глаза, укороченный грязно-серого цвета чапан, перехваченный куском когда-то былой веревки, почти черные руки, уставшие от безделья, брюки пыльного цвета, ботинки со шнурками из той же бельевой веревки. Сидит таджик на низком кресле в углу холла под лимоном и о чем-то отрешенно думает. Седина в голову, а жизнь под зад коленом из родного края, из Гиссарской долины цветущей, солнечной, в счастливо-несчастную Москву. Борис Ивашкин еще пацаном в рязанской глубинке не раз слышал от родного дядьки, старшего брата матери, удачно осевшего в столице и работавшего на ЗИСе-ЗИЛе, слова: «Дед наш, ваш прадед, мне в тридцать пятом году, пятнадцатилетнему, так сказал: „Поезжай, внук, в Москву, Москва прокормит. Так и кормлюсь“». Дядька жил в столице безбедно. И сыновья его жили крепко, и внуки по миру не ходят, пристроены, в деле, даже в последнее десятилетие двадцатого века жизнь их не выбила из колеи. Устояли они, хотя на иномарках не носятся по Москве с понтом. А этот, таджик, зачем в Москву забрел, какой злой ветер выдул его из теплой Гиссарской долины? На что он здесь рассчитывает? На воровство? На ворованных запчастях счастье в Москве не построишь. Слишком много надо воровать. А у неприученных это дело не пойдет. Четыре девочки и сын, старшей двенадцать лет. Да кого это здесь сейчас волнует, таджик? Если на родине это никого не волнует, то сюда-то зачем ты приехал, чудак-человек. Зачем? На других глядя?..

Через час воронок улетел в отделение милиции. Польский и Прошин похвалили Ивашкина за оперативность, посочувствовали ему, и он уехал досыпать. А что еще делать в Москве бывшему летчику, пусть даже и испытателю в пять часов сорок минут утра?

Николай Касьминов за неделю окреп. У него же курортные места: сосновые боры, березовые рощи, озеро. Недаром в этих краях расселились писатели да художники, и генералы с генеральшами. Люди-то с пониманием, не просто так места себе выбирали. А ему без выбора все досталось, вроде бы как в наследство. Это же ценить надо. Семь дней Николай в рот не брал, рано утром просыпался и медленным шагом в лес отправлялся. Бродил, здоровье нагуливал, лето стояло прозрачное, тихое.

В пятницу он заступил на дежурство. Смена так себе: Бакулин за сына и Ивашкин, смурной какой-то, слишком гордый. У него даже голос был натренирован по его нутру, гордому – такой обиженный бас, будто из колодца говорит и еще усмехается чему-то постоянно. И не пьет совсем. А если человек, тем более летчик, совсем не пьет, значит, у него что-то не в порядке. Или с печенью, или в семье, или в жизни. Конечно, это его личное дело. Не пьет и не надо. Главное, чтобы службу знал. Да не выпендривался. Он здесь без году неделя, молодой еще. А туда же – буробит, как старик, или генерал на лекции. Свое место знать надо и держаться за него.

– Читал? – первым делом, здороваясь, спросил у Касьминова Бакулин в комнате отдыха.

– Чего?

– Вот все вы так! Рапорты начальников смен надо читать, интересоваться службой, – голосом старого вредного наставника продекламировал Бакулин. – Сколько раз вам говорить?

– Дай хоть переодеться, Федор Иванович!

– Переоденься. Во, хоть рубашку чистую принес. А эти… прямо, как дети, а то и хуже – как бомжи какие-то. – Бакулин любил такие разговоры. Прекрасный воспитатель детского дома образца 60–70 годов получился бы из него. Жаль, что эти годы безвозвратного ушли. – Между прочим, я был против, – сменил он вдруг тему, быстро рассказал Касьминову о таджике и перешел к главной сейчас для Касьминова теме, – ну какой из тебя охранник, ходишь в раскоряку, хоть и стараешься, вижу, виду не показываешь, что больно тебе. Скажу прямо, я лично был против. Но Прошин и Польский за тебя горой встали. Ладно, думаю, оставлю, работай. А за прямоту, извини.

– Да ничего, нормалек.

– Сам подумай, сейчас взрывы, обстановка накаляется. Глаз да глаз нужен. А ты еле ноги волочишь. А если опять какой-нибудь таджик к нам заберется? Что ты с ним будешь делать? То-то. Сам понимаешь, что к чему. Поэтому и не обижайся.

– Да я ничего, Иваныч, спасибо тебе. – Касьминов догадывался о том, что Бакулин постарается избавиться от него. Еще в больнице он попросил брата Володю, чтобы он опять подстраховал его с работой.

– Ну хватит о плохом. Теперь хорошую новость скажу. Нам на тыщенку оклады повысили. Мне, правда, запретили за сына дежурить, хотя и прибавили неплохо за должность.

– Поздравляю. А что, зачем тебе, Федор Иванович, упираться рогом? Всех денег не заработаешь.

– Это верно. Но и для тебя есть новость хорошая. Скажу прямо, я сам этот вопрос поднял в ЧОПе. Да, больничные нам не полагаются. Заболел, лечись, как говорится, да на свои пенсионные тяни. Но я о тебе речь особо завел. Надо, говорю, оказать Касьминову, то есть тебе, материальную помощь. Изыскать резервы. Они туда-сюда, но я их крепко прижал. В понедельник, если дождешься меня, получишь полностью оклад за месяц по новой сетке. Благодари меня, инвалид несчастный.

– Ну спасибо, Федор Иванович! Бутылка коньяка за мной!

– Богач мне нашелся. Мне и «Старки» хватит. А рапорты за месяц все прочти. Пионерлагерь тут устроили, совсем службу забыли!

Ну что за человек! То долдон долдоном, слушать противно, стоять рядом не хочется, то сам же идет к начальству, бьется, пробивает…

А ночью что было! Николай отдыхал в первую смену (Ивашкина отправили домой, Бакулин узнал об этом нарушении подчиненных, но смирился-таки с ним, еще не зная, что начальник ЧОПа запретит ему дежурить за сына), Федор Иванович будить его не стал, прокемарил за пультом всю ночь. Утром Касьминов появился в холле, спасибо стал говорить, извиняться, а он ему грубо:

– А говоришь, оклемался! Спишь всю ночь без задних ног. То без звонка сам вскакивал, как Ванька-встанька. Ладно, подстрахуем тебя малость. Не сломаемся. Ступай завтракать. Я тут приказ написал в своем журнале, не забудь прочитать. А то наказывать буду. Рублем, между прочим!

– Понял, Федор Иванович. Я быстро. Чайку только попью.

– Поешь как следует тебе говорят. И галстук не забудь надеть. Ходите тут, как оборванцы. А мне за вас краснеть.

– Понял.

В выходные дни до капремонта работать в конторе было одно удовольствие, даже в такой плохой смене. Но теперь строители активизировались, дверь в холле нараспашку, через час машины с материалом, в здании грохот стоит, электропила визжит, как поросенок, хоть и японская, строителям хорошо, а охранникам хоть уши затыкай, да не заткнешь.

Одна радость – завтра неожиданные деньги, можно потерпеть, перетерпеть и Бакулина, и летчика, и суету строителей, и грохот, и визг пилы.

В ночь на понедельник дома ночевал Федор Иванович. Строители работали допоздна. Ивашкин отправил Касьминова спать в первую смену, разбужу, сказал, не бойся, но не разбудил. Николай проснулся в семь часов, удивился, посмотрев на часы: «Раньше всегда в два тридцать сам вставал! Дома в пять как штык, а тут восемь часов дрыхну и хоть бы что!»

Дома вечером в тот понедельник у него праздник был.

До бабьего лета 1999 года работы у охранников было невпроворот. И обычные дела – летние, и отпуска – всем хотелось ухватить от лета хоть пару недель да съездить к родителям или уж хотя бы подомовничать, не вспоминая конторский холл, ворота, калитку, комнату отдыха, раскладушку со старым матрацем, и стройка – очень нужная всем охранникам из-за обилия стройматериала, выбрасываемого в контейнер, и новая война в Чечне, и наметившийся поворот во внутренней политике, – все это вместе взятое повышало напряжение жизни. Недели летели быстро, нужно было всюду успеть, все сделать, чтобы зиму встретить по-человечески. Зима для русских людей – тоже время хлопотное, праздников много, много приятных забот для тех, кто зимой не воюет. Война, война! Опять война. Охранники, профессиональные работники войны, приняли новую войну в Чечне хоть и неравнодушно, но без пафоса и трибунной агонии. И это объяснимо. Мочить виновников трагических взрывов за ничем и никем не санкционированное, никакой логикой не объяснимое вторжение в Дагестан нужно было обязательно. Пусть даже и в сортирах, чтобы не усложнять дело с гробами. Очень удобно, хотя и накладно, и не совсем продуманно: хватит ли у противника таких гробов? О гробах неприятеля полководцы всех времен и народов никогда не думали. Во всяком случае, ни в одном, самом объемном многотомном издании по теории военного искусства ничего не сказано о гробах. Даже для своих воинов, не говоря уже о гробах для воинов неприятеля. И это тоже объяснимо, хотя и наполовину. Трудно себе представить настроение, скажем, воинов Александра Македонского или Юлия Цезаря, или того же Наполеона, других гениев войны, если бы вслед за походными колоннами тянулись к местам великих сражений гробовщики со своими изделиями из ливанского кедра или апеннинской сосны, других материалов. С другой стороны, если воины знали наверняка, что их гробы достанутся врагу, то настроение у них было бы не очень плохое. Не пожалели бы для этого и сортиров, естественно, не очень дорогих. Так или иначе, но охранники конторы не сразу забыли в своих разговорах сортирно-мочильную тематику может быть потому, что пришлась она по времени как раз на тот период, когда Николай Касьминов с женой, например, замочили яблоки, посолили помидоры, огурцы, капусту, наварили варенья, уложили в погреб картошку, хорошо просушенную, утеплили сарай на участке, неподалеку от дома, а тот же Бакулин хорошо утеплил сортир на даче, обшил хозблок с внутренней стороны листами из ДСП – получилась маленькая крепость, уютная и теплая, быстро нагреваемая обыкновенным калорифером. Между прочим, сортир у него на дачном участке что надо. Площади для этого важного сооружения он не пожалел, склонный к подобного рода жалости. И теперь, когда дачный сортир метр двадцать на метр пятнадцать, утепленный, стал хорошо держать тепло, Бакулин вполне резонно – приобрел в той же конторе еще один небольшой калорифер. А что? Мочить его в собственном сортире никто не грозился, вел он себя чинно и благородно, а мерзнуть в студеную зимнюю пору на старости лет за важным занятием он, говоря прямо, не хотел. Хватит. Померзли. Пусть другие мерзнут, если у них головы и рук нет.

Сразу после бабьего лета положение во вверенном ему коллективе стабилизировалось и улучшилось материально. В сменах теперь работали люди надежные, не занозистые, молчаливые, уважающие начальство, то есть Бакулина Федора Ивановича. Им повысили зарплату, и это, в свою очередь, положительно повлияло на микроклимат в коллективе, хотя, конечно же, люди есть люди, а много денег не бывает никогда: к ним, к деньгам, очень быстро привыкаешь.

В первой смене работали Петр Польский, Борис Ивашкин и Димка. Во второй – Прошин, инженер из какого-то НИИ Виталий Филимонов, человек, навязанный Бакулину руководством ЧОПа, и Михаил Шипилов, бывший майор-связист, влюбленный в технику и в свой огород. Третью смену он доверил Николаю Касьминову, с которым служил грузин Дазмир, благородный скромняга, уже седеющий и лысеющий подполковник-десантник, и Валентину Ножкину, человеку из органов, который пришел в охрану, чтобы уйти: важные люди искали ему хорошее место. Бакулина это сообщение порадовало. Он все еще надеялся, что начальник ЧОПа разрешит ему подрабатывать в смене. Ну не сейчас, так через месяц-другой-третий. Не человек он, что ли, не понимает, что деньги Бакулину очень нужны. Денег-то много не бывает. Нужно помочь сыну улучшить жилищные условия, нужно сделать пристройку к дачному срубу, обновить машину, купить кое-какую технику бытовую. Пока есть возможность, надо работать. Работой его не напугаешь. Он и после запрета по две-три, а то и по три-четыре смены прихватывал: кто-то в отпуске, кому-то срочно понадобился день – всегда пожалуйста, Бакулин всегда готов. Так что пусть Валентин Ножкин уходит. Прикроем, пока нового человека будем искать. Между прочим, три-четыре смены – это новая люстра, как не крути. Еще летом они с женой присмотрели люстру для большой комнаты.

Петр Польский за эти месяцы девяносто девятого года еще больше смен прихватил. Весь приработок старшему сыну отдал вместе с отпускными. Очень сыну деньги нужны. Одно слово – последний курс военного училища, скоро распределение. Думать надо.

Касьминов, почти выздоровевший к бабьему лету, абсолютно точно понял, что все его подозрения по поводу аварии были всего лишь плодом нездоровой фантазии.

Сергей Прошин до бабьего лета 1999 года вел почти стоическую жизнь, почти отшельническую. Работа плюс еще одна работа, дом, кровать, сон. Контора – десять смен, банк – десять смен и десять неполных суток в квартире, в которой жила-доживала свой век старуха-соседка, крепилась тоже уже совсем не молодая теща, радовалась жизни гордая дочь.

Людмила Прошина, ну вылитая мать в молодости, закончила финансовую академию и устроилась в престижную фирму с окладом, который в полтора раз превышал все поступления отца, учитывая кое-какие его льготы. «Льготники несчастные! – говорила она отцу. – Всю жизнь только и мечтали о том, как бы и где бы очередную льготочку получить. Вот и домечтались!» Он ей пытался возражать, говорил о долге, о родине, но робкими были его слова. Да и теща почти всегда не вовремя входила в его комнату, усмехалась этак по-породистому и говорила внучке: «Людочка, ты не можешь ко мне зайти!» И Прошин оставался один в кресле-кровати рядом со старым столиком, на котором лежал какой-нибудь детектив и стояла фотография жены, небольшая, девять на двенадцать в рамочке. На тещу он не обижался. Она сделала для его дочери очень много. И финансовая академия, и, главное, хорошая работа – это все она. «Фу, какой у тебя дурной вкус! Обывательщина. Радость разнорабочего со стройки в пятидесятые годы, – сказала она, увидев после смерти дочери ее фотографию на своем столике. – Я закажу тебе хорошую рамочку». – «Не надо, мне эта нравится» – упрямо буркнул Прошин, и теща, зная его непокорный нрав, лишь обиженно скривила губы. Четыре года стоит фотография в рамочке на столике. Четыре с небольшим года Сергей спит один на большой двуспальной кровати. Не привык спать один, не привык. Человек привыкает не ко всему. Если бы наоборот – привык бы, за минуту привык бы. Только бы вернулась жизнь наоборот, и жена бы его любимая пришла бы к нему и легла бы с ним в их огромную кровать. «Смешная у нас кровать! – сказала она однажды. – Скрипит так громко, хоть новую покупай!» – «Чего ты боишься, здесь же стены сталинские. Телевизора совсем не слышно, а она его включает чуть ли не на всю громкость». – «Я и сама знаю. Но все равно… Сама-то я этот скрип слышу!»

Давно это было. Еще болезнь спала крепким сном в груди жены. Они только-только купили кровать эту роскошную. Эх, если бы жизнь дала задний ход или случилось бы иное чудо, привык бы он, вмиг бы вспомнил и призывный ток ее тела, и запах ее волос, и силу пальцев ее нежных рук, и блеск ее глаз. Вспомнил бы, тут и привыкать нечего.

К другому привыкнуть не мог он никак. Чагов, конечно, прав: «Нам без бабы тяжело. Можно привыкнуть, не спорю. Но это не жизнь. Это как тигр в зоопарке. Поэтому ты не дури. Жениться не хочешь, не женись. А бабу себе найди. Не уходи добровольно в „зоопарк“. Там жизни нет. Если у самого не получается, я тебе помогу бабу найти. Есть у меня две дурочки. Чистенькие и не курвы какие-нибудь и не лярвы. Вдовые. Одной чуть больше тридцати пяти. Другой чуть меньше. Самый цимис. Очень тебе советую, беги из своего „зоопарка“. Заодно важное для всех баб земного шара дело сделаешь, удовлетворишь отдельно взятую особу». Отличный мужик, Чагов. Все понимает, все устроить может. Естественно, для своих людей, для очень узкого круга своих людей. Прошин не знал, почему попал в этот круг. Чагов не говорил, а самому спрашивать об этом было неудобно.

Несколько раз бывший полковник пытался вывести Прошина из «зоопарка», и однажды ему это удалось. Жить стало не то чтобы веселей, но разнообразней. Бабьим летом 1999 года случилась с ним эта метаморфоза, и лето это было очень напряженным. Контора, банк, лишняя смена за Касьминова, похоронившего свекра, две плотные ночи у женщины, которая не говорила с ним о любви и о семье и уже поэтому ему понравилась. Лето бабье ушло, листва на кленах покраснела, тополь стоял оголенный, береза с легкой дрожью, будто в первый раз, теряли золотые платья, небо тоже что-то важное теряло, скорее всего, плотную зелень земли теряло, бледнело, словно бы линяло. И вдруг, ни с того ни с сего, в воскресенье, на второй смене в конторе он оказался на небольшом, но продолжительном застолье.

День был чудесный. Строители взяли выходные, будто догадывались, что они будут очень мешать сегодня охранникам. Слесари, водители возились на своих дачах. В субботу смена не оставила им никакой заявки – никому не хотелось работать в то воскресенье, мягкое. И надо же такому было случиться – у Виталия Филимонова в этот день нагрянул юбилей – ровно пятьдесят лет. Тут уж хочешь не хочешь, а ставь хотя бы по стакану на брата. Угощай.

А тут и еще одно событие приключилось – в контору по каким-то своим важным делам заявилась кастелянша.

Это была женщина с характером, в котором благополучно уживались кошачья самостийность, гонористость собаки на цепи и преданность, переходящая в нежность по отношению к сыну своему и к тем людям, которых она уважала. Таких, впрочем, была немного. Она и раньше играла в жизни конторы, некоторых сотрудников, и даже охранников, заметную роль, но после того, как в коридорах и кабинетах крепкого кирпичного здания появились строители, роль этой властной, броской, еще не расхотевшей любить и жить полнокровной жизнью дамы повысилась. Достаточно напомнить, что в здании том было пять этажей плюс подвал, на каждом этаже по сорок и более комнат, а кабинетов, считай, в полтора раза больше. И в каждом кабинете по два-три стола, всякой техники 60–80-х годов – на выброс… дальше можно не углубляться, чтобы понять, на какую высоту всеобщего уважения вознес случай эту обыкновенную, совсем еще не старую женщину, счастья ей и процветания.

Она вышла на работу в тот день, юбилейный для инженера-охранника.

Виталий Филимонов, понимая, что на весь день выделенных по такому случаю женой денег ему не хватит (а заначку тратить ему не хотелось), думал открыть застолье часов в шесть, за два-три часа до ухода Прошина домой. Но Нина Ивановна Андреева перепутала все его планы. Не пригласить ее за стол он не мог: уже два двухтумбовых стола, четыре стула, пару шкафов он на законных основаниях вывез из конторы на дачу по смехотворной цене. А строители не отремонтировали еще и шестую часть здания. А у него кроме своей дачи были еще две: сына и зятя. Тут хочешь не хочешь, а беги в магазин, покупай «Токай», обязательно венгерский, шоколадку, яблоки и еще чего-нибудь, женское, к столу. Пришлось ему раскошелиться.

Сели они за стол и стали пить, да именинника поздравлять: Андреева, Прошин, Филимонов и Шипилов, долговязый бывший майор с добрыми, наивными глазами и крепкой ладонью кузнеца. Сигнализацию включили, уверенные, что в такой день никто им не помешает, выпили. Поели хорошо, благо, что осень красовалась на рынках и ларьках дешевыми овощами и фруктами.

Михаил Шипилов через час засуетился, сказал, робея, извините, я много не пью, пойду на пост, спасибо за угощение – и ушел, упрямый в своей робости и в своей любви ко всякого рода аппаратуре. Он пришел в холл, важно осмотрелся и крякнул по-деловому, по-крестьянски. Сытый, довольный, он поднял с пола телевизор «Рубин» раннеперестроечного образца, поставил его на стойку, уложил рядом инструменты, включил настольную лампу, открыл заднюю крышку и забыл обо всем на свете. Так ему было хорошо смотреть на неисправленный телевизор!

К этому времени юбиляр понял, что вся его заначка сегодня легко выпорхнет из бумажника, но не расстроился. Ему тоже было хорошо. Он повеселел, рассказал о себе все, что знал. Закончил Бауманское училище, всю жизнь работал в «ящике». Лет пятнадцать назад чуть было не защитился, но замучила текучка, командировки – за них хорошо платили в те годы, последние, советские. Он купил кооперативную квартиру в кирпичной девятиэтажке в Медведково, дачу, машину, гараж, опять же кирпичный, уступил жене науку, она успела-таки защитить кандидатскую диссертацию. Надеется успеть защитить и докторскую. В общем, очень обычным инженером был Филимонов, ничего особенного. В начале девяностых дела в «ящике» пошли на слом. Люди стали разбегаться. А они с женой остались. Несколько лет бедствовали – иначе не скажешь. Но дело не бросали. В девяносто шестом начальник центра развил бурную деятельность, набрал заказы, сейчас, говорит, будем разворачиваться. Но разворачивался в центре только он сам. Оборудовал свой кабинет, привлек к сотрудничеству чуть ли не всю свою семью, внуков только не привлек, младших школьников. Организовал несколько малых предприятий. Больше года сотрудники ждали обещанного.

– Вы себе не представляете, какие мы доверчивые люди и терпеливые. Зарплату, мизерную, заметьте, в три раза меньше, чем в охране, нам не платили годами. Только обещания. Перед выборами в девяносто шестом скинули нам с барского стола, рассчитались, естественно, без сатисфакции. Думали, дело пойдет. Не пошло. Стало еще хуже. В девяносто восьмом нашего начальника сняли…

Именинника слушали невнимательно. Спасала хорошая закуска, «Токай», водка, анекдоты вперемешку.

– У нас даже тост появился от бедности. Знаете какой?

– Нет. – Нина Ивановна смотрела на него откровенными женскими глазами и удивлялась: «До чего же мужики народ тупой! Неужели у него нет другой темы?!»

– За то, чтобы не худеть.

– Как это? – спросили в один голос застольники.

– Объясняю с помощью визуального ряда. Вот смотрите. – Виталий нагнулся, потянул на себя дипломат, модный в конце восьмидесятых и хорошо сохранившийся, открыл его, тут же пожалел об этом, но делать было нечего, на столе появились бутылка «Дербента», шоколадка и пачка фотографий. – Это вам, Нина Ивановна, «Вдохновение» для вдохновения, это приличный коньяк, однокурсники презентовали, а это мы. Обратите внимание! Фотографировались мы ровно через пять лет. В восемьдесят четвертом, восемьдесят девятом, девяносто четвертом и в девяносто девятом. Совсем недавно.

– Ничего себе! – Сергей Прошин даже присвистнул.

– Это моя лаборатория. Эти трое в девяносто пятом ушли в МВД. Живут, не жалуются. А вот наша несгибаемая пятерка. Каждый из нас похудел на десять-пятнадцать килограммов. А Юра Кузнечиков, вот он, внук кузнеца, на семнадцать килограммов, наш рекордсмен. Видите, какая разница.

– Такие стройные! – Нина Ивановна позавидовала. – Мне бы такую работу. А то сидишь месяцами на диете, места себе не находишь.

– Чтобы на такую работу устроиться, нужно много и упорно учиться, правда, Виталий? – Прошин наполнил рюмки коньяком. – А почему же вы не уходите?

– Да ты что, Сергей! Если мы разбежимся, то, понимаешь, погибнет целое направление в науке и в технике…

– Ничего не понимаю! – Нина Ивановна с окладом в 400 зеленых даже из неистребимой женской вредности не смогла согласиться с главной мыслью инженера. – Вы же в доходяг там превратились. У вас с женщинами-то все в порядке?

– А что такое? – испугался Виталий.

– Вы до кровати-то сами добираетесь или они вас подводят и укладывают?

– А! Нет. С этим делом все нормально, – сказал как-то неуверенно инженер.

– Ну вы даете! Как в Бухенвальде.

– Сейчас получше стало. Дети у нас выросли…

– Такие же доходяги? – Ох, и вредная же баба: ей «Токай» наливают стопку за стопкой, шоколадом подкармливают, а она прикалывает.

– Да нет. – Виталий уже смирился с потерей «Дербента» и «Вдохновения» и улыбался открыто, ни о чем теперь не жалея. – Они у нас закончили институты, женились, вышли замуж, пристроились. – Он поднял стопку, но она опять его перебила, вызывающе взмахнув перед ним широкой, длинной юбкой с разрезами до самого пояса:

– Точно в такие же бухенвальды вы их пристроили или в равенсбрюки?

– Да нет. – Филимонов был человеком добрым. – Мой сын, например, в банке работает. Говорит, на хорошем счету, недавно стал замом начальника отдела.

– А что же ты такой невеселый? – спросил Сергей. – Радоваться надо.

– У него же направление гибнет. Дорога в гроб.

– Да нет, я радуюсь, – совсем они сбили с толку начальника крупной лаборатории. – Если бы не сын, я бы сюда не попал.

– Это почему же?

– Давайте лучше выпьем! – Женщина совсем уж затосковала. – За твоего сына, Виталий! Чтобы ему не пришлось в жизни худеть!

– И я за это хотел! Спасибо тебе! – Они чокнулись. – У меня, правда, еще и дочь есть. Замужем два года.

– Тоже в банке пристроилась?

– В том же.

– А я бы на ее месте в твою лабораторию бесплатного похудения пошла бы! – Нина Ивановна по всем прикидам женщина одного возраста с именинником, но совершенно иного склада, любила дерзить за столом, особенно с мужиками.

«Смешные вы все», – хотел бы сказать им Виталий, но промолчал и стал ей подыгрывать, наблюдая, как от стопки к стопке развиваются отношения между Андреевой и Прошиным.

Он быстро понял, куда идет дело, но удивлялся другому: как хорошо ему было с этими людьми, уже понявшими, что им нужно двоим, но почему-то не спешившими сделать первый шаг в нужном направлении. «Значит, им тоже хорошо со мной», – подумал он, а на улице совсем потемнело, высветились фонари и окна здания напротив.

Пару раз забегал в комнату отдыха Шипилов, наливал чай, взял сначала кусочек торта, затем печенье «Юбилейное», любимое печенье упрямого инженера, хранителя целого направления в науке и технике. Время шло быстро, все быстрее. В какой-то момент Филимонов понял, что ему не хочется терять в этот вечер таких милых собеседников, и поэтому когда в начале двенадцатого они-таки собрались домой, ему стало грустно. Жизнь коварна. Он это знал давно, еще до тотального похудения своей лаборатории. Но они ушли, воркуя о приятном, а он остался убирать со стола, мыть посуду, спать. Так себе настроение. Не юбилейное. Завтра придется последнюю заначку доставать, потому что о «Дербенте» и «Вдохновении» он сдуру ляпнул в телефонном разговоре своим коллегам. Хорошо, что жена с ним работает в одном «ящике». Завтра она накроет юбилейный стол, придут разные люди, будут поздравлять, вручат медаль «Восемьсот пятьдесят лет Москвы». Конечно, он не самый достойный в центре, но если его угораздило так удачно родиться, кто же в этом виноват? Юбилей, так юбилей, подавай медаль. А если льготы к ней полагаются, то и льготы подавай.

«Странные они люди, – подумал он, уже разложив в комнате отдыха раскладушку. – Даже не спросили, чем помог мне сын. А может, и не странные? Может быть, мы странные? Ведь предлагали мне работу и не раз. И мне одному. Далось нам это направление с похуданием».

Между прочим, Андреевой и Прошину он не завидовал. Им тоже не сладко живется. У него хоть тылы прочные, семья, дети, внуки скоро пойдут один за одним. Есть куда бежать с работы, с кем поболтать. Это немало. А что – они? Сытые, довольные, едут сейчас в такси или на частнике и молчат. Чуть позже в квартире Андреевой Сергей позвонит дочери и скажет ей, что он сегодня останется на работе, а к тому времени Нина Ивановна уже соберет на кухонном столе что-нибудь с дежурной бутылкой коньяка – этого помощника для всех не очень счастливых людей – и дело у них быстро пойдет на лад.

«Ну и пусть, и хорошо», – порадовался за них Филимонов, лег на раскладушку и, тайно надеясь, что Шипилов будет ремонтировать свою любимую технику до утра, буйно захрапел.

Прошин такси не любил и на подвозе деньгами не разживался, хотя слышал то и дело то тут, то там: полковник такой-то уже полгода бомбит на своих «Жигулях», писатель такой-то (по радио как-то передавали) два года из своей «копейки» не выходит… Но он же не полковник и не писатель, и не начальник отделения. Зачем дурью маяться? Он сказал об этом Андреевой на подходе к метро, она все поняла, поддержала его: «До дома по прямой, там шесть минут пешком, как-нибудь дойду».

– Почему «дойду», а не дойдем? – Они уже вошли в метро. – А я куда? Дочь уже дверь на щеколду закрыла. Не звонить же, весь дом будить.

– Не знаю! – заартачилась, играя, Нина Ивановна, думая про себя: «Мог бы и тачку поймать ради такого дела, жмот несчастный. Семьдесят рублей пожалел. Сейчас одного коньяка у меня нахряпаешься на полторы сотни. У меня же „Наполеон“, не какой-то дерьмовый „Дербент“. Ну и мужики пошли».

– Нет, я тебя все-таки провожу. Время позднее. А там сама решай. – Сергей посмотрел ей в глаза просяще.

– Уж решу сама, не беспокойся! – сказала она властно и махнула головой, белокурой, но крашеной. – Поворачивайся, приехали.

Они сошли с эскалатора, ускорились. К перрону с визгом и грохотом, будто ее обокрали на соседней станции, ворвалась электричка, с надрывом остановилась, дернулась дверьми, замерла. Полуночные пассажиры вразвалочку, кто парами, а кто и нет, в одиночку, вышли из вагона. Андреева и Прошин вошли в вагон, и электричка с криком рванулась в узкое горло тоннеля.

Настроение у Нины Ивановны было не ахти какое, ехали молча. На «Тургеневской» он сглупил в очередной раз, неловкий. Здесь, говорит, я живу, в квартире тещи. «Послать, что ли, его куда-нибудь?» – подумала владелица всего старого имущества конторы, но решила не торопить события. В конце концов, мужик он или нет? Пусть провожает. Ничего с его дочкой не случится. Молодая здоровая телка. Не расклеится, откроет дверь своему папашке.

Если бы Прошин знал о ее настроении, он бы вел себя как-то иначе. Но он думал по-своему. Тоже мальчик с девочкой едут. Мне за сорок пять, а ей уже полтинник. Чего мозги друг другу пудрить? Разъехались по квартирам – и дело с концом. Ночь же… Хорошо, завтра свободный день.

С таким хреновым настроением нормальные люди женщин не провожают.

С такими жмотами женщины локоть-в-локоть не садятся. Обычно не садятся.

Прошину становилось почему-то неловко. Выпили они сегодня немало, но не брала его водка. Как в день похорон родной и любимой жены. Чего он только не пил тогда. Почему вдруг вспомнились ему похороны?

У метро «Беляево» было тихо. Прошин совсем обмяк, расхотелось ему провожать ее до дома, хотелось рвануть пивка, а то и без пива, сразу в койку и спать часов до десяти, до тещиной прогулки, чтобы спокойно выйти на кухню, разогреть картошку с печенкой, нарезать огурчиков с помидорами, поесть по-человечески, вымыть посуду, сходить за бельем в прачечную и развалиться в кресле с детективом в руках.

– Ой! – Нина Ивановна поскользнулась, но не упала. – Достали эти балбесы. Трудно кожуру в урну бросить?

– Держите, Нина Ивановна! – Сергей дал ей руку.

– Давно бы так, кавалер называется!

– Может быть, винца взять, – они проходили мимо ларька.

– Дома я пью только коньяк, свой между прочим! – сказала дама, успокоив своего кавалера.

Они шли по улице Миклухо-Маклая.

– Нам сюда. – Нина Ивановна упрямым движением руки повернула Прошина вправо, повела по тротуару вдоль девятиэтажки. Голос ее был напряженно-властным. Сергей не любил, когда с ним так разговаривают. В двухкомнатной ее квартире уюта было мало, зато все строго богато (по меркам бывшего майора) и напоказ. «Еще бы ей себя не выставлять, – подумал умаявшийся гость. – Сын служит во флоте, на Севере. В Москву вряд ли его отзовут, так всю жизнь и промается одна. Хуже, чем моей теще, живется ей. Та хоть до шестидесяти с мужем прожила».

– А это мои родители. Я у них была поздняя. Папа погиб в пятьдесят шестом в Венгрии, мама спаслась чудом. Бабушка ее спасла.

– Как это? – Сергей уже и не знал, как себя здесь вести. Может быть, обнять ее и завалить на диван сразу, чтобы долго не мучиться. Или повременить до коньяка? Время-то бежит. Уже час скоро. Он не любит очень поздно засыпать.

– Она почувствовала себя очень плохо и послала маме телеграмму в Венгрию. Мама на самолет и в Москву. Успела. Три дня с бабушкой и со мной побыла. А в это время в Венгрии началось светопреставление. Идиотизм какой-то. Мой отец всю жизнь электростанции строил. Инженер. Во время войны ни разу из своего пистолета не выстрелил. Я его очень хорошо помню. Очень добрый был человек. Таких мужчин я больше не встречала. Мухи не обидит – это о нем сказано. А у них политика, борьба за власть.

– Я кое-что слышал о тех событиях. Жаль людей, они-то не виноваты. – Прошину совсем поплохело в гостях у кастелянши. И домой не вернешься. И в контору ехать нельзя. Да сейчас мужики и за стольник не повезут в центр! Вот беда. А о политике он вообще не любил говорить. Опасная эта штука, политика.

– Все, хватит! – Нина Андреевна встрепенулась, пора было действовать, осенние ночи не самые длинные. – Пойдем на кухню.

…Как у них прошла ночь? Сколько коньяка Прошин выпил перед тем, как забыл обо всем на свете, хорошем и плохом? Получили они друг от друга то, чего хотели, о чем мечтали еще в конторе за юбилейным столом? Ну уж это их личное дело. Хотя, судя по бравой походке Прошина утром, по его доброй, слегка отрешенной улыбке и хорошему настроению, ему все-таки в доме Андреевой понравилось: видимо, не так долго они говорили о политике.

А что тут плохого? Денег он не истратил ни рубля, коньяк у нее действительно был отличным, хозяйкой она оказалась не жадной, зачем зря говорить, а уж женщиной – просто класс. Может быть, оно так и должно быть. Женщина, прощающаяся со своим бабьим летом, но еще не простившаяся с ним, видимо, такой и должна быть. Какой? Сергей аж рыкнул от счастья, входя в метро и вспоминая прошедшую ночь – вот какой она была женщиной.

Уснул он как раз в тот момент, когда проснулась Нина Ивановна. Спешить ей было некуда. Она все сделала вчера днем, теперь ей можно было спокойно отдохнуть хотя бы до обеда, как и договорилась она со своим непосредственным начальником.

Девять часов утра. Вчерашний ночной ветер не зря трепал деревья. Из форточки тянуло холодом.

– А нам все равно! А нам все равно! – пропела она и глянула на себя в зеркало. – У, кошка драная! Не стыдно тебе? сказала ехидным голосом и погнала, погнала себя: – А ну марш в ванную, делом пора заниматься.

В пятьдесят шестом году погиб ее отец и умерла бабушка. Еще через десять лет Нина Андреева завалила экзамены в институт, затем, чтобы «не вогнать в гроб маму», села за учебники, поступила-таки в МИСИ, старательно училась там полтора года. На этом ее терпение кончилось, она вышла замуж за сына маминых знакомых, бросила учебу, хотя явного повода не ходить в институт еще не было. Он появился через два года. «Я наконец-то беременна!» – радостно заявила она сначала мужу, а потом и матери, которой почему-то показалось, что это к счастью, что дочь, став матерью, повзрослеет, восстановится в институте.

Но мечты ее не сбылись. Через три года после рождения сына Нина Ивановна развелась с мужем по непонятным для всех друзей и родных причинам и первый и единственный раз пришла, взрослая, к матери с просьбой. Мать уже несколько лет была на пенсии, могла бы работать, да пошаливало сердце, подкосила ее смерть мужа. Она выслушала дочь, не выдержала, всплакнула: «Если бы ты окончила институт, выучила бы язык, какая у тебя сейчас была бы работа!» – «Мама, я, может быть, еще три института окончу и пять языков выучу. Потом. Но сейчас мне нужна стабильная, хорошо оплачиваемая работа», – сказала дочь, и мать тут же позвонила приятелю мужа, который с отцом Нины еще Днепрогэс строил… Он ее успокоил, она ему передала слова дочери, впрочем, не веря в то, что дочь, лентяйка еще та, когда-нибудь будет учиться. Через три месяца после этого разговора Андреева-младшая получила свою трудовую книжку в конторе, где и работала по сию пору, сменив два здания, но не должность.

Приняли ее в конторе великолепно. Через три года она без высшего образования и без знания языка попала в одну из стран социалистического лагеря, отработала там по своему же профилю, кастеляншей, три года, вернулась в Москву королевой, точнее сказать, принцессой. В королевы ей пройти так и не удалось. А еще через два года умерла мать, а затем и приятель отца, куда-то делись и другие хорошие люди. И больше у Нины Андреевой заграничных длительных командировок не было, хотя в Болгарию, на время отпуска, она ездила часто.

К этому же времени сын ее, школьник, серьезно заболел морем. Где он подхватил эту неизлечимую и странную для москвича болезнь, она так и не выяснила. И мороки с ним у нее хватало.

С годами Нина Ивановна укрепилась в конторе. Общительная и активная, она постоянно избиралась в какие-нибудь бюро и комитеты, была на виду, ее ценили и уважали. Ей нравилось быть в центре внимания.

Учеба сына и его «морская болезнь» вскоре увлекли и ее. Бывший муж алименты платил вовремя и хорошие. Даже гонорары со всех научных публикаций просчитывал в точности и отчислял соответствующий процент сыну. Впрочем, он частенько бывал в командировках, а вот командировочные-то денежки она с него содрать никак не могла, хотя и хотела, как мать, очень любящая сына и собирающая ему средства на жизнь.

– Фу ты, заело! – воскликнула вслух Нина Ивановна, выходя из ванной. – Хватит о прошлом думать. Дел и без того невпроворот.

В два часа дня она вошла в кабинет заместителя генерального директора по хозяйственной части и доложила ему о проделанной в выходные дни работе. Он похвалил ее, спросил о делах сына, порадовался за него. Александр Андреев получил должность капитана третьего ранга, теперь у него свой кабинет и прекрасная возможность попасть в академию.

– Он хорошо идет, молодец! – сказал Григорий Воробьев, единственная ее здесь опора, очень надежная.

– Только кабинет у него пустой, ни стола, ни стульев, ничего нет, – вздохнула Нина Ивановна по-бабьи.

– У нас этого добра навалом, тебе ли не знать? Отправила бы ему, – сказал Воробьев. – Все равно придется все рубить да на свалку свозить. Подбери хорошую мебель, хоть из моего кабинета, и отправь ему. Все в дело пойдет. Выпиши на себя, я подпишу, цены-то – стол двухтумбовый сто рублей, полторы бутылки «Гжелки».

– Спасибо, Григорий Иванович! Вы мне так помогаете…

Она посмотрела на него и потупила взор, не сдержалась, застеснялась, устыдилась. Он был на два года старше ее, он был единственным мужчиной, за которым она пошла бы не только в огонь и в воду, но и замуж на всю жизнь. Но он был женат, имел прекрасного сына, готовился к его свадьбе. Никаких иллюзий. Он свято хранил в душе память об отцах, ее и своем, и дружбу нарушать не хотел ничем. Он любил жену, был из лебединого рода-племени, этакий крупный, крепкий, без единого седого волоса, спокойный человек, не так давно отметивший пятидесятилетие. Нина Андреева не в его вкусе. И любая другая женщина. Он мог им только помогать, если в этом была нужда и необходимость.

– Спасибо, Григорий Иванович, спасибо, Гриша! – сказала она и вышла из кабинета.

Спустилась на лифте на первый этаж, оказалась в холле и первым делом скомандовала охраннику Дазмиру:

– Не спи, замерзнешь! Николай, поставь ему распорки в глаза, чтобы не закрывались. Ну и охраннички пошли, прямо детский сад.

– Будет сделано, Нина Ивановна! – Касьминов давно привык к ее приколам, но новый охранник Дазмир, дед маленькой плаксивой внучки, заметно сконфузился.

– Так, а это что такое?! Почему на рабочем месте, на посту, лишние предметы? Газеты какие-то!

– Уберем, Нина Ивановна! – Касьминов подошел к ней и тихо сказал: – Вечером мы останемся с Петром, он сегодня вместо Валентина дежурит. Все сделаем в лучшем виде. А если спиртику нацедите, сделаем еще лучше.

– Об этом мог бы и не говорить! – Она улыбнулась, повернулась, и охранники ахнули: вырез у нее на спине был гораздо ниже талии.

Андреева оголенной спиной своей почувствовала мужицкий восторг и пошла по коридору походкой нестриженой афганской борзой: «я женщина, идиоты, меня любить надо», – читали в ее гордой поступи встревоженные женским откровением Николай и Дазмир. Но вот в чем беда-то: любить ее никто из них, из охранников, вообще не собирался, хотя спина и голая нога, вырывавшаяся из разреза черного платья, будоражили бывшего майора и бывшего подполковника.

Дазмир Осепайшвили, грузин, десантник, имя получил совсем невоенное, потому что родился ровно десять лет спустя после Великой Победы. Отцу его, железнодорожнику, часто бросались в глаза надписи вдоль железных дорог, сложенные из побеленных кирпичей: «СЛАВА КПСС!», «ДА ЗДРАВСТВУТ МИР!», «МИРУ МИР!» и др. Одна надпись ему так понравилась, что он решил назвать своего сына Дазмир, то есть Да Здравствует Мир, Да З Мир.

Сын его, прекрасный спортсмен, борец-вольник, стал военным человеком, не доверяя, видимо, лозунгам, их всесильности и долговечности, хотя, надо сказать, что имя его ему нравилось, и он часто говорил о происхождении своего имени друзьям. Друзей у него тогда было много. Он окончил военное училище ВДВ, служил достойно. Отцу за него краснеть не приходилось. И друзьям тоже. Но друзей с годами становилось все меньше. Знакомых, даже приятелей – больше. И, видимо, не зря некоторые люди считают, что имя дается человеку не забавы ради, что с годами человек и имя сливаются в некое духовное целое, обретают некую взаимозависимость, внутреннюю связь. Ты без меня никуда, и я без тебя никуда. Так или иначе, но, постреляв, побегав, попрыгав в разных горячих точках, чуть не получив Героя (ордена у него были), Дазмир устал воевать за мир, и как только подвернулся случай, уволился из армии. К тому времени вдоль железнодорожных полотен огромной страны и его родной Грузии увидеть буквы, давшие ему имя, было практически невозможно. Слова и буквы исчезли, и не только время было тому причиной. Дазмир остался жить-поживать да внуков и внучек воспитывать. Да в охране подрабатывать. Любой случайный собеседник при первой же встрече сказал бы о нем: это очень мирный человек, Дазмир. Он, конечно, не кричит, по природе молчаливый, на каждом перекрестке: «Да здравствует мир!», но ясно по его глубокому взгляду, по спокойным, взвешенным движениям, что ему очень хочется мира, что ему вполне хватает того, что у него есть. А если у него чего не хватает, то он устраивается в контору охранником и добывает себе мирным путем то, чего ему не хватает. Очень упрямая философия жизни очень сильных людей, борцов, бойцов, воинов, уставших воевать.

На гражданке он занимался разными делами. Но оказалось, что работать тренером не очень мирно, охранять рынок – совсем не мирно, даже разгружать обыкновенную картошку в Москве стало делом не мирным. Завалились однажды на базу люди в масках и давай туда-сюда мешки тягать да по сторонам их швырять. Тренированные ребятки, хотя и закрепощенные заметно, закованные. Для мирной борьбы уже не пригодные. Один великий тренер так говорил Дазмиру о подобных качках: «Кувалды они, понимаешь? Сила есть – ума не надо, понимаешь?» А чего ж тут не понять? По наводке работали ребятки, точно знали, что именно в этом вагоне есть мешок с наркотой. Хорошо, что тот вагон разгружала не бригада Дазмира – затаскали бы… В общем, не нашел Дазмир за несколько лет на гражданке мирной спокойной работы. А когда стало ясно, что без работы его внукам и внучкам жить не очень-то весело в Москве-столице, он в контору пришел работать, в охрану. Нельзя сказать, что здесь он обрел свое счастье, нет. Оно где-то в другом месте обитало, дазмирово счастье. Но тишина ему нравилась, и люди – сотрудники и охранники. Только вот, Нина Ивановна, чего-то очень нужного и важного недополучившая от жизни, доставала его частенько своим голосом. Зачем шумишь, зачем не даешь Дазмиру насладиться душевным миром, женщина?

Дазмир дождался вечера, попрощался с охранниками и в десятом часу ушел домой. Жил он неподалеку от Проспекта Мира.

В десять часов вечера пришел на объект Сергей Прошин, не очень, надо заметить, довольный, будто бы не выспавшийся. Втроем они вынесли со склада три мягких кресла, четыре почти новых стула, аккуратный столик, двухтумбовый стол, еще не старый холодильник, три телефонный аппарата, два книжных и один платяной шкаф… Что нужно было увязать, упаковать – увязали, упаковали, загрузили в грузовичок. Нина Ивановна демонстративно показала всем накладную, села рядом с водителем и махнула охранникам рукой. Спиртику она им оставила, вот только плохо, что Сергея Прошина у них забрала, уехал он с ней на вокзал в качестве помощника-приказчика.

– Хороший кабинет она сыну отправила, – сказал с некоторой завистью Касьминов.

– Пусть служит, – вздохнул Петр Польский, у которого старший сын тоже скоро служить начнет, а вот сможет ли отец ему такой кабинет по дешевке организовать в часть – вопрос!

– Давай ужин готовить. – Касьминов потер ладони и пошел в комнату отдыха.

На вокзале машину с кабинетной мебелью сына Андреевой ожидали три крепких парня. Двое из них работали в конторе, в гараже. Третьего Прошин не знал. Вчетвером они быстро загрузили мебель в контейнер, не перетрудились. Но Сергей возвращался домой злой. Противно. Командирский голос Андреевой, этакая барская спесь, приколы с секс-начинкой, оскальный наглый хохоток молодых парней, которые были не старше ее сына, похмельная усталость, бессонная ночь, прерывный отдых днем (телефонные звонки достали!) и базар-вокзал после загрузки вывели его из себя. Странная все-таки ситуация. Она им в матери годится, а они с ней, как с девочкой. И она туда же. Шутит вроде бы, а в шутках этих, почти деревенских, частушечных, не то намек, не то предложение, не то жуткая невостребованная похоть. Почему они при этом с ней еще и на «вы», да по имени-отчеству?

– Нина Ивановна, угостили бы?

– Угощают дома, а не на улице. На улице подают.

– А мы не откажемся и дома угоститься, пригласите – пойдем.

– Сразу все или по одному?

– А это как прикажите, можем и по одному, ха-ха!

– Ой, что вы можете! Карбюраторы разбирать вы можете…

– Мы можем и еще кое-что…

– А что это ты все мы да мы, ты за себя говори! Вместе-то вы герои, а как один останешься, так глаза в пол, а инструмент на полшестого.

– Это как сказать.

Они шли в метро тесной группой и болтали громко, как подвыпившие первокурсники. Сергей Прошин шел чуть сзади и понять не мог, всерьез они шутят или в шутку о серьезном говорят.

– Ой, держите меня, еще один сексуальный чемпион появился. Видала я таких.

– Обижаете, Нина Ивановна, я требую сатисфакции.

– Сатисфактор мне нашелся!

– Мне на переход, – буркнул Прошин. – До свиданья, – сказал всем и пошел по лестнице наверх, даже не глянув на Нину Ивановну, которая успела крикнуть ему: «Спасибо, Сергей!» Голос у нее был дерзкий, со смешинкой. Он отсчитал десять ступенек и услышал внизу ее нахальный смех.

«Фу ты, – выругался про себя бывший майор. – А я, дурак, с этой бабищей ночь провел. Лучше бы к Светке съездил. Подумаешь, две-три сотни потратил бы на водку, вино да конфеты с фруктами. Ну три с половиной, максимум. Фрукты-овощи еще недорогие».

Людей в метро много, вечный час пик в метро в последние годы. И все деловые носятся, вредные. Хотя злых людей совсем мало. Много просто спешащих куда-то и не заботящихся в своей спешке о масках, о выражениях глаз. Им всем хочется поскорее приехать домой – это желание написано в несложных иероглифах их лиц. Люди стараются всех опередить, войти первыми в вагон, сесть или хотя бы уж встать поудобнее. Трудно ездить в метро человеку, которому некуда спешить да к тому же совсем не злому. Да к тому же охраннику, да вдобавок бывшему майору. Слева врежет кто-нибудь локтем, справа пивным перегаром обдадут, сзади юнец со своей юньчихой тараторит, мешает сосредоточиться, успокоиться. А то еще бабка какая-нибудь встанет рядом с грязными сумками, загрустит перед глазами, маленькая, с трудом дотягивающаяся до высокой блестящей ручки. И шатается она от неровностей дороги, жмется то к мужику слева, то к Прошину, злость его качает, будто люльку. Но это же не люлька, это живой человек, Прошин стоит. Хоть бы место тебе кто-нибудь уступил, хоть бы эта герла с буферами десятого номера, между которыми покоится желтого цвета тяжелый медальон, встала. Эт-того еще не хватало! Нищие вошли. Подайте, подайте. Да вы что сегодня, с цепи сорвались или план не выполнили квартальный? Или пятилетку в три года решили выполнить? Подайте, подайте! Правильно Нина Ивановна говорит, всем подавать не успеешь скидавать. Разозлился совсем Прошин, думать стал невпопад. Причем тут в самом деле эта Нина Ивановна, в постели просто Нина? Тут же нищие идут по переполненному вагону, не мешай им. Подавать не хочешь, хоть не мешай. И не осуждай. Бабушка права была. Ты же не знаешь, почему эта красивая хохлушка, красивая даже в хламиде своей не драной, толкающая перед собой коляску с тридцатилетним парнем, усатым, суровым на вид, с обрубками ног, дошла до жизни такой – просяще-молящей? Уступи им дорогу, прижмись к старухе с грязными сумками или к молодой спине – ничего не случится ни с той, ни с другой. И молчи. Сопи в две дырки. Кто хочет – подаст. Кто не поверит – опустит глаза стыдливо. Люди дают на всякий случай. А вдруг? И не озлобляй ты себя, мирный, спокойный человек.

Нет, все не так. И те и другие нищие: кто берет и кто дает. Нищие. Одни сами не в состоянии жить по-человечески, то есть, жить, зарабатывая себе на жизнь, и уже потому они нищие. А другие потому нищие, что помогают нищим жить по-нищенски. Чего тут думать? Зачем разводить нищету? Дайте людям дело, «чтобы сердце пело», да душа радовалась заработанному рублю. Дайте! А кто будет давать-то? Сам еле-еле нашел работу хорошую. Между прочим, еще и непонятно, почему Чагов так озаботился судьбой Прошина. А то бы… ну где он такую работу нашел бы? У него в Москве людей нет. К теще обращаться по этому поводу он не стал бы никогда.

Да дайте выйти-то!

Наконец-то «Чистые пруды», мудрый памятник Грибоедову, справа-слева вонючая бомжа с глазами, как у рыбы-плотвы, еще живой, но уже понявшей, что воли ей век не видать, то есть воды речной ей не видать, и век-то ее будет короток…

По Чистопрудному бульвару шел Сергей Прошин, на стайки студентов посматривал, на работу «бульвароводов», наводивших на зеленом кольце Москвы новую косметику. Хорошая психотерапия. Злость стала быстро затихать.

«Что это я разозлился, как ревнивый пацан? – подумал он, сразу за гордой спиной Грибоедова. – Кто мне она, эта костлявая селедка старого посола?»

И то верно. Так бы сразу и нужно было. А то испсиховался весь в метро, все ему мешают, было бы из-за кого переживать. Баба она, конечно, знойная, темпераментная, хоть и на излете. И любит это дело до жути и не стесняется своей любви. А чего ей стесняться, если, во-первых, всегда хочется, а во-вторых, привыкла она. Любимая жена Прошина, царство ей небесное и земля пухом, тоже любила поласкаться с любимым мужем. Даром они ночное время не теряли. Сергей, как и любой, удачно женившийся мужик, офицер он или нет, неважно, привык к этому делу и отвыкать от него не хотел. Хотя бы по причине поддержания жизненного тонуса. Не раз он слышал от людей, знатоков, например, от врачей и спортсменов, что резко бросать так называемые вредные привычки опасно. А тут такое жизненно важное дело бросать! Да разве можно?! Сергей был благодарен Чагову за своевременную помощь. Сам-то он хоть и понимал, что бросать опасно для здоровья, но никогда бы не решился, скажем, встать у того же Грибоедова с табличкой на груди: «Я бросать не хочу. Подходите, будем знакомиться». Или сделать какой-нибудь иной шаг в данном направлении. Стеснительный он человек, не хамоватый. Чагова ему и впрямь было за что благодарить.

Другое дело, накладные расходы, о которых думал Сергей Прошин всякий раз, когда собирался зайти на вечерок к протеже бывшего полковника – Светлане. Сама-то она ничего от него не требовала и не просила, тактичная женщина, иной раз даже ругала его по-доброму: «Ну зачем ты водку-то принес, чудак? С прошлого раза осталась». Но пусть уж лучше так поругивает, чем подумает о нем нехорошее. Он же офицер, майор. Трудно, что ли, зайти по пути к ней в магазин, купить бутылку водки, вина «Арбатского», шоколадку да каких-нибудь фруктов? Двести – двести пятьдесят рублей он смело тратил на это дело. Иной раз они с ней в театр ходили. Это стоило дороже, но что же они, животные какие-нибудь, или она уродина, или неприятно с ней на людях показаться? Все как раз наоборот. И между прочим, иногда она сама покупала билеты, и если уж мелочиться по-крупному, то закуска у нее всегда была очень приличная, не скупилась она, встречала гостя, как и положено, как привыкла встречать гостей – щедро. Вообще, она была женщиной хорошей. Ходил он к ней с удовольствием в среднем 1,5–2 раза в неделю. На круг, то есть в месяц, почти восемь раз. Или в переводе на рубли что-то около полутора тысяч. Сумма-то небольшая, но если говорить откровенно, то 1,5–2 раза в неделю было маловато. Сергей Прошин чувствовал это, хотел увеличить количество посещений до 2,5–3 раз в неделю, зная, что добрая хозяйка была бы этому только рада. Более того, однажды в какой-то газете он прочитал, что для здоровья лучше всего общаться с женщиной четыре раза в неделю. То есть, как ни крути, а это что-то около 3,5 тысяч рублей в месяц. Или около 42 тысяч рублей в год. А если учесть, что Прошин в течение последних нескольких лет до этой цифры явно не дотягивал, а именно, недополучал приличной дозы полезного для здоровья тестостерона, то можно было спокойно доводить эту цифру до 50 тысяч рублей в год, до пяти раз в неделю. Но для этого ему нужно было уволиться либо из банка, либо из конторы. А сделать это он не мог, хотя бы потому, что в подобном случае 50 тысяч рублей ему просто неоткуда было бы брать. Сейчас-то у него такая возможность была, зачем зря говорить, и для своего личного здоровья он бы денег не пожалел. Но у него катастрофически не хватало времени. Какой-то замкнутый круг. Хочешь быть здоровым – и не получается никак.

Но… 50 тысяч рублей в год! «Ни хрена себе! – вдруг подумал, чему-то улыбаясь, Сергей. – Кругленькая цифра. Между прочим, это по минимуму. А если, например, в праздник захочется винца получше купить или коньячку, то… И чего я, дуралей, злился на Нину Ивановну?»

Действительно, дуралей! Она и встретила его, и коньячком угостила, и услаждала всю ночь так, будто в последний раз, будто поутру он улетал в другую галактику. Чего злиться? Столько денег сберег из личного бюджета и при этом поздоровел на целую ночь.

– Ну ты, тезка, даешь! – прервал его добродушные мысли Сергей Воронков. – Своих не узнаешь?! Начальником всех ЧОПов страны, что ли, стал?

– Привет, Серега! Ты как здесь оказался?

– Из библиотеки иду. Люблю здесь бродить. Ну, как вы там в своей дурдомовской дыре?

Прошин коротко рассказал о делах конторы. Из реплик Воронкова он бы мог понять, что тот в курсе многих событий и в ЧОПе, и в конторе, но почему-то реплики бывшего контрразведчика не всколыхнули воображение бывшего разведчика.

– А у тебя как? – спросил он нехотя.

– Книгу пишу…

– Все свою формулу человека сочиняешь?

– Нет. Это прошло. Это ошибка. Слава богу, что я на своих ошибках учусь. Не то что некоторые дебилы типа вашего Бакулы.

– Работаешь где-нибудь?

– Я же тебе говорю – книгу пишу. – Воронков, видимо, хотел поговорить о своей задумке, но понял, что встретил не того собеседника. – Да вот на Дальний Восток собираюсь.

– Работа?

– Служба, служба, знаешь ли.

– Ты же уволился.

– Таких, как я, совсем не увольняют. Нас уволить нельзя.

– Так ты что, опять в армии?

– Кто тебе сказал?

– Ты же говоришь, служба!

– Служба – понятие объемное, понимаешь?

– Темнила ты, – сказал Сергей Прошин и посмотрел на часы.

– Товарищ, товарищ, куда так быстро шпаришь, торопишься скорее помереть, – продекламировал Воронков и уже голосом нормальным добавил: – Не обижайся, настроение у меня сегодня такое. Будь здоров! И привет от меня лично Нине Ивановне Андреевой!

– Будь здоров. – Прошин чуть не вздрогнул и спросил: – А почему ей-то?

– Сам знаешь. Почему бы не передать привет женщине, которая дает, а? – Воронков уже сделал шаг вперед, за спину Прошина: – Стулья, столы, шкафы, ха! Цвет русской армии! Пока, Серега!

– Пока!

Прошин медленно пошел вдоль бордюра по асфальтовой дорожке, удивляясь: «Откуда он все знает? Ну и разведка у нас! Били ее, били, не убили». На Покровских воротах купил пива, сунул бутылку во внутренний карман куртки и пошел дальше, домой.

Глава четвертая СОКРАЩЕНИЕ

Зима 1999–2000 года была для охранников конторы великолепной. Сразу после Нового года им еще чуток прибавили к окладам, служба их, привыкших, не тяготила, сводки с очередной чеченской войны почти не волновали, хотя бы потому, что ни у кого из охранников не было ни сыновей, ни родственников, ни друзей там. Знакомые, может быть, и воевали в Чечне, но дальние знакомые, шапошные. Их, конечно, тоже было жаль, всех жаль, кто там воевал, но…

У Бакулина появилась возможность дополнительного заработка, пусть и небольшого, и он, естественно, воспользовался случаем, развил бурную деятельность в своем ЖЭКе, наладив круглосуточное дежурство в микрорайоне. Московское правительство выделяло на эти нужды некоторые средства, и Бакулин этому очень радовался. Опытный в решении всевозможных оргвопросов, он все делал в своем кабинете, то есть в комнате отдыха охранников, что, естественно, нервировало его подчиненных, привыкших к спокойному отдыху, без начальственной болтовни Бакулина по телефону.

Великолепная зима добрела до масленицы, после которой в русских деревнях, да и не только в них хорошо пошли в ход, на стол, соленья, а также моченые фрукты-овощи и всевозможные шутки о том, как, что, кого и где выгодно мочить. В городах тема мочиловки тоже прорабатывалась на разных социальных параллелях и вертикалях. Решалась эта проблема и в несчастной Чечне. Решалась жестко, по-военному, по-солдатски. Мочили там друг друга люди и по злобе, и от страха (не я – так меня), стараясь злобу свою перекрасить в этакие героические тона, а страх в себе задавить, раздавить, как надоедливого комара. И с тем, и с другим солдаты той и другой стороны справлялись. Но лишь в малой степени, о чем косвенным образом говорили все без исключения СМИ, каждое издание на свой лад трезвонило о тяжелой для обеих сторон войне, чего скрыть было нельзя. Скрыть войну не могли, будь она неладна. Она продолжалась почему-то. И никому в ней не удавалось победить. Мочить, пусть и не в сортирах, мочили – как те, так и другие. Это было. Об этом писали, говорили, вещали. Но побеждать не побеждали. И не хотели понять этого. Ни СМИ, ни те, кто стоит над ними, ни военачальники. Служба у них такая. Приказано мочить, значит, надо мочить. А вот победить официально им никто не приказывал… А может быть, кто-то и приказывал, да не очень громко.

Дано им было на юге зимнее, неплохое время для ведения войн в Восточной Европе. Мочите зимой. Как в давнюю старину любили народы этого региона земного шара воевать друг с другом. Очень хорошее, надо признаться, время для лихих забав. Весенне-летне-зимние работы завершились именно мочением антоновки и солением капусты. Реки, эти шоссейные магистрали древности замерзали, льдом покрывались, можно ходить по ним друг к другу с дружинами и рубиться насмерть, удаль молодецкую показывать, буйные пары выпускать. Победителям – награда немалая, побежденным – горе-печаль-забота, как бы дожить до весны, до сморчков, до щавеля, погибшим – вечная тишина. Чем-то эти зимние войны были полезны, а то и необходимы.

В конце апреля – начале мая 2000 года положение в охране совсем стабилизировалось, можно сказать, райская жизнь началась, хоть и хлопотная. Уже в начале мая охранники стали отдавать друг другу по паре смен. Оно и понятно. Земля прогрелась, пора пришла заниматься огородами, не своими, так родительскими, и как-то само собой эти весенние заботы отодвинули на второй, а то и на третий план чеченские разговоры среди охранников.

И вдруг однажды Бакулин всех огорошил. Вернувшись под вечер из ЧОПа в непривычно подавленном состоянии, он сказал:

– Плохие новости. Скоро нас сменят.

У него был такой подавленный взгляд, что ему поверили и Польский, и Прошин, и Филимонов.

– За что, Иваныч?! – воскликнул Петр Иосифович. – Ни одного замечания, ни одного серьезного прокола за все годы службы. Что же делать, честно говоря?! Может, Чагову позвонить? У него с генералом связь.

– Чагов тут не помощник. А к генералу и я могу обратиться. Бесполезно. В ЧОПе новый возрастной ценз установили для таких, как наша, контор. Сорок лет.

– Ого! У нас только Димка останется да ты?

– А я-то почему? Чего мелешь?

– Ты же начальник. Тебе на посту не стоять. А для солидности возраст лучше.

– Меня тоже метелкой вон. Предложили объект, но хуже. Не пойду, не маленький.

– Вот тебе и весна-красна.

– А кто же эту хренотень придумал, Федор Иванович? – поинтересовался Прошин.

– Местное новое начальство, молодняк, – негромко ответил Бакулин и непроизвольно осмотрелся. – Для них ремонт сделают, они въедут в чистенькие помещения, нас всех под метелку, молодых на пост. Ладно, хватит об этом. Идите по одному в комнату отдыха, деньги получайте.

– И когда же нам отсюда выметаться? – спросил Филимонов.

– Месяца два протянем. А то и меньше.

И началось у охранников суровое лето двухтысячного года. У всех без исключения, кроме, естественно, молодого Димки. Ему-то было хорошо. Он знал, что с уходом стариков станет начальником смены, а это, как ни считай, плюс двенадцать-пятнадцать процентов к окладу. А там, смотришь, и начальником объекта могут поставить, как самого здесь опытного. Разговор с родственником у него на эту тему был. Ну и что с того, что он всего лишь сержантом срочную службу закончил. Министры обороны тоже из гражданских бывают. Дело не в этом. Главное, чтобы работу свою знал. А он ее знает. И вид у него не то, что у этих старперов, полысевших, поседевших, осевших. На них по утрам без слез смотреть нельзя. Лица опухшие, походка тюленья, голоса как из колодца. Охраннички! Сидели бы на дачах, пенсию бы подсчитывали да молодым людям жить не мешали. Выстроились один к одному: 44, 46, 47, 50, 51, 52, 53 года. И все мечтают здесь до девяносто лет штаны протирать казенные. Привыкли на казенном жить.

Димка на вид куда лучше. Высокий, сильный, элегантно-вяловатый, ровно настолько вяловатый, чтобы любой, даже молодой, шустрый, завистливый и задиристый, мог легко понять, что за флегматичными движениями этого русака кроется взрывная мощь и даже некая диковатость, столь необходимая, например, в дискотечной драке, где важно, кроме всего прочего, напугать всех… На дискотеках Димка давно уже не бывал. Он вернулся из армии в девяносто третьем, поступил в автодорожный институт, учился неплохо, но безденежье доконало его, и он рванул в малый бизнес, забросил учебу. Да, неопытный, прокололся и пошел на поклон к родственнику, брату отца, погибшего в Афгане в год Московской Олимпиады, когда Димке всего-то и было семь лет от роду.

Родственник встретил его хорошо, первым делом, правда, пожурил за то, что так поздно явился к нему. Димка уже понимал, что, даже оправдываясь, нельзя раскрывать все карты и не стал вспоминать давнюю ссору отца с братом. «Ты тут штаны в штабах протираешь, дальше Московской области за пятнадцать лет службы носа не казал, в частях только с инспекционными поездками бывал, гонор там свой показывал. А туда же – мы офицеры, цвет Советской армии. Прогнать бы вас всех через боевые батальоны да полки, проверить в конкретном деле». Это было за несколько месяцев до того грустного дня, когда отец по доброй воле отправился в Афганистан после первого там ранения. Его старший брат (они были погодки) в тот дачный вечер Девятого мая не сдержался, дал волю чувствам. Они крепко разругались.

«Зачем ты так с ним? Он же не виноват, что у него в Москве служба пошла? Вы же родные братья», – сказала мать Димки его отцу уже дома, в Люберцах.

«У нас с ним ничего общего никогда не было, кроме родителей. Он всегда был приспособленцем, деятелем, а не… Ты бы слышала, с каким пафосом он выступал на школьных собраниях. Мне было стыдно за его слова, за фальшь, которая шла от него. Карьерист. Даже женился ради карьеры на генеральской дочке. И Милка, которую он любил, которая его любила, аборт сделала и после этого так и не родила. Ты ее не знаешь. Жизнь бабе загубил, деляга хренов. А ты чего слушаешь взрослые разговоры – марш спать!»

В свинцовом гробу похоронили Димкиного отца в восьмидесятом, ровно через пятнадцать месяцев после того сердитого: «Марш спать!»

Дядя Женя плакал на могиле, как ребенок, удивляя всех, кто знал его, человека не плаксивого, толстокожего. Помогал он им все эти годы искренно и безоглядно. Димкина мать принимала помощь с покорной головой, и сыну эта покорность не нравилась, хотя с годами он, к своему удивлению, стал находить черты характера, которые его отец ненавидел. Димка был больше племянником дяди, чем сыном своего отца. После школы наотрез отказался поступать в престижное военное училище, чем очень обрадовал мать. Дядя Женя предложил ему помощь другую, у него везде были свои люди.

«Хочешь, я поговорю кое с кем, например, в МАДИ, помогут тебе, подготовят, дела знакомые», – сказал он на кладбище племяннику в день рождения отца. Но Димка отказался, провалил экзамены, полгода слонялся без дела, а в мае был призван в армию. Служил под Москвой. Солдатиком, а затем сержантом он был неплохим. Но в военное училище и в этот раз поступать отказался.

Девяностые годы, волнительные, волнующие, сумбурные, нахрапистые, обманные, были для Димки Горбова своего рода трудно проходимой болотистой чащей. Он шел по ней напролом, как молодой лось. Плохого людям старался не делать, вспоминая отца, и с дядей Женей встречался не часто. А тот несколько последних лет занимал генеральскую должность и ждал большую звезду на погоны.

Важный, неспешный в движениях и в голосе, уверенный и гордый, он, пожурив племянника, усадил его за большой дубовый стол в пятнадцатиметровой кухне, сел напротив, поставил на стол бутылку «Наполеона», вазу с шоколадными конфетами, две рюмки, вздохнул, повторил вошедшей дочери: «Меня нет дома. Лучше поставь телефоны на автоответчик. Главный телефон у меня с собой, не волнуйся. Остальные подождут. Не мешай нам, потом поговоришь с братиком» – и напомнил рюмки.

Дочь фыркнула, закрыла за собой дверь.

– Давай, Дмитрий Иванович, помянем моего родненького братика, – совершенно неожиданным нежным голосом сказал дядя Женя и, покачав головой, продолжил уже строже. – Он действительно был настоящим боевым офицером. И абсолютно верно называл нас военными чиновниками. Да, я всего лишь военный чиновник. Разница большая, понимаешь?

Дмитрий промолчал.

– Думаешь, не знаю, почему ты все эти годы сторонился меня? Знаю. Молчи. И скажу прямо, одобряю твое поведение. Да. И брата своего ценю. И жалею его. Но, Дмитрий, слушай меня внимательно, я ни о чем не жалею. Он поступал в жизни абсолютно верно, как и должен был поступать – жить и служить, как настоящий русский офицер. Но и я – вот в чем суть! – жил и живу правильно, как хороший военный чиновник. Пусть земля ему будет пухом.

Они выпили коньяк по-русски, залпом. И даже не крякнули от удовольствия – какое же тут удовольствие, поминальная рюмка.

– Он меня не понимал. Да и я в те годы его не понимал. К сожалению. Но если ты сейчас поймешь то, чего мы не понимали в те годы, тебе жить будет проще, поверь мне. Давай еще по рюмочке за встречу, и рассказывай о себе все, о маме. Говори все, не скрывая. Советую тебе. Мы не дамочки на ответственном приеме.

Димка рассказал все, как есть. В том числе о своем долге в четыре тысячи долларов и о счетчике, на который друзья поставят его в понедельник.

– Вера об этом знает? – спросил дядя Женя.

– Нет. Я сам. У нее сердце слабое. Я несколько раз ходил на Курский вокзал по ночам, но понял, что там такую сумму не заработаешь. Очереди. Офицеров много. Даже подполковники приходят. Грузят. По ночам. А у нас товар пропал. В Туле фуру видели, у меня там друг, служили вместе. Водилы у него ночевали. До нас фура не дошла. А я под этот товар семь тысяч занял. Три уже отдал, были у меня.

– Не твое это дело, Димка, не твое, – вздохнул дядя Женя. – Не наше. У нас в роду кого только не было. Но ни купцов, ни продавцов. Только покупатели. Это же наука. Ты спортом занимаешься?

– Форму держу. Но после вокзала не до спортзала что-то.

– А стрелять еще не разучился?

– Думаю, нет. Но негде же стрелять, дядя Женя! Я это дело с детства люблю, сами знаете.

Непонятно, куда гнул брат отца, но по тону его можно было понять, что он не оставит племянника в беде.

– А вообще, какие у тебя планы на жизнь? Я имею в виду стратегические, а не этот счетчик.

– Хочу восстановиться в институте, перевестись на вечернее отделение. С деканом разговаривал. Он тоже из бывших военных. Говорит, что дело это не безнадежное.

– Так, Дмитрий, работу я тебе найду. Долларов на триста в месяц, пока. Долг мы твоим, не знаю, как их назвать поточнее, отдадим. Я одолжу тебе беспроцентно эти деньги на два года. Только никому об этом ни слова. Ни Вере, ни моим. Понял? Эту проблему мы решили. Но я ставлю перед тобой условие: учеба! Институт у тебя неплохой. Ты его должен закончить.

– Спасибо, дядя Женя! Я все сделаю. И долг вам через два года верну. Может быть, и раньше.

– Вот и договорились.

– А что за работа, дядя Женя?

– Охранником в ЧОП. Есть один неплохой объект. Но это пока. Чтобы выжить. Кроме этого, я хочу привлечь тебя к одной ответственной работе…

Об ответственной работе они говорили больше часа, причем почти шепотом. Дмитрий поначалу испугался, потом вспомнил, что у него черный пояс и первый разряд по самбо и стрельбе, что лет ему еще только двадцать пять, и осмелел, загорелся.

После того разговора прошел год. Все продвигалось точно по плану дяди Жени, правда, с должностью начальника смены вышла некоторая задержка. И грустная для пенсионеров-офицеров весть Бакулина его лично обрадовала. Между прочим, с долгом он рассчитывался быстрее, чем планировал, потому что заметный прибыток к его месячным поступлениям давало «одно ответственное дело», о котором он не говорил никому в охране, вообще никому.

В институте Димка встретился с классной девчонкой, долго думать не стал, женился и не разочаровался: тесть его уже двадцать лет мотался по загранкам, несмотря ни на какие перестройки и прочие передряги. Димкина жена была верна ему и не следила за его перемещениями по Москве, зная об «ответственной работе» только, что она у мужа есть, что эта работа приносит ему какие-то деньги, что она перспективна знакомствами с нужными и важными людьми.

Совсем недавно, две недели назад, дядя Женя настойчиво посоветовал Дмитрию активно заняться английским языком. Он намек понял, но, между прочим, в сутках всего двадцать четыре часа. А живет он с женой и матерью в Люберцах, а туда от Проспекта Мира около двух часов со всеми пересадками. А еще надо в институт, в спортзал, в тир, к бабенке левой надо – все-таки аспирантка престижного вуза… Такой деловорот, не до английского. Нет, сказал настойчиво дядя Женя, английским ты должен заниматься ежедневно. Умей распределять время. А он уже привык доверять своему дяде. Тот очень много знал. Например, он узнал о делах ЧОПа за несколько дней до Бакулина! И сказал об этом Димке. Тот приехал вечером за деньгами, через силу сделал удивленную гримасу, пожал плечами:

– Что вы плохо служите, зачем вас менять-то?